Взаперти

Город жил своей обычной, скучной жизнью — люди торопились домой с работы, женщины прогуливались со своими подругами по тротуарам, мужчины в дешёвых костюмах тащили портфели, полные бумаг, которые никто не прочитает. Никто не смотрел на них. Никто не видел высокого парня в тёмной одежде и девушку с бледным, заострившимся лицом, которая шла, не поднимая глаз, и считала шаги, повороты, адреса. Они были такими же серыми, как город, такими же незаметными, как трещины на асфальте, как облупившаяся краска на скамейках, как выцветшие объявления на столбах. Пугающая лёгкость, с которой убийца и его пленница сливались с толпой, не вызывая ни взгляда, ни подозрения, рождала собой эмоцию смятения в голове Сары. Она заставляла себя запоминать каждую деталь. Таблички на домах — Пэмбл-стрит, потом поворот на Элм, потом квартал частных домов, где за высокими заборами прятался обычный человеческий быт. Номера машин, припаркованных у обочины, их цвета, марки, царапины на бамперах. Лица прохожих — мужчина в синей куртке с пакетом из аптеки, женщина с коляской, подросток на скейте, проехавший так близко, что она почувствовала ветер от колёс. Брюнетка впитывала эти образы, как губка, складывала их в памяти, нумеровала, так, чтобы все точно отпечаталось в мозгу. Всё это могло пригодиться. Всё это могло стать ниточкой, за которую она потянет, если — когда — выберется. Но внутри, под слоем холодного, аналитического расчёта, пульсировало, надоедливо жужжало, как летний комар, другое: — «Глупая дура! Ты идёшь с ним добровольно, не крича, не вырываясь и не сопротивляясь. Ты просто идёшь, потому что в глубине души… не хочешь, чтобы кто-то вмешался?» — Мысль была мерзкой, липкой, как паутина. Она попыталась стряхнуть её, но та прилипла к сознанию, пульсировала в такт шагам, насмехалась и назойливо шептала где-то над ухом. — «Тебе интересно и страшно. Но интересно больше, чем страшно. Ты хочешь увидеть его изнутри. Заглянуть в его мир. Потому что это единственный шанс понять, как работает его мозг. И ты готова заплатить за это свободой, а может даже жизнью. Ведь жизнь ничего не стоит, верно?» Руки в карманах сами собой с треском сжались в кулак, ногти впились в ладони, давая собой ощутить знакомую, острую боль, якорь, который удерживал её в реальности, не давая утонуть в панике и смятении от того, что в её в венах вместо адреналина странное, почти сладкое предвкушение. Сара осознанно очертила для себя границу. Она — не жертва, а соучастница собственного похищения. Они свернули в переулок, потом во двор, потом в подъезд — не очень новый, но ощутимо дорогой. Парень набрал код в домофоне, и дверь открылась с мелодичным, вежливым, почти приветливым звоном. Консьерж в стеклянной будке даже не поднял головы — листал журнал, пил кофе из пластикового стаканчика. Сара мельком увидела его лицо — усталое, безразличное, принадлежащее человеку, который давно перестал замечать, кто входит и выходит. Лифт пах кожей и дорогим освежителем воздуха. Сладкий, приторный запах яблока и корицы смешивался с запахом парня — ментолом и кардамоном — и вбивался в нос, кружа голову. Они поднялись на третий этаж, прошли по коридору, где ковровое покрытие заглушало шаги, превращая их в мягкое, почти неслышное шуршание. Убийца достал ключи. Ключа было три — на массивном стальном кольце, похожем на связку тюремщика. Он открыл дверь. Два замка. Задвижка. Щелчки прозвучали гулко в тишине коридора. — Заходи, — грубо затолкнул он ее внутрь. Сара переступила порог, чуть запнувшись. Парень загородил собой выход, перекрывая поток света парадной. Темнота