Часть 1

Потягиваюсь на стуле, игнорируя уже привычный устрашающий хруст позвонков и мысленно в очередной раз обещаю себе обязательно начать заниматься спортом. Глаза слезятся от напряжения и обилия тетрадей; отбрасываю в сторону очки, переводя взгляд на небольшие настенные часы. Третий час ночи — сына все ещё нет дома. На сотый, кажется, звонок — ничего кроме унылых гудков и занудного автоответчика, предлагающего перезвонить позднее. А ведь ещё несколько лет назад я была уверена, что педагогическое образование и тонны макулатуры по психологии помогут мне легко пережить этот непростой период. Боже, как же я была наивна… Я так резко потеряла всякий авторитет в глазах сына, что даже страшно… Куда делся мой маленький, простодушно радующийся мне мальчишка и как он так быстро превратился в упёртого, своенравного юношу, отгородившегося от меня железобетонной стеной? Не включая на кухне свет, ставлю чайник на плиту в надежде, что очередная порция травяного чая подарит хоть немного спокойствия. Паника, каждый раз поселяющаяся в моей груди, когда сын бурчит, что уходит прогуляться с друзьями и пересекает порог квартиры, почему-то сейчас растет в геометрической прогрессии. Ладони потеют и сердце начинает биться чаще в страшном предчувствии. Скорее по привычке бреду к окну, у которого каждый вечер жду своё блудное дитя, и от увиденного по позвоночнику проходит неприятный холод: прямо под моих окном два огромных силуэта с задвинутыми на глаза капюшонами скручивают высокого худощавого парня, судя по всему, с целью усадить в стоящий позади них белый джип. Не знаю, как оправдать этот порыв, и откуда взялась смелость у меня, не решающейся высунуть носа за пределы своей квартирки после десяти вечера, но я хватаю зачем-то из сумки складной нож, всё это время валявшийся у меня без дела на случай самообороны, хоть и глубоко сомневаюсь, что мне хватит смелости его применить. На ходу бросаю в карман — а вдруг пригодится? Ступень за ступенью, я благодарю Всевышнего, что мы живём на втором этаже… А дальше в лицо бьёт ветер и неприятная мелкая морось, а внезапный холод, охвативший всё тело, напоминает, что я в одном тоненьком домашнем халатике. — Вы что творите, уроды? — окликаю громил. Мужчины переводят внимание на меня, как роботы, сканируя не наделенными интеллектом глазами. Даже на секунду теряются, и довольно юркий парнишка, до этого накрепко увязший в руках бандитов, выкручивается, обретая мимолетную свободу. — Тебе чё надо, дура? — презрительно выплёвывает один из головорезов. — Вали отсюда подобру-поздорову! Парнишка поднимает на меня взгляд. И я действительно делаю шаг назад, но чтобы просто удержаться на ногах. Лёшка! Мой Алёшка, сын, в руках каких-то подонков! — Мама? — он шепчет онемевшими бледными губами, и этот шепот слышу только я. На лице и оголенной шее следов побоев не вижу, что хоть немного успокаивает. Оцепенение длится совсем недолго, и уроды вновь выкручивают руки за спиной у сына, отчего тот болезненно шипит. Всеми силами цепляюсь в рукав шуршащей нейлоновой куртки одного из верзил, он тут же отмахивается, и я едва удерживаюсь на ногах, чтобы не грохнуться прямо в лужу. Кричу до болезненного першения в горле в надежде разбудить соседей, но даже в стрессе осознаю, что дело это безнадежное: в нашем доме живут одни пенсионеры и несколько законченных алкоголиков. — Тебе чё, не живётся спокойно, идиотка? — ревёт один из бандитов, резко закрывая мой рот своей огромной лапой, от пальцев которой жутко несет табаком. Пытаюсь вырваться, безвольно наблюдая, как второй урод заталкивает моего Алёшку в автомобиль. Мужлан, все так же крепко сжимая мой рот своей рукой, делает пару шагов вперёд, впечатывая меня спиной во влажный, покрытый плотным мхом ствол старого дуба. — А ты вроде ничё такая, — сально улыбается упырь, опаляя дыханием мою шею. — Слушай, а может тебя наказать, чтоб впредь неповадно было, м? Свободной рукой скользит по моему бедру, задирая краешек халата, отчего по телу проходит неприятный