Искушение под елкой

Морозный узор медленно полз по стеклу, пряча за собой темнеющий зимний вечер. В гостиной пахло хвоей, мандаринами и ожиданием чуда — фирменный аромат декабря. Посреди комнаты, похожая на заснеженную горную вершину, возвышалась пушистая ель, а вокруг нее царил творческий хаос: коробки с игрушками, гирлянды, сверкающая мишура и рассыпавшиеся дождики. Максим, всем своим мощным телосложением напоминая медведя, которого заставили играть в бирюльки, с предельной осторожностью пытался водрузить на верхушку макушку-звезду. Стул под ним поскрипывал с тревожным предупреждением. — Макс, давай я! — звонкий голос прозвучал где-то снизу. — Ты же сейчас грохнешься вместе со всем этим великолепием. И первым делом придавишь меня. Рина, похожая на юного рыжего лисенка в огромном свитере, доходившем ей почти до колен, стояла на цыпочках, протягивая руку. В ее пальцах искрилась та самая хрустальная звезда. — Я сам справлюсь, — проворчал Максим, но все же слез со стула, который с облегчением ахнул. Его тридцать лет, и в частности последние десять из них, чувствовались в спине после часа наклона над коробками. — Вот только если бы кто-то не растянул все дождики по полу, будто это сети для ловли рыбы... — Это и есть сети для ловли праздника! — парировала Рина, ловко взобравшись на стул с грацией, которой так недоставало ее брату. Ее миниатюрная фигурка на фоне огромной ели казалась еще меньше, но в движениях была абсолютная уверенность. Она водрузила звезду на макушку одним точным движением. — Готово! Основа есть. Теперь — самое интересное. Она спрыгнула на пол и подбежала к коробке с игрушками — тем самым, старым, картонным, пахнущим детством. Максим наблюдал, как она бережно достает шарик с чуть потрескавшейся позолотой и стеклянную сосульку с отбитым кончиком. В ее глазах горели огоньки, отражающие будущие гирлянды. — Помнишь этот? — она показала ему нелепого пластикового Деда Мороза с перекошенной бородой. — Я его в пятом классе на ярмарке выиграла. — Помню, — голос Максима смягчился. Он взял гирлянду. — И помню, как ты тогда же пыталась нарядить кота в качестве живой мишуры. Бедный Маркиз. Рина рассмеялась, и этот звук наполнил комнату теплом, соревнуясь с будущим светом огней. Она подошла к брату, взяла второй конец гирлянды. — Давай, как раньше. Ты — на высоте, я — направляю. Максим взялся за свою часть работы, и на мгновение они стали не взрослым мужчиной и почти взрослой девушкой, а просто братом и сестрой, которые вместе ткут магию самого домашнего праздника в году. За окном сгущались сумерки, а здесь, в уютном хаосе их гостиной, уже рождалось новогоднее чудо. Рука Максима скользнула по стене, чтобы найти розетку, и он на мгновение потерял равновесие. Неуклюжее движение заставило его качнуться вперед, прямо к Рине. Она не отпрянула. Гипнотический трепет пробежал по его коже, когда он оказался так близко, что уловил тонкий, сладкий аромат ее шампуня — ваниль и что-то лесное, — смешавшийся с запахом хвои. Он застыл, вдыхая этот запах, ощущая легкое тепло, исходящее от ее тела сквозь толстый свитер. — Осторожно, — прошептала она, и ее дыхание коснулось его шеи, вызвав неожиданный спазм внизу живота. Ее пальцы, поправлявшие гирлянду у него над головой, на секунду задержались в его волосах. Касание было мимолетным, почти случайным, но оно прожгло его, как раскаленная проволока. Максим резко отстранился, будто его ударило током от самой гирлянды, которую он все еще сжимал в потной ладони. Он отвернулся, делая вид, что сосредоточенно изучает маршрут проводов. — Надо вот тут протянуть, — его голос прозвучал хрипло, и он прокашлялся. — Держи. Он протянул ей шнур, и их пальцы встретились. Не просто коснулись — сплелись на долю секунды, пока она принимала тяжелую вилку. Ее кожа была поразительно мягкой и прохладной. Она посмотрела на него снизу вверх, и в ее зеленых глазах, обычно таких ясных и смеющихся, промелькнула тень чего-то недетского, изучающего. — Ты весь напряженный, — тихо