квартиры поглотила худощавую фигуру девушки, обхватывая ее силуэт своими мерзкими паучьми лапами. У неё мелькнула отчаянная мысль: рвануть обратно, выскочить в коридор, пока дверь не закрылась. Но Сара знала — он быстрее. И даже если она добежит до лифта, если выскочит на улицу, даже если закричит — старый консьерж не поднимет головы, ведь люди обычно не вмешиваются. Они боятся высунуть голову из телефона, журнала, из своей маленькой, безопасной жизни. Дверь захлопнулась с глухим, тяжелым звуком, будто стальная пасть сомкнулась за спиной, перекусывая последнюю ниточку, связывающую ее с миром живых. Сара услышала как проворачивается ключ. Два оборота. Сухие, отчетливые щелчки. Металл коснулся металла, и этот звук показался ей похожим на закрытие двери морозильной камеры — окончательный, бесповоротный, не предусматривающий выхода. Дыхание сбилось. Тишина — новая, чужая, опасная — накрыла ее с головой, как холодная вода в тёмном омуте. Она не стала оборачиваться. Просто стояла посреди коридора напряженная, как струна. Лишь лицо осталось безразличным, безжизненным и пустым — маска, которую она носила годами, въевшаяся в кожу, как старый шрам, даже в такой момент не дала трещину. Джефф протолкнул Сару дальше, вглубь коридора. Пришлось зашевелить обмякшими ногами. Они вдвоем оказались в — как она полагала — гостиной. Она разглядывала пустые стены — дорогую, но безвкусную отделку. Большое окно чуть-ли не от пола до потолка, пропускало свет полумесяца, льющийся на голый паркет тяжёлыми, маслянистыми лужами. Квартира была просторной — метров сто, не меньше — и дорогой. Но при этом абсолютно, безнадежно мертвой. Ни картин на стенах, ни книг на полках, ни безделушек, ни пыльных занавесок, которые могли бы выдать присутствие человека. Диван — один, чёрный, кожаный, местами лопнувший. Стол — хирургически чистый, пустой. Ни пылинки, ни звука. Только вентиляция гудела где-то под потолком, так монотонно, усыпляюще. Запах в квартире был странный: спертый, с примесью чистящих средств и металлической горечи, едва уловимой, как запекшаяся кровь на лезвии, которую уже не отмыть. И еще — кардамон. Тот самый, который она чувствовала в промзоне, когда он стоял у неё за спиной, и лезвие касалось её шеи. И ментол. И табак. Его запах. Он был здесь везде — въелся в стены, в обивку дивана, в шторы, которых не было, но если бы они были, они бы точно пахли им. Захотелось закурить. — Телефон, — тихо, заискивающе сказал парень у нее за спиной. Голос был спокойным, почти ленивым, но в этой лени чувствовалась сытая уверенность хищника, который наелся и теперь играет с добычей, потому что ему скучно и больше нечем заняться. В нём не было вопроса — только утверждение, приказ, не предполагающий возражений. И это было хуже, чем крик или просьба, потому что означало, что он настолько уверен в своей власти, что даже не считает нужным ее запугивать. Сара молча достала из кармана телефон и, не глядя, протянула назад. Она слышала его дыхание — ровное, размеренное, и почему-то именно это размеренное дыхание, а не нож и не угрозы, заставило её внутренности сжаться в холодный ком. Он был спокоен. Как будто запирать людей в своей квартире было для него такой же обыденностью, как для неё — ходить в магазин по выходным. Он взял телефон двумя пальцами, брезгливо, будто дохлую мышь. Пальцы у него были бледные, длинные, тонкие, почти аристократичные, не соответствуя тому, что они делали. Яркий контраст. Такой же, как симпатичное лицо и уродливый шрам, разрезающий рот. Как контраст дорогой квартиры и запаха крови, въевшегося в стены. И