Часть 10

P/S: в первую очередь я пишу этот фф для себя… но мне важно знать ваше мнение) я не считаю свои работы плохими, я перечитала каждый фф на этом сайте по Вите. И мои работы лучше некоторых. А реакций и отзови не вижу. И это просто дает знак. Что мне НЕ хочется больше писать. Пропадает интерес… Ева долго сидела в машине, не заводя двигатель. Во дворе кто-то хлопнул дверью, проехала «девятка», где-то наверху залаяла собака — обычная жизнь шла дальше, будто ничего не произошло. А у неё внутри было так тихо, что эта тишина звенела. Лист дрожал в руках. Она заметила это не сразу. Пальцы будто жили своей жизнью — сжимали, разжимали, мяли бумагу, снова разглаживали. Как будто от этого могло что-то измениться. Беременность. 8 недель. Всего три слова. И ровно столько же секунд понадобилось, чтобы её привычный мир треснул. Она знала эти слова уже наизусть. Прочитала их ещё в кабинете врача, потом в коридоре, потом на улице. И каждый раз — как в первый. Глаза защипало. Она резко подняла голову, уставившись в потолок машины, — только бы не дать слезам пролиться. Не сейчас. Не здесь. Грудь сжало, дыхание стало поверхностным. — Ну почему… — прошептала она с раздражением, почти со злостью на саму себя. — Почему именно сейчас?.. В голове всплыл кабинет врача: спокойный тон, аккуратные слова, профессиональное сочувствие без лишних эмоций. «Таблетки — не стопроцентная гарантия. Риск есть всегда».Бывает. С кем-то другим. Но вот — случилось с ней. Ева резко открыла глаза и посмотрела в зеркало заднего вида. Она горько усмехнулась.«Поздравляю. Ты в числе счастливчиков.» Оттуда на неё смотрела она же — бледная, с потухшим взглядом, чужая. Та самая сильная, собранная Лапшина, которая привыкла всё держать под контролем, вдруг куда-то исчезла. Почему она вообще пошла к врачу? До последнего уговаривала себя, что всё это ерунда, нервы, усталость. Но последняя неделя не давала покоя: тошнота по утрам, тупая головная боль, странная слабость. Слишком много совпадений, чтобы продолжать закрывать глаза. И вот — ответ. «Ребёнок. От Вити.» Она опустила взгляд на лист снова. В груди сдавило. Это не было отвращение. И не страх. Это было что-то сложнее. Если честно, мысль о самом ребёнке не вызывала ужаса. Наоборот — где-то внизу живота, там, где теперь жила новая реальность, шевельнулось что-то тёплое, почти нежное. Но тут же это чувство накрыла тяжёлая волна тревоги. «Не сейчас. Не так. Не в этой точке. Не когда между вами стена. Не когда вы даже говорить не умеете нормально.» Она и Витя будто застряли в каком-то бесконечном круге: близость — страх — резкие слова — отступление. И каждый раз — шаг назад, вместо шага вперёд. Ева невольно вспомнила их последнюю ссору. Воспоминание накрыло резко, без предупреждения. «Витя тогда вошёл в кабинет уверенно, как всегда. Ни тени сомнения. Его поцелуй в шею был привычным — почти механическим. Руки знали дорогу лучше, чем слова. А она — замерла. Его рука уже тянулась к пуговицам блузки. Это было странное чувство: будто внутри неё что-то щёлкнуло и встало на место. Она впервые ясно поняла — так больше нельзя. Она отошла от него. Просто шаг в сторону — и между ними вдруг выросла пустота. — Я не понял, — его голос сразу стал жёстче. — Это что сейчас было? Она подошла к окну, закурила. Дым дрожал вместе с пальцами. — Ты ради этого пришёл? — спросила спокойно, но внутри всё дрожало. — А ради чего ещё? Ты разве не хочешь? — пожал плечами он. — Давай я позже зайду. Эта фраза больно резанула. Не