Часть 5

Остался позади удивительно теплый февраль, в марте погода вдруг начала чудить. Температура воздуха не поднималась выше нуля, солнышко совсем не показывалось, пряталось за низкими сизыми тучами. Москву заметало метелями. А между тем приближался международный женский день. Вечером накануне праздника проезжал Роман Малиновский мимо метро, заметил магазинчик под названием «Цветы» и остановил неподалеку свою хонду. Цветочный запах защекотал нос, едва Роман вошел в ларек, и запах этот напомнил ему аромат духов, которыми пользовалась Катя. Взгляд его упал на охапку бело-розовых цветов в золотистой упаковке. Уж больно они казались нежны и были похожи… на Катю. Не удержался Роман и купил по бешеной цене букет-микс из белых эустом, кремовых и розовых гортензий. Пока нес Малиновский свою драгоценную ношу до машины, дважды едва не упал, поскользнувшись на подмерзшей лужице. Букет был огромен, он закрывал Роману лицо и не позволял разглядеть, что находилось под ногами. Дома Роман кинулся на поиски большой вазы, но не обнаружил ее. Пришлось наполнить водой внушительных размеров кастрюлю. Он поставил ее на стол, опустил в воду букет. Пока пил кофе и поглощал сэндвичи, все глядел на цветы, вдыхал их тонкий нежный аромат и думал о Кате. Он, казалось, совершенно забыл, что у нее есть муж, воображал, как загорятся ее глаза, на лице засияет улыбка, как прижмет его Катя цветы к груди… А больше ему ничего не надо. «Надо, надо», — выстукивало упрямое сердце. «Видать, совсем я спятил», — тяжело вздохнул Малиновский и отправился спать. Уснул он далеко не сразу. Долго ворочался в постели. Даже монотонное гудение телевизора не помогало. … В офис Роман, несмотря на посетившие его сомнения, букет свой роскошный все-таки привез. На скептический взгляд охранника он ответил смешком и бросил небрежно: «Ох уж это Восьмое марта!». Прибыл он в офис очень рано, и на пути к кабинету ему попалась только уборщица Аглая Филипповна, которую все звали просто Филипповной. — Здрасьте, Роман Дмитрич! Эх, мне бы такой веник, — пробасила она, не прекращая орудовать шваброй. — Будет вам веник, Аглая Филипповна! — улыбнулся Малиновский. — В честь праздника! … Цветы Роман бережно уложил на стол, наладил на плеере негромкую музыку, рухнул в кресло и стал ожидать Катю. Она была ранней пташкой, всегда являлась в офис к восьми. Думал Роман, думал и понял вдруг, какую глупость сморозил. К чему это мальчишество, эта демонстрация неуместных чувств? Только осрамит себя перед Катей, перед всем коллективом… И осенила внезапно Малиновского прекрасная мысль. Решил он раздарить цветы сотрудницам, вручить кому по цветочку, кому по три, и непременно три гортензии Филипповне. Конечно же, мужчины накануне праздника скидывались на подарки «прекрасным дамам», и Роман не остался в стороне, но он вполне может вручить презент женщинам и от себя лично. Он решительно встал, потянулся к букету, и тут, сияя улыбкой, вошла Катя с неизменной папкой в руках. На ней был изящный брючный костюм оттенка спелой вишни и новые белые туфли. «Хороша как всегда. Очаровательна. Пожалуй, очаровательнее, чем прежде. Что делает с нею беременность», — подумал Малиновский и поник головой. Он давно понял, что сила обаяния Кати таилась во внутренней ее красоте, в необыкновенной душевной чуткости, мягкости. И душевность эта отражалась в ее глазах, делала необычайно милым ее лицо. — Доброе утро, Рома! Нам необходимо продумать… — деловито начала Катя, подходя к столу. Взгляд ее упал на цветы. — Ой, ой, какая прелесть! — Катя, это… тебе, — неожиданно для себя сдался Малиновский. Голос его подвел, прозвучал слишком глухо. В эту минуту Роман был на грани. Ему казалось, что он сорвется и сотворит или скажет еще какую-нибудь глупость. — Ох, Рома… Это так… — Неожиданно? — тихо подсказал он. Катя утвердительно покачала головой, отчего очки съехали ей на нос. Роман инстинктивно протянул руку, чтобы поправить их, но она невольно отступила на шаг. Катя и сама не понимала, отчего так вышло, — что-то странное, интимное почудилось ей во взгляде Малиновского, в его невинном жесте. Роман совершенно растерялся. Его задела за живое осторожность Кати. Он в последнее время был как оголенный нерв и забыл даже, что букет следует взять со стола и вручить как полагается. — С праздником весны, Катя! Э-э, это… мы… от нас, то есть… мы с Андреем, — на ходу принялся сочинять, запинаясь, Малиновский, — от души поздравляем тебя! Счастья желаем, успехов, всех благ… Катя перевела взор на Романа, на его потерянное лицо, затем на его пальцы, скользящие по блестящей обертке букета. Их взгляды встретились, и ее охватило вдруг смутное волнение. Впервые Кате стало неловко в обществе Малиновского. Стены кабинета, казалось, сузились. Она видела перед собой не доброго друга, не вице-президента «Zimaletto» Романа Дмитриевича, а