в этом был весь он — одно сплошное несоответствие. Хруст пластика под подошвой тяжёлого ботинка прозвучал оглушительно. Осколки экрана разлетелись по паркету мелкими, злыми блёстками. — Похоже, теперь ты никуда не позвонишь, — констатировал он скучающим тоном. Сара медленно, очень медленно повернулась. Она сделала это с той же осторожностью, с какой приближалась к трупу с неочевидной причиной смерти — не делая резких движений, не провоцируя, не показывая страха, который пульсировал где-то под рёбрами тяжёлыми, горячими толчками. Он стоял между ней и дверью. Тело — неестественно высокое, чуть сгорбленное, как у хищника, привыкшего передвигаться в низких тоннелях и тесных подвалах, но сейчас, в этой просторной, пустой квартире, его сутулость казалась не защитной, а наоборот — угрожающей. Руки в карманах, плечи расслаблены, голова чуть наклонена вбок, как у пса, прислушивающегося к незнакомому звуку. Лицо спокойное. Только глаза… глаза были другими. Слишком большими без ресниц, слишком яркими в сером свете, слишком открытыми. В них читалось что-то тяжёлое, голодное, ненасытное. Как у человека, который много лет искал ответ на вопрос и наконец-то его заполучил. — Боишься? Она посмотрела на дверь. Потом на него. Потом снова на дверь. Мысленно прикинула расстояние — метра четыре. Если побежать, то можно добраться за секунды три. За три секунды он успеет среагировать? Сара видела, как он двигается в промзоне — быстро, бесшумно, без единого лишнего движения. Успеет. Пришлось остаться на месте. — И всё-таки, ты не убьёшь меня, — ответила она ровно. — Если бы хотел, сделал бы это уже давно. — Это пока, — он склонил голову набок, шрамы на его щеках растянулись в кривой, невесёлой усмешке. — Ты ведь про меня ничего не знаешь. — Возможно, ты слишком большого о себе мнения, — парировала Сара. Джефф сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Она не отступила — не потому, что была храброй, а потому, что её ноги словно приросли к паркету, налились свинцовой тяжестью, и она физически не могла заставить себя сделать движение назад. Он оказался так близко, что она чувствовала его дыхание — ментол, табак, кардамон — и тепло его тела, которого не должно было быть, потому что он казался ей холодным, как труп. — Я не понимаю тебя, — сказал он, и его голос потерял ленивую насмешку. Стал тихим, в чем-то интимным, как у исповедника, склоняющегося над грешником. — Чего ты добиваешься своими играми? Смотришь на меня, как на подопытного. — Может, так и есть, — ответила она, не опуская глаз. Ресницы не дрожали. Губы не подрагивали. Только пот на спине выступил холодный, липкий, и рубашка прилипла к позвоночнику. Он усмехнулся коротко, сухо. Усмешка вышла звуком треска ломающейся ветки в лесу. — Я всегда контролирую ситуацию, — продолжил он, словно не слышал ее реплики, или услышал, но не счел нужным отвечать. — Всегда знаю, что жертва сделает в следующую секунду: куда побежит, когда закричит, когда сломается… Но ты не вписываешься в эти стандарты, действуешь хаотично, но обдуманно, — парень выдержал небольшую паузу, — и это меня бесит. Ты раздражаешь меня, Сара, больше, чем все остальные вместе взятые. — Он развернулся и пошёл обратно, вглубь коридора, бросив через плечо. — Иди за мной. Покажу, где будешь спать. Сара не двинулась с места. Стояла, глядя ему в спину — широкие плечи, длинные руки, темная одежда, на которой не было ни пятнышка, хотя она знала, что раньше на ней была кровь. Может быть, не сегодня. Но была. Он обернулся. Окинул девушку тяжёлым, давящим, как бетонная плита, которую опускают на