спазм, а к горлу мгновенно подступает рвота, и я сквозь порог собственной брезгливости что есть силы кусаю огрубелую кожу его пальцев. Хватка урода тут же ослабевает, но желанная свобода длится совсем недолго: хлесткая пощёчина обжигает лицо, я инстинктивно касаюсь саднящей скулы, и пальцы тут же окрашиваются в алый — в этом заслуга большого перстня на его руке. — С-сука, — шипит вышибала, грубо сжимая мой локоть, что кажется, будто тонкая кость вот-вот хрустнет. — Пусть с тобой Федоров разбирается. Звучит как угроза, более страшная, чем быть изнасилованной в паре метров от сына. От абсурдности хочется громко хохотать в лицо верзиле, но вместо этого я едва успеваю волочить за ним ноги. *** Мирон крутит татуированными пальцами шариковую ручку, наблюдая за юношей. Тот нервно теребит костлявые руки, на худощавом теле болтается черное худи с копюшоном, потёртые джинсы и битые жизнью кроссовки. — И что теперь делать со мной будешь? — парнишка поднимает зелёные глаза. Взгляд волчонка. Боится, но пытается отчаянно храбриться, стараясь скрыть дрожь в голосе и опасения за собственную шкуру, шлифуя всё наигранным безразличием. Эти потуги будущего мужества у Мирона вызывают лишь слабую усмешку и невольно навеивают воспоминания о своих непростых семнадцати. — Отцу твоему ремень подарю и научу пользоваться, — так же серьезно отвечает Мирон, откидываясь на спинку стула и переводя взгляд на массивные золотые часы на своем запястье. Время позднее, близится к утру и торжественной отметке «сутки без сна». С пацаном нужно быстрее закончить, после снять шлюху и, получив быструю разрядку, закинуться снотворным и отключится хотя бы на пару часов. Конечно, парнише он вредить никак не собирался, он ведь ещё подросток, но припугнуть стоило, чтобы неповадно было сюда впредь сунуться. Гораздо меньше повезло охране и администрации, часть из которой была сразу уволена, а вторая — получила нагоняй, да такой, что мало никому не показалось. — Нет у меня отца, — хмуро бурчит парнишка, глядя исподлобья. Длинная, влажная от дождя челка спадает на глаза юноши, который с наигранной вальяжностью и поддельной расслабленностью уместился на небольшом кожаном диванчике напротив мужчины. Юноша мысленно обещает себе, что если выйдет живым отсюда, то обязательно в будущем у него будет такой же кабинет с дорогущей мебелью, новомодной техникой и кучей людей, готовых услужливо выполнять каждое его даже самое глупое желание, а ещё он обязательно закроет все мамины долги и обеспечит ей безбедную старость где-нибудь у океана. Вызывает ли подросток у Федорова жалость? Нет, это чувство уже давно потеряно где-то в глубине прожженной души, зачерствевшей от смертей близких, грязных денег, легкодоступных женщин и веществ, к которым он зарекся больше никогда не возвращаться. Но и воевать с подростком явно было не в его принципах. — Тебя звать-то как? — на выдохе спрашивает Мирон, которому порядком надоело происходящее. — Лёха, — коротко бросает юноша, настороженно зыркая из-под длинной челки, по лбу стекают капли недавнего дождя. — Значит так, Лёха, — устало выдыхает мужчина, затем тянется к небольшому выдвижному ящику в столе и извлекает из него маленькую книжечку в потертой обложке. — Забирай паспорт своего дружка, и, если кого-то из вас ещё раз увижу в радиусе километра, сдам ментам обоих. Парнишка активно закивал головой, трясущимися руками забирая паспорт приятеля, прошептав тихое «спасибо». — Мирон Яныч! — в кабинет вошёл один из уже хорошо знакомых парню верзил. — С пацаном ненормальная какая-то прицепилась, орет, что его мать! — он неуклюже разводит руками. Алексей тихо, но очень выразительно чертыхнулся, плюхаясь обратно на диван и устало зарываясь худыми пальцами в каштановые волосы. — Ну так заводи, — косая усмешка Федорова заставляет парня заметно напрячься и шумно сглотнуть. Волевую даму долго ждать не пришлось — кажется, в ту же секунду в кабинет влетела молодая девушка, на удивление, сломав ожидания Мирона. Почему-то его