Амулет Агрона.

Гринделла лежала на своей широкой кровати, заправленной тяжёлым бархатным покрывалом цвета пыльной розы. За окном давно стемнело, но сон не шёл. Она закрыла глаза, и привычный, такой знакомый шум Сильверлейка, редкие машины на пустынной улице, лай собак где-то вдали, скрип старого клёна под ветром постепенно отступил, сменяясь совсем иными звуками. Треском костра. Шелестом листвы. Голосами, которые когда-то были такими близкими, а теперь казались призраками из чужой жизни. Это было время сразу после раскола. Старый мир рухнул, рассыпался на осколки, как разбитое зеркало, но они те, кто остался — свято верили, что построят на его руинах нечто безупречное. Новый шабаш. Без лжи. Без интриг. Без той гнили, которая разъедала их круг изнутри годами. Тогда они собрались на лесной поляне, скрытой от чужих глаз густым, молочным туманом, который поднимался от земли и окутывал деревья, делая их похожими на сторожей древних тайн. Их было шестеро. Пять ведьм и Гринделла — их лидер. В центре поляны горел костёр. Пламя было не обычным, а магическим серебристо-голубым, почти прозрачным. Оно не дымило, не трещало, но от него исходило такое тепло, что воздух вокруг дрожал, а тени плясали на стволах деревьев, словно призраки прошлого, пришедшие посмотреть на рождение нового союза. — Мы не глупые ведьмы, погрязшие в интригах, — произнесла тогда одна из них, с рыжими волосами, которые в свете костра казались языками пламени. Гринделла помнила её слова, помнила, как они звучали громко, уверенно, почти пророчески. Но сейчас, вспоминая тот вечер, она понимала: уже тогда в этом голосе была фальшь. Не та откровенная ложь, которую можно распознать сразу, а тонкая, почти незаметная трещина в фундаменте. «Мы будем другими. Честными. Свободными от той грязи, в которой увязли наши предшественницы». Литерия стояла рядом с Гринделлой. Её рука лежала на плече подруги, и это прикосновение было не просто жестом поддержки оно было обещанием. Она кивнула, и в её голосе, тихом, но твёрдом, звучало достоинство, которое невозможно подделать. — Мы будем честны друг с другом. Больше никаких тайн в потайных комнатах, никаких записей, которые пишутся в одиночестве. Правда, какой бы горькой она ни была, станет нашим законом. Даже если эта правда будет жечь, как этот костёр. Сайхара сидела на поваленном дереве, поджав одну ногу под себя. Её звериная сущность, которая в те дни ещё не была таким тяжёлым бременем, проявлялась лишь в том, как она смотрела на огонь пристально, хищно, с полным осознанием своей силы. Она не произносила громких обещаний, но её присутствие в кругу говорило само за себя. Сайхара выбрала их. И в тот момент это казалось главной победой. Эвелин смотрела на пламя, и в её взгляде читалась не та лёгкая, свойственная ей теперь мечтательность, а глубокая, почти отчаянная решимость. Она искала в этом союзе то, чего ей так не хватало долгие годы, свой новый и родной дом. Не крышу над головой, не магическую защиту, а место, где её примут без условий. — Наш союз будет самым крепким, — твёрдо произнесла она, и её голос не дрогнул. — Потому что он построен на выборе, а не на принуждении. Мы сами решили быть здесь. Сами решили быть вместе. И никто не сможет нас разлучить, пока мы сами этого не захотим. Диззи, стоявшая чуть поодаль, улыбалась искренне, открыто, без той застывшей маски, которая появилась на её лице в последние дни. Она подбрасывала в огонь сухие травы, и они вспыхивали, разбрасывая вокруг десятки искр, похожих на маленьких светлячков. — Всегда вместе, — сказала она, и в её словах не было ни капли притворства. — До самого конца. Что бы ни случилось, какие бы испытания ни послала нам судьба, мы выстоим. Потому что мы — семья. Гринделла помнила, как в тот вечер воздух вибрировал от их общей магии. Она была осязаемой, почти живой тёплая волна, которая поднималась от земли, смешивалась с дымом костра и поднималась к звёздам, которые казались такими близкими, что их можно было достать рукой. Они