молодого, очень привлекательного мужчину. Она всей душой, нежно и страстно любила мужа, до сего дня не замечала других мужчин. А тут… Наваждение длилось лишь пару мгновений. Катя вдруг спохватилась — мол, забыла она взять договор о заключении сделки с «АйТиколекшн»… Сбегала она к себе в закуток, через пять минут вернулась оттуда просветленная, успокоенная, принесла договор и для чего-то прихватила ленты. А Роман тем временем успел провернуть «важное дело»: разрезал обертку канцелярским ножичком, высвободил цветы из плена — и рассыпались эустомы с гортензиями по полу. Комнату наполнил сладко-горький аромат. — Хотел, как лучше, а получилось… Вот… Все рассыпалось, — развел руками Роман. — Ох, я думала, ты порезался, Рома… Ничего страшного, сейчас соберем, разделим цветы на всех… Я вот ленты принесла. Катя едва заметно улыбнулась. По пути к каморке она встретила Жданова, поблагодарила его за прекрасные цветы от него и Романа, а Андрей Палыч окинул ее недоуменным взглядом и сказал, что не понимает, о каких цветах, собственно, идет речь. — На всех? Ленты? — моргнул Малиновский. — Так ты подумала о том же, о чем и я? — Мне кажется, мы понимаем друг друга с полуслова… с полувзгляда, — склонила голову на бок Катя. Она казалась чересчур серьезной, даже опечаленной. Что же ее так опечалило? Роман был озадачен. Неужели Катя догадалась? Видимо, плохо он маскируется… — Ты, правда, не обидишься, если мы разделим? — виновато вздохнув, спросил он. — Не обижусь. Катя с Романом обрезали стебли, чтобы они не казались чересчур длинными, проворно распределили цветы на пятнадцать букетиков, подвязали лентами; соорудили даже букет из эустом для Аглаи Филипповны. Пять кремовых гортензий Катя обвила красной лентой и унесла к себе, и у Малиновского немного отлегло от сердца. Оставшись один, он подумал о том, что неплохо бы ему взять отпуск досрочно, хотя бы на неделю, дней на десять, развеяться… …Через три дня все было готово — билеты, путевка в Сочи, чемодан. Жданов не скрывал своего недовольства. — Как же не вовремя ты собрался в отпуск! «Zimaletto» трещит по швам, случись что с Катей, и все! Полетит наша фирма… — Не полетит! Я всего на десять дней, — напомнил Роман. — Мне необходима… передышка. Я выдохся… — Знаю, знаю… …Вернулся Малиновский из Сочи посвежевшим, похорошевшим. Отдых явно пошел ему на пользу. Чувствовал Роман, что вновь готов к борьбе за процветание «Zimaletto», готов трудиться бок о бок с Катей. Первым делом позвонил Роман Жданову. Тот огорошил его новостями. Станислав, муж Кати, скоропостижно скончался от микроинсульта. Катя оказалась в больнице на сохранении. — Когда все случилось? — Позапрошлой ночью. — Почему мне сразу не сообщили?! — До тебя невозможно было дозвониться! Катя в совершенно подавленном состоянии, — просипел Андрей. — Я в панике! «Zimaletto» не спасти! — Да иди ты со своим «Zimaletto»! — в сердцах бросил Роман и отшвырнул трубку. …В лечебное отделение городской клинической больницы имени В. В. Вересаева Малиновского не пропустили. Санитарка помогла Кате спуститься в лифте на первый этаж и дойти до коридора. Роман распахнул дверь и увидел ее. Она стояла у окна. Одинокая, похудевшая. В халатике и тапочках, с туго затянутой косичкой. Без очков. Он тихонько окликнул: Катя! Плечи ее дрогнули, но она не обернулась. Продолжала стоять, не шелохнувшись, безучастно глядя в окно. Минуту. Две. Малиновский шагнул к ней, приложился лбом к холодному стеклу. И она невольно повторила его движение — тоже приложилась. Глаза прикрыла. — Катя… Я вернулся… — Роман Дмит… — голос ее оборвался на полуслове. — Рома! Его нет. Моего мужа больше нет, понимаешь? — Нужно как-то жить, Катя. Жить и бороться, — сказал он тихо, легонько коснувшись ее руки. Она цеплялась за край подоконника с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Все понемногу наладится. Станешь матерью, родишь прекрасного сына или дочь… Катя снова вздрогнула. По ее бледной щеке скатилась и упала на руку Романа горячая слеза. Потом еще одна. Еще. — Нет, — помотала головой Катя. — Нет. Врачи ставят неутешительные диагнозы. Я так мечтала о нем, так ждала его… А вчера сказали… угроза… отслойка… Прости, прости за эти подробности, Рома... Ты… не понимаешь… Она дышала тяжело и говорила так тихо, что Роману приходилось считывать слова с ее губ. — Все я понимаю, Катя! — горячо возразил он. — Говорил с врачом. — Ты говорил? Когда?! — Катя подняла на Романа глаза и не отвела их, когда он приобнял ее за плечи. — Да. Говорил полчаса назад. Он сказал… надежда есть, нужно полежать здесь немного, поберечь себя… И я всегда буду рядом… Последние пять слов Роман произнес едва слышным шепотом. Катя их не разобрала. Она поняла только, что есть надежда.

Где была и откуда идешь,

Бедный друг, не спрошу я, любя;

Только имя мое назовешь —

Молча к сердцу прижму я тебя…