воображение сразу нарисовало сумасшедшую возрастную яжмать, с бигудями на голове и центнером лишнего веса. Она оказалась совершенно другой. Совсем молодая, на вид не больше двадцати пяти. Копну длинных светлых волос, едва справляясь, удерживает заколка на затылке. Яркие зелёные глаза точь-в-точь как у парня мечут молнии от злости, губы нервно поджаты. Невысокая, стройная, даже слишком, она птичкой подлетает к сыну, испуганно всматриваясь в лицо, словно отыскивая следы насилия, и шумно выдыхает, осторожно и едва заметно касаясь губами лба парня. Тот недовольно хмурится и что-то шипит, отталкивает девушку. — Вы! — в секунду переключает внимание на Мирона, тычет тонким пальчиком в сторону мужчины. — Кто вам давал право похищать моего ребенка? Вы хоть понимаете, что он несовершеннолетний? Вообще осознаёте, на сколько статей тянет? Мужчина невольно засматривается на правильные черты лица: до забавного большие, округлые зеленые глаза обрамлены длинными ресницами без грамма туши, правильной формы бровки сердито нахмурены, полными губами сдувает с лица непослушную прядь, выбившуюся из незамысловатой прически. Девушка чуть прогибается, опираясь о стол, злым взглядом впиваясь в лицо Федорова, крепко, до боли сжимая краешек стола. Красивая. Она привлекает внимание, на неё почему-то хочется смотреть, жаль только нельзя выключить звук, чтоб не слушать пустых, смешных обвинений. А еще её хочется коснуться. Убрать за ухо мешающую прядь, провести по блондинистым волосам, наощупь они такие же гладкие и шелковистые, как и на вид? После было бы неплохо эти же волосы намотать на кулак и поставить истеричку на колени. Провести по идеальным губам членом и занять её болтливый рот делом. Полная грудь, целомудренно спрятанная под коротеньким халатом из дешевой вискозы, часто вздымается от сбившегося дыхания. Интересно, её или силикон? Если силикон, очевидно, у куколки есть папик, почему тогда пацан мобилы по клубнякам ворует? — Заткнись и сядь, — холодным тоном осаждает Мирон. Девушка замирает со вдохом, чуть приоткрыв рот, готовая излиться возмущением, но почему-то, не понимая собственных мотивов, усаживается на тяжёлый дубовый стул напротив мужчины. — Шамиль! Отвези пацана домой и проследи, чтобы тот никуда не свалил, пока она, — Мирон едва заметно кивнул на девушку, — не вернётся. *** Шумно выдыхаю, радостно подмечая, что сын вернётся домой и, судя по всему, я тоже. Весь мой запал сошел на нет вместе с его «сядь» и сейчас ощущаю себя как провинившаяся ученица в кабинете директора. — Я не оставлю её здесь! — кричит сын и вновь вырывается из рук бугая, а мне остается молить всех богов, чтобы мой сын не пострадал. — Все будет хорошо, — шепчу и вымученно улыбаюсь Алеше. Когда за ними закрывается дверь, стараюсь перевести дыхание и хоть немного успокоиться. Голос сына за дверью становится тише, а через несколько секунд и вовсе пропадает из поля слышимости, возращаю внимание, видимо, к тому самому Федорову, которым мне угрожал верзила. Молодой мужчина, наверное, мой ровесник, в полумраке оценить довольно трудно. Подносит к губам толстую сигарету и крепко затягивается, не сводя с меня изучающего взгляда. Теперь я, кажется, понимаю, как ощущают себя мухи под микроскопом. Именно так смотрит на меня он, с неприязнью и брезгливостью. Словно я грязное пятно на его, несомненно, дорогущем паркете. Он молчит, я почему-то тоже, хотя вопросов у меня вагон. — Ты же пацану не родная мать? — спрашивает после пары минут удручающей тишины, которую мне почему-то не хватило сил прервать. Выдыхает дым, стремительно кружащийся к потолку, а я едва сдерживаю кашель — терпкий дым неприятно щекочет лёгкие. Кажется, спрашивать здесь должна только я, но вместо возмущений почему-то только ёжусь, натягивая ткань халата до самых колен. Вряд ли я могу его даже на секунду привлечь, и, скорее всего, у меня паранойя, но я отчётливо чувствую его взгляд на своей груди, мой — все так же устремлен в пол. — Почему вы так решили? — пытаюсь выглядеть уверенно, если