заметила она, не отпуская его взгляда. — Как будто не елку наряжаешь, а мину обезвреживаешь. — С твоими декораторскими идеями это иногда сравнимо, — попытался он пошутить, но шутка повисла в воздухе тяжелой и неуклюжей. Он чувствовал, как ее взгляд скользит по его широкой спине, обтянутой тонким трикотажным свитером, останавливается на линии плеч, напрягшихся под тканью. Рина присела у коробки, делая вид, что ищет следующую игрушку. Движения ее стали медленнее, осознаннее. Когда она наклонилась, свитер сполз, обнажив хрупкую ключицу и полоску белой, почти фарфоровой кожи на шее. Максим поймал себя на том, что следит за этой линией, воображая, как его губы коснулись бы этого нежного места, как бы оно вздрогнуло под его прикосновением. Мысль была настолько яркой и запретной, что у него перехватило дыхание. — Найди шарики синие, — выдавил он, с силой разматывая гирлянду. — Мамины любимые. — Вот они, — она встала, держа в каждой руке по хрупкому шару. — Куда вешать? Он взял один шар, и его пальцы снова закрыли ее маленькую ладонь. На этот раз он не сразу отпустил. В комнате стояла гулкая тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием огня в камине и собственным громким стуком сердца в его ушах. — Рина... — он начал, сам не зная, что хочет сказать. Предупредить? Остановить? Или, наоборот, позволить этому молчаливому притяжению сделать следующий шаг? Она замерла, глядя на их соединенные руки, а потом медленно, не отрывая взгляда, подняла глаза на него. В них не было ни прежней детской беззаботности, ни игры. Было ожидание. И вызов. — Макс? — она произнесла его имя как вопрос, как ключ, поворачивающийся в замке. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными словами и электричеством, куда более опасным, чем то, что бежало по проводам в их руках. В эту секунду вспыхнули елочные гирлянды, залив комнату разноцветным сиянием. Они моргнули, ослепленные, и заклинание на мгновение рассеялось.Но напряжение в воздухе, горячее и плотное, никуда не делось. Оно висело между ними, как самый красивый и самый опасный новогодний декор. Праздник только начинался. Разноцветные огни заиграли на ее лице, подсветив рыжеватые веснушки на переносице и влажный блеск слегка приоткрытых губ. Она не отвела взгляда, продолжая держать его в плену этого зеленого, теперь совершенно незнакомого ему моря. Тихое жужжание гирлянды заполнило комнату, смешиваясь с учащенным дыханием Максима. — Ну? — снова спросила она, и в этом одном слоге прозвучала не детская просьба, а приглашение взрослой женщины. Ее пальцы под его ладонью шевельнулись, нежно провели по его суставам.Это легкое, почти неосязаемое движение сожгло последние остатки его самообладания. Он не отпустил ее руку. Вместо этого его большой палец сам начал движение, медленно, с почти болезненной нежностью, проводя по тонкой коже ее запястья. Он чувствовал под подушечкой бешеный ритм ее пульса, который стучал в унисон с его собственным. — Рина, — его голос был низким, хриплым от натянутого контроля. — Мы не должны...— Не должны что? — она перебила его шепотом, шагнув еще ближе. Теперь между их телами не было и сантиметра. Он чувствовал тепло каждого ее изгиба, каждую линию ее миниатюрного, но уже такого женственного тела, упирающегося в его мощный торс. Ее свободная рука поднялась и легла ему на грудь, ладонью плашмя. Он вздрогнул, будто от удара. — Украшать елку? Или... бояться? Ее пальцы на его груди слегка сжали ткань свитера, и он почувствовал это прикосновение сквозь все слои, прямо до кожи. Его рука, почти сама собой, отпустила шар (он мягко покатился по ковру) и поднялась, чтобы обвить ее талию. Она была такой узкой в его широкой ладони, такой хрупкой, что он боялся сжать сильнее. Но когда он притянул ее к себе совсем чуть-чуть, она не сопротивлялась. Наоборот, ее тело податливо изогнулось, вписавшись в его форму, как недостающий пазл. Он наклонил голову, его лоб почти коснулся ее виска. Дыхание спуталось. Он вдыхал ее аромат — уже не просто