сплели свои ладони, образуя неразрывное кольцо. Пальцы переплелись, и Гринделла чувствовала, как магия каждой ведьмы перетекает в неё, смешивается, становится общим током, бьющимся в едином ритме. Тогда казалось, что нет такой силы в мире, которая могла бы разбить эту дружбу. Они клялись, что предательство — это то, что осталось в прошлом, за чертой раскола, за теми годами, когда они ещё не знали друг друга. Они верили, что их честность станет их главным щитом, их оружием, их спасением. Гринделла открыла глаза. Пустая комната встретила её тишиной. Клятва всё еще звенела в ушах, но реальность была иной. Беверли исчезла, оставив после себя только вопросы и обгоревший костяной осколок. Сайхара копила ярость, и эта ярость росла с каждым днём, как снежный ком, готовый обрушиться лавиной. Диззи… с Диззи происходило что-то странное. Что-то, чему Гринделла пока не могла найти объяснения, но что пугало её больше, чем мёртвое озеро и выжженные лица убитых. «Самый крепкий союз…» — прошептала Гринделла, глядя на свои ладони. Те самые ладони, которые когда-то сжимали руки подруг в том священном кольце. Теперь они были пусты. Она поняла это только сейчас, спустя столько недель. В ту ночь на поляне они не учли одного: честность легче всего обещать, когда тебе ещё нечего скрывать. Но когда в игру вступает власть, страх, ревность и ложь, даже самая крепкая клятва начинает крошиться. Как старая штукатурка. Как лёд под весенним солнцем. Незаметно сначала. А потом, вдруг, под ногами оказывается пропасть. --- Весеннее солнце заливало сад Литерии, заставляя винтажные витражи дома отбрасывать на траву разноцветные блики, красные, синие, жёлтые, зелёные. Они дрожали на зелёной траве, переливались на лепестках ранних цветов, и весь сад казался ожившей мозаикой, фрагментом какого-то древнего, забытого собора. В беседке, увитой диким, цепким плющом, который уже начал распускать свои первые, ещё бледные листья, царила редкая для этого времени идиллия. Литерия и Мисти сидели друг напротив друга за старым, поцарапанным столом, который помнил ещё их первые совместные чаепития. Они лениво перебрасывались картами, не для игры, а так, чтобы занять руки, пока языки ведут неторопливый, уютный разговор. Гринделла была занята делами шабаша целый ворох бумаг, заявок и прошений, которые требовали её подписи, ждали её в кабинете. Подруги не жаловались. Они знали: у лидера всегда так. И наслаждались моментом покоя, который выпадал им так редко в последнее время. — Бранвен снова спрашивал о тебе, — Литерия хитро прищурилась, выкладывая на стол червового валета. Карта, мятная, с потёртыми краями, упала рубашкой вверх. — Заходил в лавку Афины под предлогом купить какой-то высушенный корень. А сам всё поглядывал на дверь, ждал, не появишься ли ты. Мисти раздражённо вздохнула. Вертя в пальцах карту пиковую даму, кажется, и глядя куда-то вдаль, за пределы сада, туда, где за деревьями угадывался край леса. — Я знаю. — И? — Литерия подалась вперёд, облокотившись на стол. — Он же буквально из кожи вон лезет, чтобы тебе понравиться. Помнишь тот букет мяты, который «случайно» оказался у твоих дверей? Он собирал её сам, в лесу. Я видела, как он возвращался, с пучком в руках, и так смущался, что покраснел до корней волос. — Помню, — Мисти всё ещё не смотрела на подругу. Её голос звучал тихо, рассеянно. — И букет, и то, как он пытался пригласить меня на прогулку. — И что ты ответила? — Сказала, что подумаю. Литерия фыркнула и откинулась на спинку скамьи, сложив руки на груди. — Мисти, ты «думаешь» уже три недели. Скоро лето, а познакомились вы зимой. Мисти наконец повернулась к ней. В её глазах читалась усталость, не физическая, а какая-то внутренняя, глубинная. — Он загадочный, не спорю. И, возможно, даже милый. Но я не знаю, Тери… — она сделала паузу, подбирая слова. — Мне кажется, сейчас не время. Мы расследуем убийства, Гринделла на грани срыва, Сайхара готова разорвать нас на части, Беверли исчезла. Какой смысл начинать