потому, что он хотел её. А потому что только этого и хотел. — Тебе от меня нужен только секс? — вырвалось у неё. Он вспыхнул мгновенно. — Ну извини, — усмехнулся. — Я не умею красиво, как Фарик. Имя прозвучало как пощёчина. — Причём здесь он? — устало спросила она. — А что? — Витя прищурился. — Хочешь сказать, что после меня ты домой поехала, а не к нему? Вот тогда что-то внутри неё надломилось окончательно. Потом медленно, горько покачала головой. — Уходи, — сказала она тихо. — Да пошла ты, — бросил он и ушёл, хлопнув дверью.» Прошла неделя. Долгая, вязкая, будто растянутая вдвое. Они не ссорились — и в этом было самое страшное. Они перестали существовать друг для друга. Если нужны были документы, Витя не заходил к ней. Он молча клал папку на стол Саше или кивал Валере: — Передай Лапшиной. Даже имени почти не произносил. Будто вычёркивал. Ева делала ровно то же самое. Холодно, правильно, профессионально. — Отнеси Пчёлкину, — говорила она, не поднимая глаз. И каждый раз внутри что-то болезненно сжималось: «Скажи сам. Посмотри на меня. Спроси».Но никто не спрашивал. В коридорах они расходились, как незнакомые люди. Иногда их плечи оказывались слишком близко — и тогда воздух между ними становился плотным, тяжёлым. Ева чувствовала его присутствие кожей, спиной, дыханием. А он — будто смотрел сквозь неё. И это выматывало сильнее, чем крик. Ева устала. От этой тишины. От этой показной взрослости. От игры в «нам всё равно». Ночами она почти не спала. Лежала, глядя в потолок, считала трещины, слушала, как тикают часы. И каждый раз её накрывало волной противоречивых чувств. Страх. Растерянность. И странная, пугающая нежность. Иногда ей казалось, что, может быть, так действительно лучше. Без него. Без постоянного напряжения, без ожиданий, без боли от несбывшегося «а вдруг». Но стоило Вите пройти мимо — даже не глядя, — и сердце предательски ёкало. Нет, — думала она тогда. — Так не лучше. Просто тише. Пустее. Она ловила себя на том, что ждёт. Не звонка — Витя никогда не звонил первым, когда был зол. Не извинений — она знала, что ему это даётся тяжело. Она ждала шага. Любого. Настоящего. А шагов не было. Ева медленно провела рукой по лицу, возвращаясь в настоящее. И вот теперь — эта беременность. Как насмешка. Как проверка на прочность. Она глубоко вдохнула. «И вот теперь — ребёнок, — подумала она. И всё это — на фоне нашей войны.» Она завела двигатель. Руки уже не дрожали — включился режим выживания. Привычный, рабочий. — Сейчас — офис, — сказала она себе. — Потом… потом буду думать. Машина плавно выехала со стоянки. Ева смотрела на дорогу, но видела перед собой совсем другое: будущее, которое больше нельзя откладывать, и имя, которое всё равно придётся произнести вслух. И что назад дороги больше нет. Припарковав машину возле офиса, она не спешила выходить. Ева вспомнила это неожиданно — как будто память сама вытолкнула картинку, когда она меньше всего была готова. Полгода назад. Тогда всё ещё казалось управляемым. «Собрание шло в кабинете Саши. Дым висел плотным слоем, окно было приоткрыто, но толку от этого мало — разговоры, сигареты, виски в стаканах. Новое дело будоражило всех. Парни сидели расслабленно, перебивали друг друга, смеялись, кидали идеи, будто раздавали фишки в покере. Ева была единственной, кто работал по-настоящему. Ровная спина. Чёткий почерк. Взгляд, бегущий по документам. Она ловила смысл, цифры, риски. Для неё это была не тусовка — это был механизм, который нельзя было сломать. И именно в этот момент