шампунь, а ее собственный, согретый жаром кожи запах, смешанный с хвоей. Это было головокружительно. — Ты не понимаешь, что делаешь, — прошептал он ей в волосы, но это было уже не предостережение, а мольба, признание собственной слабости. — Я понимаю, — ее губы почти коснулись его шеи, когда она повернула голову. Ее горячее дыхание обожгло его кожу. — Я давно все понимаю, Макс. Ее рука соскользнула с его груди вверх, обвила его шею, вцепившись пальцами в короткие волосы на затылке. Притяжение стало физической силой, законом природы, который было невозможно игнорировать. Его губы в доли сантиметра от ее уха. — Это неправильно, — последний слабый протест замер на его губах. — Но чувствуется, — она наконец коснулась губами его кожи — легкое, обжигающее прикосновение чуть ниже мочки уха, — очень правильно. Это стало последней каплей. С тихим стоном, в котором смешались отчаяние и непреодолимое желание, он наклонился и поймал ее губы своими. Поцелуй был не нежным и вопрошающим, а жадным, властным, с годами сдерживаемой страсти, которая наконец прорвала плотину. Ее губы были мягкими и отзывчивыми, они открылись ему с первого же мгновения, и ее маленький язычок смело встретился с его. Он прижимал ее к себе, чувствуя, как все ее хрупкое тело плавится в его объятиях. Звон елочных шаров, доносящийся с веток, смешался со звуком их тяжелого дыхания и глухим стуком собственного сердца, бьющегося где-то в горле. Мир сузился до этой вспыхнувшей разноцветными огнями комнаты, до запаха ели и ее кожи, до вкуса ее губ — сладковатого, как забродившее зимнее яблоко. Они разомкнули губы, чтобы перевести дух, лоб ко лбу. Глаза Рины, теперь темные и огромные, смотрели на него без тени сомнения, полные торжествующей нежности. — Вот и все, — прошептала она, и ее губы снова потянулись к его, приглашая, обещая. Ночь за окном была бесконечно черной, а внутри, в свете огоньков, начиналось что-то новое, страшное и неотвратимо желанное. Новый год, новое начало, новая, тлеющая все эти годы, реальность.Этот поцелуй уже не был вопросом или исследованием. Это было утверждение, падение в бездну, которое они оба выбрали сознательно. Звук, вырвавшийся из груди Максима, был низким, почти звериным — смесью глухого стона и рычания, когда он, не разрывая поцелуя, подхватил Рину на руки. Она была невесомой в его объятиях, как пушинка, и при этом невероятно плотной, реальной точкой во вселенной, вокруг которой все теперь вращалось. Ее ноги обвили его талию, пятки уперлись ему в поясницу, а руки вцепились в его плечи, пальцы впились в напряженные мускулы даже сквозь свитер. Он понес ее, не отрывая губ от ее губ, шатаясь, как пьяный, но не от алкоголя, а от опьяняющего коктейля ее запаха, ее вкуса, ее тепла. Узкий проход между коробками и диваном стал для них целым миром. Он прижал ее спиной к стене, ненадолго оторвавшись, чтобы перевести дух. Их взгляды встретились — его, темные, полные бури и немого вопроса, и ее, ясно-зеленые, сияющие решимостью и тем самым вызовом, что свел его с ума. — Макс, — выдохнула она, и его имя на ее губах звучало как самое сладостное и самое запретное заклинание. Он не ответил словами. Его губы опустились на ее шею, на ту самую хрупкую ключицу, которую он рассматривал раньше. Теперь он мог не просто смотреть. Он прижался к ней губами, почувствовал под ними биение жилки, затем провел языком по тонкой коже, заставив ее вздрогнуть и издать короткий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Его руки скользнули под ее огромный свитер, коснувшись оголенной кожи на талии. Она была горячей, как раскаленный шелк, и невероятно мягкой. Он ощупал ребра, тонкий хребет, вдавившийся в стену, и услышал, как ее дыхание перехватило. — Сними, — прошептала она, и это было не просьбой, а приказом, который он был готов выполнить с рабской покорностью. Он стянул с нее свитер одним резким, но бережным движением. Под ним оказалась только простая хлопковая майка, тонкая ткань которой не скрывала очертаний стройного