что-то, если завтра может не наступить? — Дай ему шанс, — мягко настаивала Литерия. В её голосе не было давления, только теплота. — В нашем мире так мало искреннего интереса, так мало людей, которые смотрят не сквозь тебя, а на тебя. Бранвен смотрит на тебя так, будто ты единственное светлое пятно во всём Сильверлейке. И, может быть, именно сейчас, когда вокруг так темно, тебе нужен этот свет. Лично для тебя. Не для шабаша, не для расследования — для тебя. Мисти грустно улыбнулась, той улыбкой, которая не поднимается выше губ и не касается глаз. — Тебе легко говорить, Тери. Ты нашла свою настоящую любовь. У тебя есть этот фундамент, этот надёжный тыл, поэтому мир вокруг кажется не таким уж страшным. Даже когда чёрная вода кипит в котле и не даёт ответов, ты знаешь, что есть человек, который обнимет тебя и скажет: «Всё будет хорошо». У меня этого нет. Литерия на мгновение замерла, и в её глазах отразилась та глубокая, почти болезненная нежность, которую она обычно прятала за маской спокойствия и рассудительности. Она коснулась пальцами небольшого кулона на шее, серебряной капли, внутри которой, казалось, пульсировал слабый, едва заметный свет. — Ты права, — тихо сказала она. — С этим я не могу спорить. Аластер — это то, что даёт мне силы дышать, даже когда мир рушится. Именно поэтому я хочу, чтобы и ты нашла своего человека. Не чтобы он решил твои проблемы, а чтобы он был рядом, когда ты будешь их решать. Их тихий, почти интимный разговор был прерван резким шорохом. Из-за густых кустов сирени, которые росли у самого забора, словно из ниоткуда, вышла Диззи. Она была одета в светлое, почти белое платье, которое очень шло к её тёмным волосам, и выглядела так, будто собралась на праздник. Её голос, обычно чуть хрипловатый, сегодня звучал необычайно звонко, неестественно-радостно, почти по-детски. Она старательно строила из себя милашку, хлопала длинными ресницами, весело подпрыгивала на месте, жестикулировала, но что-то в её облике заставило Литерию и Мисти внутренне сжаться. — Приветик, девочки! — Диззи сложила руки замочком у подбородка, жест, который она никогда раньше не использовала. — Ой, как у вас тут уютно! Прямо как в сказке. Цветочки, солнышко, травка зеленеет. Завидую. Мой сад совсем запущен, всё руки не доходят. Мисти заметила её улыбку. Слишком широкую, слишком застывшую. Она напоминала маску, которую надели в спешке, забыв проверить, подходит ли она к лицу. — Привет, Диззи, — осторожно произнесла Литерия, медленно, как бы невзначай кладя колоду карт на стол. — Гринделла сейчас занята, если ты к ней. У неё сегодня много дел с документами. — О, нет-нет! — Диззи хихикнула, и этот звук прозвучал неестественно, фальшиво, как бьющееся стекло, как скрип несмазанной петли. — На самом деле я пришла позвать вас к себе в гости! У меня есть потрясающий чай, я его из самого Голденбрука привезла, с бергамотом и лепестками роз. И пара секретов, которыми я хочу поделиться. Гринделла знает, она подойдёт чуть позже, когда разберётся с бумагами. Ну же, не будьте буками, пойдёмте прямо сейчас! Чего ждать? Литерия и Мисти переглянулись. В словах Диззи не было явной угрозы, но воздух в беседке внезапно стал тяжелее, будто перед грозой. Лепестки сирени, которые ещё минуту назад так мирно кружились в воздухе, теперь казались мёртвыми. А странная, напряжённая улыбка Диззи продолжала сиять, скрывая что-то, что не имело ничего общего с дружеским чаепитием. Что-то тёмное, холодное, опасное. --- Утро следующего дня встретило Гринделлу серым, ватным туманом, который стелился по земле и окутывал дома, превращая Сильверлейк в призрачное королевство. Но ночной холод наконец отступил, оставив после себя лишь легкую тяжесть в лёгких и неприятную сырость, которая пробиралась под одежду, несмотря на плотные занавески и тёплый плед. Она не могла сидеть на месте. Ноги сами привели её к лавке Афины, хотя она не помнила, как вышла из дома и пересекла полгорода. Внутри всё кипело. Образы озера, безликий силуэт, сбрасывающий