она почувствовала прикосновение. Сначала — едва уловимое. Тёплая ладонь на колене. Она на мгновение сбилась, ручка зависла над бумагой. Сердце сделало лишний удар — не от страха, от узнавания. Конечно же, Пчёлкин. Он специально сел рядом. Она это поняла слишком поздно. Она не сразу повернула голову. Слишком хорошо знала: если посмотрит — он сделает вид, что ничего не происходит. И не ошиблась. Ева мельком посмотрела на него. Витя сидел как ни в чём не бывало: курил, переговаривался с Сашей, что-то лениво комментировал, даже не повернув головы в её сторону. Ни тени внимания. Ни намёка. Ева почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения. Не паника — злость. Тихая, холодная. «Не здесь. Не сейчас. Ты что, совсем?» Только его рука жила своей жизнью. Она скользнула выше. Медленно. Уверенно. Словно проверяя границы. Пока не оказалась на внутренней стороне бедра. Ева сжала ноги — резко, инстинктивно. Не глядя на него. Не устраивая сцен. Просто поставив барьер. Рука исчезла. Она уловила его короткую усмешку — скорее почувствовала, чем увидела. Он всё так же смотрел вперёд, будто между ними ничего не произошло. Он знал, что она чувствует. Собрание закончилось быстро. Саша поднялся, подвёл итог, собрал бумаги. — Ева, задержись на минуту, — бросил он уже на выходе. Остальные вышли. Дверь закрылась. В кабинете стало слишком тихо. Ева сложила руки, подняла на него взгляд. — Ты что-то хотел? Саша смотрел на неё внимательно. Не строго — по-деловому, но с тем самым пониманием, которое сложно обмануть. — Хотел, — сказал он спокойно. — В следующий раз, когда вы с Пчёлкиным решите поиграть во взрослые игры, закрывайте дверь. Ева опустила голову. Щёки вспыхнули — быстро, предательски. Она тут же взяла себя в руки, подняла взгляд снова. — Это ничего не значит. — Ну конечно, — усмехнулся Саша. — Только после таких «ничего» потом дети появляются. Она покачала головой. — У нас всё под контролем. — Под контролем у кого? — уточнил он спокойно. Она не ответила сразу. — … У меня. — наконец сказала она.  Слова прозвучали твёрдо. Почти убедительно.  Саша развёл руками. — Да ради бога. — он сделал паузу, потом уже серьёзно, — Тогда скажи мне вот что. Почему вы скрываете свои отношения? Ева едва заметно улыбнулась — криво, натянуто. — Потому что никаких отношений нет. Слова дались легко. Слишком легко. — Мы просто спим. И всё. Она сглотнула — уже после, когда слова повисли в воздухе. Поднялась резко, словно ей вдруг стало тесно. — Если это всё, — сказала она, — Я пойду. И, не дожидаясь ответа, развернулась и почти вылетела из кабинета. Тогда она ещё думала, что всё действительно просто. Что границы ясны. Что чувства — это не про неё. Как же она ошибалась.» Она горько усмехнулась. Совсем чуть-чуть. Уголком губ. — Вот тебе и доигрались, Саша… — сказала она тихо, почти беззвучно. Не с упрёком. Не со злостью. С констатацией факта. Она действительно собрала себя по кускам — медленно, аккуратно, как собирают хрупкую вещь, боясь надавить сильнее, чем нужно. Маска уверенности легла на лицо привычно. Слишком привычно. Ева поправила волосы, выпрямила спину и пошла по коридору так, будто внутри у неё не пустота, а бетон. — Доброе утро, — кивнула охраннику. — Доброе. Люде — дежурную улыбку. Короткий обмен фразами ни о чём. Всё как всегда. Никто не заметил, как дрогнули её пальцы, когда она открывала дверь кабинета. Щёлк — замок. Тишина. Ева тяжело опустилась в кресло, словно из неё разом выпустили весь воздух. Спина коснулась спинки — и только тогда она позволила себе закрыть глаза. «Сейчас бы покурить…» Мысль возникла автоматически, почти болезненно. Рука сама потянулась к ящику стола — и тут же остановилась. Она замерла, глубоко вдохнула. — Нет, — сказала вслух, едва слышно. — Нельзя. Она положила ладонь на живот. Почти осторожно. Будто боялась спугнуть. «Сейчас важно другое. Сейчас важен ты.» От этой мысли её передёрнуло. Не от страха — от осознания. Она впервые назвала это так. Не «проблема», не «ошибка», не «случилось». Наш малыш. И сразу — Витя. Его лицо. Его взгляд в тот момент. Его слова. Грубые. Холодные. Больные. Ева резко открыла глаза. В груди защемило. — Как ты это скажешь ему, — прошептала она сама себе. Она сидела так долго. Слишком долго. Время потеряло форму: минутная стрелка шла, а внутри ничего не менялось. Документы на столе оставались нетронутыми. Телефон молчал. Мысли ходили по кругу. «А если…А если…» Она устало потерла виски. Хватит. Ева выпрямилась. Медленно вдохнула — на четыре счёта. Выдохнула. Ещё раз. — Сейчас или никогда, — сказала она вслух. В этих словах не было пафоса. Только усталость и решимость. Та самая, которую она всегда включала, когда выбора уже не оставалось. Проверила себя в зеркале шкафа. Лицо бледное, но взгляд ясный. — Ради тебя, — тихо добавила она, снова положив ладонь на живот. — И ради себя. Дверь кабинета закрылась за ней мягко, почти бесшумно. А Ева пошла по коридору туда, где её ждал самый трудный разговор в её жизни. Ева зашла в кабинет Вити почти на цыпочках. Дверь закрыла осторожно, будто боялась, что громкий звук разрушит то хрупкое равновесие, на котором она держалась последние дни. Витя стоял у окна, говорил по телефону — коротко, резко, привычным командным тоном. Услышав шаги, он обернулся, задержал на ней взгляд на секунду и махнул рукой: — Подожди. Ева кивнула и остановилась у стены. Руки сцепила за спиной, чтобы не было видно, как дрожат пальцы. «Скажи. Просто скажи. Ты сильная» Его голос был спокойным, деловым, без тени эмоций. — Я сказал только сегодня! Без сбоев, — коротко сказал он. — Завтра мне не подходит! Всё, позже наберу. Витя закончил разговор, сунул телефон в карман и, не глядя на неё, взял ключи, проверил часы и потянулся за пальто. — У тебя что-то срочное? — спросил он уже на ходу. — Я уезжаю. Ева шагнула вперёд и подняла на него взгляд. Впервые за всё время — прямо, не отводя глаз. — Да. Очень срочное. Он остановился и наконец посмотрел на неё внимательнее. Что-то в её голосе заставило его остановиться. — Говори.  Это движение маленькое, почти незаметное придало ей сил. — Хорошо, — сказала она медленно. — Я скажу прямо… Я беременна, Витя. Слова упали между ними тяжело, как металл. Витя замер. Пуговица пальто так и осталась незастёгнутой. Он выдохнул коротко — почти смешок. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он, прищурившись. — Это что, такой способ привлечь внимание? Ева покачала головой. — Я не шучу. И не играю. Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. Взгляд стал холодным, оценивающим. Улыбка исчезла, лицо стало жёстче. — И ты решила, что это… ко мне? — спросил он тихо. — А к кому? — так же тихо ответила она. Витя усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Слушай, — сказал он, понижая голос, — У нас с тобой всё было… аккуратно. Я не мальчик. Ты же знаешь. — Ты мне сейчас предлагаешь сомневаться в себе? — тихо спросила Ева. — Я предлагаю включить голову, — резко ответил он. — Ты красивая женщина. Вокруг тебя всегда кто-то