тела, острых сосков, уже твердых от возбуждения. Он замер, смотря на нее, пьянея от этого вида. Она была совершенством — хрупким, разжигающим безумие. — Ты так прекрасна, — хрипло произнес он, и его собственный голос показался ему чужим. Рина в ответ только потянулась к его свитеру. Он помог ей, сбросив его на пол, где он слился с беспорядком украшений. Теперь их кожа встретилась почти без преград. Широкий, мощный торс, покрытый темными волосами и старыми шрамами, прижался к ее гладкой, бледной, почти светящейся в разноцветных огнях коже. Контраст был шокирующим и невероятно эротичным. Она вжалась в него всем телом, издав тихий стон наслаждения от этого контакта. Его руки опустились ниже, обхватив ее упругие ягодицы через тонкую ткань джинсов, прижимая ее еще сильнее к себе, к тому самому твердому, болезненно напряженному доказательству его желания, которое упиралось ей в живот. Она почувствовала это, и ее глаза расширились на мгновение, но не от страха, а от торжествующего любопытства. Она потерлась о него бедрами, экспериментально, и он застонал, уронив голову ей на плечо. — Рина... остановись... — прошептал он в ее кожу, но его тело кричало об обратном, а руки сами расстегивали пуговицу на ее джинсах. — Нет, — ее ответ был прост и безоговорочен. Ее пальцы потянулись к его поясу, движения неуверенные, но решительные. — Я не хочу останавливаться. Ты — тоже. Она была права. Он не хотел. Все барьеры, все «должен» и «нельзя» рухнули под натиском этого примитивного, всепоглощающего влечения. Елка сияла позади них, немой свидетель, бросающий красно-сине-зеленые блики на их сплетенные тела. За окном начал падать снег, большие, ленивые хлопья, застилавшие мир чистым белым покрывалом, скрывающим все грехи и все обещания. Он сбросил с нее джинсы и белье одним долгим, плавным движением, обнажив ее полностью. Замер на мгновение, созерцая эту красоту, а потом опустился на колени на мягкий ковер, усыпанный искрящимся дождиком. Его губы нашли самую сокровенную часть ее, и крик, вырвавшийся из ее груди, был таким же чистым и оглушительным, как звон хрустального шара, упавшего с ветки и разбившегося где-то вдалеке. Но им уже не было дела до елочных игрушек. Они были заняты созиданием своего собственного, нового, хрупкого и пылающего мира, на пороге нового года. Его язык обвел ее клитор, пощекотал его, заставив девушку вздрогнуть, затем он обхватил это нежное место губами, посасывая. Мощная рука чуть развела ее бедра, и палец, покрытый шероховатой кожей, уперся в ее плотно сжатый вход. Словно с сожалением оторвавшись от ласк клитора, Максим поднял взгляд на нее. В его взгляде читалось с трудом сдерживаемое темное желание, но забота пересилила. — Ты… девственница? Облизнув пересохшие губы, Рина с трудом кивнула. Макс поднялся с колен и подхватил сестру на руки, унося в спальню. Та вцепилась в его плечи, дрожа от возбуждения. Он перенес ее через порог спальни не как хрупкую драгоценность, а как добычу, наконец-то принадлежащую ему по праву. Но в этом движении была и странная бережность — его пальцы не впивались в ее кожу, а лишь плотно обнимали, чувствуя каждую дрожь, пробегающую по ее телу. Спальня Максима была царством аскетизма — широкая кровать, черное одеяло, стерильный порядок, резко контрастирующий с праздничным хаосом гостиной. Он опустил ее на прохладную ткань простыни. Ее рыжие волосы рассыпались по темной наволочке, как расплавленная медь. Она лежала, глядя на него снизу вверх, грудь быстро вздымалась, а глаза сияли в полумраке смесью доверия и животного возбуждения. Максим замер над ней, опираясь на вытянутые руки. Мышцы на его плечах и спине играли под кожей, напряженные, как тетива. Его взгляд скользнул по ее лицу, затем вниз, по трепещущему горлу, к груди с набухшими, темно-розовыми сосками, дальше — к плоскому животу и той влажной, сокровенной части, которую он только что ласкал. Вопрос, заданный им в гостиной, все еще висел в воздухе, меняя правила игры. — Ты уверена? — его голос