возможно так ощущать себя, находясь в пижаме черт пойми где, перед самым мутным мужчиной из всех, каких я когда-либо видела. Да и знать я не хочу. Единственное, что меня интересует — что ему нужно от моего Алешки? — Ну либо ты родила лет так в десять, — серьезно отвечает мужчина, сбивая пепел в небольшую узорную пепельницу из толстого стекла, которую обвивают две декоративные змеи, каждая из которых, как отдельный вид искусства: детализация на уровне совершенства, заслуживающего показ этой вещицы в музее; сами змеи покрыты золотым напылением, как и камни в их глазах, готова поспорить, тоже драгоценные. В любой другой обстановке я бы не удержалась от возможности с восторгом рассмотреть диковинку, но сейчас она совсем не кажется прекрасной, такая же холодная и вычурная безделушка — полностью соответствует хозяину. У меня до сих пор нет четкого понимания где я нахожусь. Завели меня, грубо толкая в спину, через чёрный ход, гремела попсовая музыка, раздавался свист пьяной толпы, зато здесь, этажом выше, в стильно оформленном кабине, стоит отметить, идеальная шумоизоляция — просто гробовая тишина. Хотя сейчас, клянусь, я бы с удовольствием променяла ее на хаос первого этажа. — Мне тридцать два, — цежу сквозь зубы, откидывая выпавшую прядь из жалкого подобия прически, с вызовом смотря в глаза избалованного жизнью мужчины. А ведь здравомыслящая часть меня, зажавшись в уголок от страха, стучит зубами, понимая, что положение мое не самое выигрышное Я знаю, все, что последует дальше. Раз за разом я слышу осуждение, ведь каждый встречный-поперечный считает своим долгом, узнав мой возраст осуждающе цокнуть своим длинным языком, на это у меня уже иммунитет. Вместо любых изречений Федоров удивленно приподнимает широкие брови, но удерживается от язвительных комментариев. Будто, чтобы нарочно сильнее меня извести — молчит, лишь чуть сужает недобрые холодного голубого цвета глаза, всматриваясь в меня, словно ренген, а мне от этого взгляда хочется съежиться, сбежать. Вот бы это всё оказалось просто дурным сном, чтобы проснуться, а в соседней комнате сопит мой сын… Он достает из стола папку с какими-то документами, быстро пробегается взглядом по некоторым из них, а у меня в мгновение, кажется, глаза на лоб лезут, когда понимаю, что на всех документах мои данные. Ксерокопия моего паспорта, снилс, полис, черт возьми, тут даже характеристика с работы! Разве это вообще законно?! — Действительно, тридцать два, Римма Станиславовна, — протягивает, смакуя моё имя на губах, словно оно ему в новинку. Сдержать дрожь оказывается неосуществимой задачей. Судя по ответной недоброй полуулыбке мужчины, он это заметил. Играется. Наверное, так себя чувствует лев, загнав в угол несчастную антилопу, заранее зная исход, но все равно потешается, наслаждаясь силой своей власти и выгодного положения. А были ли у меня шансы? Странно. Странно и абсурдно, мы сидим в полумраке, я таращусь на дым, который плавными клубами выпускает Федоров, чуть приподнимая подбородок, обнажая острый кадык, поднимающийся и опускающийся при каждой затяжке. Смотрю и пытаюсь найти слова, которых просто не существует. Неожиданно спасительной соломинкой становится телефон на столе, который начинает неприятно жужжать. Мужчина, недовольно поджав губы, пару секунд смотрит в экран, словно сомневаясь, брать ли трубку. Но все же принимает звонок, рявкая недовольное «слушаю». Резко встает из-за стола, заставляя меня в очередной раз за смешное время подскочить от испуга, идет к окну, устремляя к происходящему за ним все внимание. А у меня наконец-то появляется возможность рассмотреть его. Пусть и из-за спины, но я бессовестно разглядываю, судя по всему, хозяина этого мутного заведения. На худощавом, но довольно жилистом теле болтается свободная белая рубашка, сквозь которую виднеются очертания мышц, рукава закатаны по локти, я невольно прищуриваюсь, стараясь рассмотреть многочисленные татуировки, но тщетно — всему виной плохое освещение и мое «минусовое» зрение. Он