грудь, взглядом. — Я сказал — иди. Она пошла. Потому что выбора у неё не было. Пока. Ноги двигались автоматически, голова была пустой и в то же время переполненной. В ней крутились мысли, расчеты, варианты исхода событий, время. Сара считала шаги, отмечала двери, прикидывала, где может лежать оружие, техника, что-нибудь полезное. Комната оказалась бывшей спальней или кабинетом. Трудно было сказать, потому что внутри не было ничего, что указывало бы на ее предназначение. Окно во всю стену, но стекло толстое, двойное, без возможности открыть. В углу — матрас на полу. Серое, скомканное одеяло. Дешёвое, из синтетики, которое электризуется и бьётся током, когда до него дотрагиваешься. Такие продаются в супермаркетах за пару баксов. — Здесь, — парень кивнул на матрас. — Добро пожаловать в твой новый дом, Сара, — Он произнёс это с усмешкой — не злой, даже не насмешливой, а какой-то пустой, задумчивой. Сара подошла к окну — медленно, давая себе время осмотреться.  — Не открыть, — сказала она, голос отразился от стекла и вернулся к ней приглушенным. — Разбить можно… но вряд-ли у меня получится. — Ты умная, — он прислонился плечом к косяку. Поза вышла расслабленной. — Но это тебе не поможет. — А туалет? Он усмехнулся — коротко, без звука, только шрамы дрогнули. Сара заметила, как дернулась кожа на его щеке, растягивая уродливый рубец. — Могу притащить тебе ведро, — он сделал паузу, разглядывая её лицо. Взгляд скользнул по её скулам, по губам, по глазам — медленно, как скальпель. Она промолчала. Тишина обратилась в непробиваемую броню, будто оберегая девушку. Он шагнул ближе. Воздух между ними стал наэлектризованным. Таким плотным, тяжелым. Сара ощутила это кожей, каждой открытой клеткой на лице и руках. Он двигался плавно, как большая кошка, которая ещё не решила — играть или убивать.  — Опять эта реакция, — сказал парень, наклоняясь к ее лицу. Сара почувствовала теплое дыхание на своей щеке: влажное, ровное. — Молчишь, притворяешься сильной, непробиваемой. Как дохлая кукла. — Он схватил ее за подбородок холодными пальцами. — Ты вообще живая? — Проверь пульс, — ответила она ровно, глядя куда-то в переносицу — так, чтобы не встречаться с ним взглядом, но и не опускать глаз. Он усмехнулся — на этот раз громче, с настоящей насмешкой. Она увидела, как его шрамы растянулись, как рот стал шире, почти до ушей. На мгновение он показался ей не человеком — маской. Карнавальной улыбкой, надетой на череп. — Любишь язвить? А что насчет этого? — Он вдруг схватил её за запястье — то самое, со свежим швом, — и резко вывернул. Оглушительная, резкая боль. Сара не была готова. Она думала, что готова ко всему: к удару, к удушению, к ножу. Но не к этому. Не к вывернутой руке, когда суставы трещат, а мышцы тянутся в обратную сторону, туда, где им не место. Боль ударила хлыстом от пальцев к локтю, от локтя в плечу, от плеча в позвоночник, заставив все тело сжаться в комок. Девушка дернулась. Не закричала — она никогда не кричала, даже в детстве, когда отец бил, а мать стояла в углу и плакала. Но дернулась, непроизвольно, всем телом пытаясь вырваться. — А вот и пульс, — сказал он довольно. Она слышала его голос сквозь шум в ушах — далёкий, ласковый. — Сто двадцать. Ты что, бегала? Парень не отпускал, держа ее руку в вывернутом положении. Наблюдал. Она видела его лицо слишком близко. Так близко, что в глазах можно было разглядеть злой, озорной огонек, прикрытый эмоцией любопытства. — Так ты всё-таки чувствуешь боль? — Чувствую, — выдавила она хриплым голосом. Горло пересохло. — И что еще ты чувствуешь? Сара посмотрела ему в