был глухим, сдавленным силой сдерживаемых инстинктов. Он снова давал ей шанс. Последний. Рина не ответила словами. Она подняла руки, обвила ими его шею и потянула вниз, к себе. Ее губы нашли его в полутьме — горячие, требовательные, без тени сомнения. — Я хочу тебя, — прошептала она ему в губы, когда они оторвались, чтобы перевести дух. Этого было достаточно. С тихим рычанием он сдался. Его колено осторожно раздвинуло ее бедра шире. Одна его рука осталась рядом с ее головой, вторая потянулась вниз, чтобы снова коснуться ее. Он смочил пальцы в ее влаге, которая была для него и доказательством желания, и самой лучшей смазкой. Его прикосновения стали еще более целенаправленными, но теперь они готовили, растягивали, адаптировали ее тело к тому, что должно было произойти. — Расслабься, — прошептал он, следя за выражением ее лица. Его собственные черты были искажены мукой ожидания. — Первый раз... может быть больно. Она кивнула, закусив нижнюю губу. Ее ноги обвились вокруг его бедер. Он осторожно ввел в нее палец, чувствуя, какая она тугая внутри. Животное желание сводило его с ума – хотелось взять ее прямо здесь и сейчас без подготовки, не обращая внимания на крики боли. Но он не мог поступить с ней так. Ее глаза расширились, когда она приняла в себя уже два его пальца. Девственному лону они казались гигантскими. Но Максим не спешил, давая ей привыкнуть. Его большой палец скользил по клитору, подогревая ее возбуждение и заставляя хотеть большего. Он почувствовал, как напряглись ее внутренние мышцы, когда широкая, твердая головка его члена коснулась ее входа. — Смотри на меня, — приказал он мягко, и она послушно устремила на него взгляд, полный абсолютного доверия. Он начал входить. Медленно, с почти нечеловеческим усилием воли, сдерживая дрожь, сотрясавшую его тело. Он чувствовал сопротивление, ту самую тонкую преграду, которая отделяла ее от нового опыта. Рина зажмурилась, на ее лбу выступили капельки пота. Казалось, что ее сажают на кол. — Глаза, Рина, — снова сказал он, и голос его прозвучал хрипло, но мягко. Она открыла глаза. В этот самый момент он совершил последнее, решительное, но все еще контролируемое движение вглубь. Ее тело сжалось вокруг него, приняв член полностью. Короткий, обрывочный стон вырвался из ее губ — не крик, а скорее удивленный выдох, смешанный с болью. Ее пальцы впились ему в спину. Он замер, полностью погруженный в ее тепло и невероятную тесноту. Голова закружилась от ощущений. Он чувствовал каждое биение ее сердца, каждую дрожь, пробегающую по ее телу, и собственную кровь, пульсирующую в висках и в самом центре этого безумного соединения. — Все... внутри, — прошептала она с изумлением, открыв глаза еще шире. Боль в ее взгляде начала таять, уступая место шоку, а затем — зарождающемуся, потрясенному удовольствию от этого нового, невообразимого заполнения. Максим наклонился и поймал ее губы в долгом, глубоком поцелуе, смазывая соленый привкус слез, выступивших у нее на глазах. Он начал двигаться. Очень медленно, позволяя ее телу привыкнуть, адаптироваться к его размеру, к его ритму. И с каждым осторожным толчком, с каждым тихим стоном, вырывавшимся из ее груди, его контроль таял, уступая место темному, первобытному порыву обладания и единения, которое они искали, даже не осознавая этого, все эти годы. Боль, острая и обжигающая, быстро растворилась в чём-то другом. В огне, который разливался из самого её нутра, в странной, невыносимой полноте, которая заставляла её задыхаться. Максим двигался внутри неё с чудовищной, сокрушающей медлительностью, каждый толчок загонял его член глубже, растягивая её ещё не готовые мышцы. Но с каждой секундой её тело оттаивало, начинало отвечать, подстраиваться под этот огромный, твёрдый член, который заполнял её до предела. — Боже… Макс… — вырвалось у неё хриплым шёпотом, когда он оторвался от её губ и опустил голову к её груди. Он взял один напряжённый, тёмно-розовый сосок в рот, засосал его, и волна спазматического удовольствия