даёт короткие указания человеку на том конце провода. Больше похоже на команды. Интересно, есть ли люди, с которыми он не такой? Я ведь всю жизнь жила с убеждением, что не бывает абсолютного зла, как впрочем и добра. Но всей силы фантазии мне не хватит, чтобы представить этого человека без надменности, искренне улыбающегося и радующегося хоть чему-то. Наверное, я совсем схожу с ума, если на полном серьезе сужу о человеке, которого знаю от силы четверть часа. Единственное, что должно меня волновать — мой сын. Все ли с ним хорошо? Куда он умудрился влезть? Почему я такая плохая мать в конце-концов? Неожиданно вспоминаю о ноже в кармане и даже умудряюсь достать. Нажимаю на металлическую кнопочку и лезвие хоть и сомнительного, но все же ножа, шустро обнажает холодную сталь. Осторожно провожу кончиком пальца по металлу, совсем не вовремя погружаясь в одну единственную мысль: а смогу ли я убить человека? Даже если в целях самозащиты. — Острожнее, Римма, порежешься, — даже не оборачиваясь, как бы между делом совершенно безэмоционально предупреждает Федоров. А у меня сердце из груди готово выпрыгнуть, руки мгновенно немеют и нож выпадает, звонко ударяясь о паркет у моих ног. Страх парализует тело, пробиваемое непрекращающейся крупной дрожью. Он ведь даже не отводил взгляд от окна. Может, он и правда дьявол? Продолжает давать непонятные наставления кому-то на том конце провода, но я ничего не улавливаю из его речи. Заканчивает диалог, небрежно швыряя на стол дорогущий телефон, будто игрушку. Возвращается на прежнее место, вальяжно располагаясь в обтянутом черной кожей кресле, постукивая татуированными пальцами по его ручке и просто мучает меня своим взглядом, сравнимым с жестокой пыткой, молча, не проронив ни единого слова, смотрит на меня, чуть повернув голову набок. — Так что вам нужно от моего ребенка? — его глупая насмешка меня настолько выводит из себя, что даже страх отступает на дальний план и я подаю голос, мгновенно закипая от злости, когда случившееся в очередной раз проносится в моей голове. — Разве вам не известно, что все конфликты с несовершеннолетним решаются через официального представителя? Любую ситуацию можно решить в соответствии с законом, к чему эти пережитки девяностых? — Присядь, маньячка, — коротко и все так же по-истуканьему спокойно говорит Федоров, а я ничего, кроме как до боли сжать кулаки и все же повиноваться, не могу сделать. Урод лишь надменно усмехается, будто услышал второсортную шутку, но не спешит начать объясняться, лишь неторопливо открывает ноутбук и через буквально пару кликов поворачивает монитором в мою сторону. Даже чуть потягиваюсь корпусом вперед, напрягая зрение, чтобы рассмотреть происходящее на видео, и тут в сердце больно колет — превосходного качества запись с камеры видеонаблюдения, на ней я за секунду узнаю сына, тот воровато оборачивается по сторонам, а после чего резким движением выдергивает телефон из заднего кармана коротенькой юбочки девчонки, невпопад качающей бедрами под музыку. Еще клик и видео быстро сменяется, только сюжет, увы, неизменен: мой Алексей вновь тащит телефон, только уже у долговязого парнишки, опрокидывающего в себя рюмку какой-то дряни. Клик за кликом, я смотрю короткие видео, заканчивающееся одним, печальным для меня, исходом. — У меня такого кина на всю ночь хватит, — наконец говорит Федоров. — Как досмотришь, кабинет на ключик защелкнешь? И он действительно, мать его, просто встает! — Стойте! — не просто окликаю, даже нахожу в себе силы остановить его, удержав за руку. — Давайте поговорим? И удача на моей стороне, мужчина и правда вернулся и сел, уперевшись локтями о стол, выразительно поднял густые брови, мол «начинай». — Это какое-то недоразумение… — не слышу собственного голоса, перед глазами проносятся одно за другим ужасные видео. — Я не знаю, как это могло случится… Алешка у меня хороший парень, спортсмен, ему в институт весной поступать… Он просто в дурную компанию попал. У меня в голове не укла… Мнусь, кусаю