глаза. Прямо. Не отводя взгляда. — Что ты сраный ублюдок, — выплюнула брюнетка. В голове мельком пронеслась мысль о том, что провоцировать того, кто держит тебя за вывернутую руку — неправильно. Сара затолкнула ее как можно глубже в сознание. Он рассмеялся. Громко, искренне — так, что эхо ударилось в пустые стены и вернулось обратно, многократно усиленное. От его смеха у Сары по спине побежали мурашки — не от страха, а от несоответствия. Смех не вязался с ее вывернутой рукой, не вязался с болью. — Обидно? — спросил он, наслаждаясь. — Ты что, думала, мы будем разговаривать как равные? — Нет, — сказала она. Пальцы всё ещё дрожали, но голос был ровным. Она заставила его быть ровным. — Я думала, ты умный. Он замер. Улыбка сползла с его лица — не сразу, а по сантиметру, как старая краска со стены. — Что ты сказала? — Ведешь себя как ребенок, который не хочет расставаться с игрушкой и боится ее сломать, — продолжала она, несмотря на дрожь в пальцах и боль, которая пульсировала в запястье в такт сердцу. Он шагнул к ней. Схватил за волосы — резко, намотал на кулак, дёрнул назад. Её шея выгнулась, голова запрокинулась, взгляд упёрся в белый потолок с трещиной, похожей на молнию. Боль в корнях волос была другой — тянущей, противной, от которой хотелось зажмуриться. Она не зажмурилась. Смотрела на трещину в потолке и считала про себя: «Один, два, три, четыре…». Всё, лишь бы не думать о боли, лишь бы не сломаться. — А так? — В голосе больше не было насмешки, осталась только холодная, тяжелая злость. — Достаточно взрослая игра? По щеке от напряжения потекла тонкая соленая струйка. Наверное, это произошло не от страха, а от того, что кожа на висках натянулась до предела. Однако сердце заколотилось еще быстрее. Слеза скатилась по скуле, повисла на подбородке, упала на толстовку. Тёмное пятно расплылось на серой ткани. Она не вскрикнула. Не попросила пощады. — «Сто двадцать ударов», — вспомнила она его слова. — «Сердце колотится так, будто я отбегала марафон. Нельзя показывать страх». — Как видишь, — Сара постаралась справиться с хрипотцой в горле, — результат все тот же. Он дёрнул ещё раз — резко, коротко, как будто хотел вырвать волосы с корнем. Потом отпустил. Она почти упала — ноги подкосились, но ей удалось устоять, вцепившись здоровой рукой в край подоконника. Пластик под пальцами был холодным, гладким, равнодушным. — Ты ненормальная. Сара отошла от окна и поправила волосы дрожащей рукой. Пряди выпали из пучка, повисли на лице мокрыми сосульками. Она не убрала их — не было сил. — Это ты только сейчас понял? — спросила она. — Я порезала себе вену, чтобы привлечь твоё внимание. Конечно, я ненормальная. Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что Сара успела сосчитать до тридцати. Его взгляд скользил по её лицу — по мокрой дорожке от слезы, по дрожащим губам, по сжатым пальцам. Он видел всё. Каждую трещину в её броне. Потом медленно обошёл вокруг. Сара стояла, не поворачиваясь. Она слышала его шаги — мягкие, почти беззвучные на паркете, но тяжёлые. Каждый шаг отдавался в её позвоночнике характерной вибрацией. Он остановился у неё за спиной. Она чувствовала его тепло — или ей только казалось? Кожа на затылке покрылась мурашками, волосы на руках встали дыбом. Он не касался её. Но она знала, что он рядом. Опасно рядом. — Раздевайся. Сара не двинулась. Она медленно повернулась к нему лицом. Потратила на это целую вечность, потому что каждое движение отдавалось болью в вывернутом запястье, в дёрганных волосах, в сведённых мышцах спины. — Пытаешься унизить? — Спросила она. — Это не сработает. — Снимай