пронзила её от соска прямо до того места, где они были соединены. Её внутренности судорожно сжались вокруг его ствола, и он застонал. — Ты так туго обхватываешь меня, — прошептал он ей в грудь, голос тёмный, полный животного удовольствия. Его движения стали чуть увереннее, чуть резче. — Так тесно, Рина. Я едва могу двигаться. Это было правдой. Каждый раз, когда он почти выходил из неё, её влагалище сжималось, пытаясь удержать его, а когда он входил обратно, то встречал горячее, плотное сопротивление, которое медленно, но верно таяло под его напором. Она впилась ногтями ему в спину, чувствуя под пальцами шрамы и напряжение каждой мышцы. Мир сузился до рычания в его горле, до хлюпающих, влажных звуков их соития, до запаха секса, пота и её собственного возбуждения, который теперь смешался с его мускусным ароматом. Он вытащил почти весь член, оставив внутри только толстую головку, и девушка невольно выгнулась, пытаясь вернуть его назад. — Нет, не уходи… — заныла она, и в её голосе прозвучала неприкрытая, детская нужда.Максим издал что-то вроде короткого, торжествующего смеха. — Не собирался, — прохрипел он и одним резким, мощным толчком вогнал себя в неё снова до самого основания. Она взвыла, но уже не от боли, а от шока и нахлынувшего наслаждения. Он нащупал внутри неё какую-то новую точку, и всё её тело вздрогнуло, как от удара током. Максим почувствовал это и начал бить точно в это место, меняя угол, чтобы его член скользил по нему снова и снова. — Вот… вот там! — закричала она, теряя контроль над голосом, над телом, над всем. Её ноги судорожно обвились вокруг его поясницы, пятки упёрлись в его ягодицы, подталкивая, требуя больше, глубже, жёстче. Его контроль трещал по швам. Медленные, размеренные толчки превратились в серию грубых, яростных фрикций. Кровать скрипела в такт их движениям. Он снова прижался губами к её шее, кусая, оставляя метки, и она только сильнее запрокинула голову, подставляя ему горло. Одна его рука проскользнула между их тел, пальцы нашли её набухший, твёрдый клитор. Он надавил, начал быстро тереть эту нежную пуговку, и всё внутри Рины сжалось в тугой, невыносимый комок. Организм, незнакомый с такими ощущениями, взбунтовался. — Макс, я… что-то… — она залепетала, глаза закатились. — Кончай, — приказал он ей прямо в ухо, голосом, не терпящим возражений, и вогнал в неё свой член с такой силой, что она оторвалась от матраса. — Кончай на моём члене, сестрёнка. Это грубое слово, это «сестрёнка», произнесённое в такой момент, сломало её. Тело выгнулось в дугу, из горла вырвался дикий, надрывный крик. Внутренние мышцы обхватили его член в серии судорожных спазмов, выжимая, высасывая из него собственное наслаждение. Вид её лица, искажённого экстазом, ощущение её влагалища, сжимающего его в конвульсиях, свело все его попытки сдержаться на нет. Он рванул её бёдра на себя и с глухим рёвом обрушился в неё в последний раз, застряв глубоко внутри. Горячая, густая струя спермы вырвалась из него, заполняя её, вытекая обратно по его ещё не успевшему смягчиться члену. Он дрожал над ней, поддерживая свой вес на дрожащих руках, пока волны оргазма не отступили, оставив после себя оглушительную пустоту и тяжёлое, прерывистое дыхание. Он медленно, аккуратно вышел из неё. Белая жидкость тут же потекла из её растянутой, покрасневшей щёлочки на простыню. Вид этого — её невинности, смешанной с его семенем, — заставил что-то тёмное и удовлетворённое кольнуться у него в груди. Он рухнул рядом с ней, на спину, но тут же перевернулся на бок и притянул её к себе, прижав спиной к своей груди. Его рука легла ей на живот, как бы удерживая своё внутри. Она вся дрожала мелкой дрожью. Он прижался губами к её мокрому от пота виску. — Всё? — прошептала она, и в её голосе была усталость, но и отблеск озорства. Максим фыркнул, и его пальцы, всё ещё лежавшие на её животе, опустились ниже, к той влажной, чувствительной плоти. — Это только начало, Рина, — пообещал он тёмным, хриплым шёпотом. — Только начало.