губы, и просто не знаю как оправдать сына. Я действительно не понимаю мотивов его поступка. Он никогда и крохи чужой не возьмет, а тут… каждый этот телефон как моя зарплата за полгода. Я не понимаю его мотивов. Да, мы жили небогато, но он был обеспечен всем необходимым, и никогда не жаловался, Лешка рос совершенно неизбалованным ребенком, а тут воровство… — Мне это неинтересно, — обрывает резко. — Как ты там хотела, по закону, да, Римма? Я не нахожу в себе сил поднять взгляд, но его чувствую нутром. Царапающий, оставляющий следы где-то изнутри, под кожей. Он выжидающе смотрит, не торопит, а у меня от этой тишины в ушах звенит. Глаза наполняются слезами от одной мысли, что жизнь моего сына вот-вот пойдет под откос. — Пожалуйста, давайте без полиции. Я все решу, клянусь, — шепчу, сглатывая ком в горле. — Верну все деньги, дайте мне контакты потерпевших, я договорюсь… Я готова ползать на коленях перед этим чертовым Федоровым, ведь от одной мысли, что мой мальчик может так глупо загреметь за решетку, сдавливает ребра от боли. Все, что угодно, но только не сын. — Кем ты работаешь, Римма? — совершенно неожиданно спрашивает Федоров. А у меня ощущение, будто он вообще не слушает меня. Хотя… Конечно! Мысленно бью себя по лбу! Мужчина переживает, что я не смогу закрыть все затраты. — В школе, я — учитель, — Римма, черт, возьми себя в руки и посмотри ему в глаза! — Ну да, можно было предугадать, — с легкой усмешкой, которую я за полчаса научилась чувствовать невербально, говорит Федоров, не сводя с меня своего жуткого, выворачивающего нутро взгляда. — Вы не переживайте. Я покрою все убытки, возьму кредит, займу у коллег, наберу больше внеурочных занятий… Запинаюсь, когда слышу, как Федоров встает из-за стола и неспешно надвигается прямо на меня. Зачем-то вскакиваю, но больше, чем замереть оловянным солдатиком, ничего сделать не могу. Он всматривается в мое лицо, а я забываю, как дышать. Мужчина недовольно хмурит брови и тянет татуированную руку к моему лицу, приподнимает холодными пальцами мой подбородок и убирает упавшую прядь, обнажая скулу, на которой красуется, могу поспорить, огроменный синяк с кровоподтеком. — Кто? А я готова забрать свои слова назад: у мужчины все же есть эмоции. Его глаза, они мгновенно меняются, темнеют, он крепче удерживает мое лицо грубыми пальцами, хотя думаю, он делает это неконтролируемо. — Я сама ударилась, — пытаюсь вырваться, но Федоров больно удерживает. — Кто из них тебя ударил, Римма? — чеканит зло, не принимая во внимание мою реплику от слова совсем. Ему нужно вести допросы, полиция такие кадры теряет! А мне почему-то сейчас становится жаль тех верзил… Молчу, гипнотизирую взглядом пол, чем, судя по сбившемуся от злости дыханию мужчины, обжигающему мою шею, очень его раздражаю. — Ладно, я сам разберусь, — зло шипит Федоров, а мое лицо обретает долгожданную свободу, как только тот разжимает пальцы. — Пожалуйста, давайте вернемся к вопросу об Алеше? — наверное, сейчас я выгляжу максимально жалко, только моя гордость умерла после первых же минут злосчастных видеозаписей. — Я клянусь, я верну все до последней копейки, могу написать расписку. Сделаю все, что хотите, прошу вас, давайте не будем ломать жизнь мальчику, он ведь просто оступился… Готова ползать перед ним на коленях, влезть в любые долги, но, кажется, Федорова это не особо убеждает, на его лице нет ни грамма сочувствия. — Я хочу тебя, — хриплым голосом отвечает через пару секунд мучительной тишины. — Ч-что? — я действительно не сразу понимаю смысл сказанных им слов. — Ты предложила выбрать все, что угодно, я выбрал. Я хочу тебя. Поднимаю взгляд на ублюдка, тот стоит, оперевшись о стол и скрестив забитые чернилами руки, ожидает моей реакции. Он вновь просто издевается, смотря, как далеко я пойду в собственном унижении. Остатки гордости не дают мне опустить взгляд, и я, смотря нахалу прямо в глаза, тяну пояс халата — материя бесшумно падает на пол, обнажая мое тело, прикрытое одним лишь нижним бельем.