кофту. Она сжала губы, посмотрела на него. В его глазах читалось нетерпение и любопытство. Ему правда было интересно. Не просто унизить, а понять, из чего она сделана. Она стянула через голову серую толстовку. Движения казались медленными, неуклюжими, немного однорукими. Левая рука свисала плетью, запястье продолжало пульсировать тупой болью. И всё-таки она справилась, оставшись в черной водолазке. Он смотрел на ее плечи, на ключицы, которые выступали слишком, на синяк на предплечье, который не пойми откуда взялся. — Продолжай. Сара не стала снимать водолазку. Вместо этого она подняла левую руку и оголила то самое запястье со свежим швом. Розовая, еще не зажившая до конца линия тянулась вдоль тонкой, полупрозрачной кожи, на которой проступали синие прожилки вен. А рядом красовались уже фиолетовые следы от его пальцев. Как клеймо. Девушка протянула руку вперед, почти касаясь груди маньяка. — Смотри. Это ты хотел увидеть? — Хвастаешься боевыми ранениями? — Язвительно задал ответный вопрос парень. — Ты можешь убить меня, но вызвать во мне чувство страха у тебя не получится. Он шагнул к ней. Взял её руку — на этот раз не грубо, а почти нежно. Большим пальцем провёл по свежим следам-отпечаткам, которые сам же и оставил. Потом по старому шву — розовой нитке, навсегда вшитой в её кожу. Его палец был тёплым. Сара не ожидала этого. Она думала, он будет холодным, как сталь, как труп, как всё, что связано с ним. Но он был тёплым. Живым. — А если я захочу? Сара мазнула взглядом по бледным длинным пальцам, что обхватили ее руку. На миг ей показалось, что ощущение тепла от руки перекрывает чувство боли. — Тогда тебе придется быть изобретательнее, — ответила она, не поднимая глаз. Он сжал её запястье — не сильно, просто обозначая. Потом медленно, очень медленно, поднёс к своим губам. Сара замерла. — «Что он делает?» Однако парень, вопреки всем ожиданиям, просто подышал на синяки. Горячо, влажно, невесомо. Его дыхание скользнуло по ее коже, оставляя после себя дорожку мурашек. Сара почувствовала это всем телом. От макушки до пят прошла электрическая волна. Она вздрогнула. Впервые за сегодня не от боли или страха. Девушка вздрогнула от того, что не смогла объяснить. И он это заметил. Отстранился, посмотрел на нее и улыбнулся. Хищно и довольно, словно насытившийся кот. — Ах вот оно что, — прошептал парень. — Так значит, — он провел губами по ее пальцам — не касаясь, только дыханием, — вот что тебя пугает. Сара отдёрнула руку. Слишком поздно. Он уже видел. Она стояла, прижимая руку к груди. Пальцы горели — там, где прошлось его дыхание. Она сжимала их в кулак, но тепло не уходило. Оно впитывалось в кожу, поднималось выше, к локтю, к плечу, к шее. Он стоял, возвышаясь над ней, и просто смотрел. Изучал. Во взгляде не читалось торжество победы. Только лишь тихое, темное удовлетворение. — Спи, — сказал он, — завтра продолжим. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал окончательно и глухо. Сара осталась одна. Она опустилась на матрас — медленно, потому что каждое движение теперь требовало усилий. Провела рукой по запястью — по его отпечаткам, по своему шву. Кожа под пальцами была горячей. Она легла на спину, глядя в белый потолок. Трещина, похожая на молнию, смотрела на неё сверху равнодушно. Сара закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла его улыбка. Хищная. Довольная. И пальцы на её запястье — тёплые, живые, неожиданные. Она сжала руки в кулаки — крепко-крепко, до боли, до хруста в суставах. Боль была знакомой, понятной, ощутилась слишком родимо. В отличие от всего остального.