тела, и странная, пугающая улыбка Диззи, всё смешалось в один тяжёлый, вязкий ком, который не давал дышать. В лавке, помимо хозяйки, сидел Оливер. Он изучал какой-то древний свиток, потрескавшийся по краям и перевязанный выцветшей лентой, но, увидев вошедшую Гринделлу, тут же отложил его. По лицу скользнула тень беспокойства. Когда она закончила свой рассказ, про чёрное озеро, про ледяную воду, которая хватала её за ноги, про призрачный силуэт, методично сбрасывающий тела в бездну, в лавке воцарилась тишина. Афина перестала перебирать сушёные травы. Оливер замер, не донеся до губ кружку с чаем. — В наших местных хрониках об этом почти ничего нет, — задумчиво произнёс Оливер, потирая подбородок. В его глазах отражалась работа мысли — быстрая, лихорадочная. — Слишком старое место. Слишком много тайн, которые никто не хотел записывать. Нам нужно нечто большее, чем деревенские легенды и пересказы старух. В Голденбруке есть центральная библиотека. Там, в подвале, закрытый магический отдел. Старейшины прячут там самые опасные и самые старые книги. Доступ есть только у избранных, но, думаю, с рекомендацией Афины мы сможем войти. — Ехать меньше получаса, — добавила Афина, — это наш лучший шанс. Если информация об этом озере и о том, что там происходит, существует она там. Гринделла кивнула, чувствуя, как внутри разгорается холодная, колючая решимость. Афина, не говоря ни слова, уже снимала с крючка свой походный плащ, тёмно-синий, почти чёрный, с капюшоном, который делал её похожей на тень. --- Дорога в Голденбрук тянулась бесконечной серой лентой. Гринделла смотрела в окно автомобиля на проплывающие мимо пейзажи, поля, леса, маленькие деревушки с аккуратными домиками, — но мысли её были далеко. Рядом сидел Оливер. Её друг. Тот, с кем они когда-то, ещё детьми, убегали в поля на дальнем краю Сильверлейка, прятались от взрослых в заброшенном сарае и пробовали свои первые, неумелые, часто небезопасные заклинания. Сейчас Голденбрук был одним из крупнейших городов в этой части волшебной части земли. Его население давно перевалило за миллионы, и он продолжал расти, поглощая окрестные деревни. Здесь кипела жизнь, не та размеренная, патриархальная жизнь Сильверлейка, а настоящая городская суета. Широкие, мощёные булыжником улицы, по которым сновали экипажи и редкие автомобили, магия и технологии наконец-то научились сосуществовать, высокие дома в несколько этажей, яркие вывески магазинов и лавок. Люди, обычные, не владеющее магией, спешили по своим делам, стараясь не обращая внимания, что среди них ходят те, кто может читать их мысли, менять погоду или исцелять смертельные раны. Магическая часть Голденбрука была за обычными фасадами. Там, где за неприметной дверью мог находиться шикарный ресторан для ведьм, а за витриной цветочного магазина, портал в подпольный клуб чёрных магов. Город жил своей двойной жизнью, и Гринделла всегда чувствовала себя здесь неуютно, слишком много тайн, слишком много глаз. Она вспомнила, как больно было, когда Оливер уехал. Сначала она ждала писем долгих, подробных, полных новых впечатлений. Но они приходили всё реже. А потом и вовсе прекратились. Хоть у неё и было много друзей, в груди до сих пор ныл тот старый шрам одиночества, шрам, который появился в день его отъезда. Она была счастлива, когда в их пригород приехала Литерия, ставшая ей сестрой, а потом они сблизились с Мисти, образовав тот самый крепкий, нерушимый союз, которому они клялись в верности у костра. Но память об Оливере она берегла в самом потаённом уголке сердца. Теперь он сидел напротив, повзрослевший, возмужавший, с серьёзным взглядом и новыми морщинами в уголках глаз, но с теми же добрыми, тёплыми руками, которые когда-то учили её складывать пальцы для правильного заклинания. Городская библиотека встретила их холодным величием. Старинное здание из тёмного, почти чёрного камня, с высокими стрельчатыми окнами и массивной дубовой дверью, украшенной резными изображениями грифонов и единорогов, казалось спящим гигантом. Внутри пахло пылью, воском и древней магией, тем особенным, густым запахом, который бывает только в местах, где хранится слишком много чужих тайн. Они поднялись на верхний этаж, где за тяжёлой кованой дверью с массивным замком в виде львиной головы скрывался отдел магии. Оливер коснулся ладонью двери, и Гринделла почувствовала лёгкую, едва уловимую вибрацию воздуха, замок проверял, узнавал, принимал решение. Магия была старой, почти живой. С тихим, заунывным щелчком дверь отворилась, пропуская их в святилище запретных знаний. Они провели среди стеллажей несколько часов. Гринделла перелистывала огромные, в полметра толщиной, тома о маньяках и серийных убийцах прошлых веков. Оливер искал упоминания о некромантах и древних ритуалах, связанных с водой. Афина, как самая опытная, копалась в пыльных фолиантах, которые, казалось, никто не открывал уже несколько столетий. — Нашла, — негромко, почти шёпотом, позвала она. В её руках была книга в обложке из грубой, потрескавшейся кожи, без названия, без автора, только с тиснёным символом на обложке, глаз в треугольнике. Внутри пахло плесенью и старостью. — Здесь написано о древнем маге по имени Агрон, — Афина провела пальцем по пожелтевшим, ломким строчкам. — Его имя почти стёрто из истории, но, судя по всему, в своё время он наводил ужас на эти земли. Его называли безумцем и маньяком, хотя сам он считал себя спасителем. Агрон верил, что очищает мир, избавляясь от тех, кто «загрязняет» его лишними знаниями. В его понимании, каждый, кто знал слишком много, кто мог угрожать его власти или просто раздражал, заслуживал смерти. Он сбрасывал тела в воду, предварительно лишая их самого ценного. — Души? — тихо спросила Гринделла, хотя уже знала ответ. — Именно, — Афина подняла глаза от книги. — Он сжигал их душу с помощью амулета, который носил на шее. Говорят, что амулет был в виде красной капли, то ли крови, то ли рубина, то ли просто застывшей смолы, которую он нашёл в древних руинах. А само тело сгорало изнутри, оставляя лишь пустую оболочку. Гринделла вздрогнула. Она вспомнила лица убитых, обгоревшие, выжженные, но без единого следа огня на одежде. — Но Агрон мёртв уже несколько столетий, — заметил Оливер, подходя ближе и вглядываясь в текст. — Даже если он существовал, его давно нет. — Агрон мёртв, — согласилась Афина. — Но амулет — нет. Такие вещи не исчезают бесследно. Они передаются из рук в руки, продаются на чёрных рынках, находят новых хозяев. Кто-то нашёл его. И теперь владеет этой силой. Оливер перелистнул страницу и его голос стал ещё мрачнее, почти зловещим. — Слушайте дальше: «Амулет требует твёрдой воли. Человека с недобрыми намерениями или слабой душой он медленно сводит с ума. Он питается его страхами, его гневом, его ревностью. Владелец перестаёт контролировать себя; его сердце превращается в камень, а характер — в сгусток ярости». — Дайте посмотреть, — Гринделла выхватила книгу из рук подруги. Пальцы дрожали, строки прыгали перед глазами, но одно изображение заставило её замереть. Рисунок амулета. Красная капля. Вытянутая, чуть изогнутая. Точно такой же кулон висел на шее у Диззи. Тот самый, который подарил Маркус. Который она так гордо показывала им в ту ночь, когда они играли в карты и пили чай. В памяти вспыхнули обрывки, Диззи, сжимающая её руку на крыльце, когда она собралась в лес. Её странная, незнакомая грубость. То, как она настаивала, чтобы Гринделла не ходила к озеру. Она не могла поверить самой себе. Она всегда знала Диззи как самой доброй и светящейся солнечными лучами и вечным оптимизмом. Как эта девушка могла без жалости убивать незнакомых мужчин. — Нам нужно срочно ехать назад, — Гринделла захлопнула книгу. Лицо её было бледным, как мел, а в глазах горел тот самый холодный огонь, который видели в ней только самые близкие. — Что? Почему? — не понял Оливер. — Мы только нашли зацепку. — Мне кажется, я поняла, у кого сейчас амулет. И если я права… мы опоздали. Мы опоздали уже очень давно.