крутится. Тот же Фарик… может еще кто. Ева почувствовала, как внутри всё сжалось, но голос остался ровным. — Я ни с кем, кроме тебя, не была. — Конечно, — Витя хмыкнул. — Очень удобно. Залетела и решила, что проще всего повесить это Витю Пчелкина! Но я не мальчик, Ева. Я привык думать головой. Слова падали тяжело, одно за другим. Она слышала их будто сквозь воду. Что-то внутри неё трескалось — не громко, без истерики, но окончательно. — Значит, вот как, — сказала она почти шёпотом. Эти слова ударили сильнее любого крика. Ева почувствовала, как внутри что-то оседает, рассыпается, будто стекло под ногами. Она смотрела на него несколько секунд — молча.  — Какой же ты подонок, Пчелкин. И вышла. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. А Витя остался один — в пустом кабинете, с незастёгнутым пальто и впервые в жизни с ощущением, что он только что собственными руками разрушил то, что могло быть важнее всех его побед. Ева буквально вылетела из кабинета Вити. Не вышла — именно вырвалась, как будто стены давили, а воздух там закончился. Грудь сжимало так, что было трудно вдохнуть. Коридор плыл. Свет резал глаза. Воздух казался густым, тяжёлым — она ловила его ртом, но вдох не доходил до груди. Боль там была не резкая, а тупая, давящая, будто кто-то положил камень прямо на сердце. Она не видела никого вокруг — только мелькнули лица Саши и Космоса в проходной. Кто-то что-то сказал, но звук прошёл мимо, не зацепившись. Она влетела в свой кабинет, захлопнула дверь и сползла по ней на пол. Без истерики. Без звука. Слёзы текли сами — горячие, тяжёлые. Она прижала ладонь ко рту — не потому что боялась шума, а потому что знала: если позволит себе звук, развалится окончательно. Плечи дрожали, тело ломало изнутри. «Он считает что я Шлюха. Не его ребёнок.» Эти слова били снова и снова, как по живому. Не громко — точно. Именно поэтому больно было вдвойне.  «Я же не пришла просить, — мелькнуло. Я пришла сказать правду.» И именно за это её растоптали. Она просидела так несколько минут. Может, больше. Время потеряло смысл. Потом — резкий вдох, внутри что-то щёлкнуло. Не сломалось. Наоборот. Встало на место. Ева вытерла лицо тыльной стороной ладони, поднялась, подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела женщина с покрасневшими глазами и слишком прямой спиной. Та самая спина, которую она выпрямляла всю жизнь. — Хватит, — сказала она отражению почти шёпотом. Ладонь сама легла на живот. Осторожно. Почти неверя. — Ты теперь не одна, — повторила она, уже увереннее. Эта мысль не принесла радости. Но принесла опору.  — Я справлюсь. Она умылась, поправила волосы, глубоко вдохнула. Маска уверенности снова встала на место — выученное движение, почти автомат. Через минуту она уже сидела за столом. Документы. Подписи. Цифры. Со стороны — собранная, спокойная. Никто бы не подумал, что пятнадцать минут назад её мир треснул пополам. Прошло около двух часов. По коридору прокатились голоса — мужские, громкие. Потом шаги. Хлопнула входная дверь. Ева поняла: парни уехали. В офисе остались только она и Люда. «Так даже лучше.» Тишина снова обняла пространство. И тут — тихий стук в дверь. Осторожный. Узнаваемый. Ева даже не подняла глаз от бумаг. — Проходи, Фарик, — сказала она с горькой полуулыбкой. — Ты всегда знаешь, как я стучу, — ответил он мягко. Он сел напротив. Не спешил. Смотрел внимательно, почти изучающе. Ева подняла усталый взгляд. — Что ты так смотришь? — В тебе что-то изменилось, — задумчиво сказал он. — Ты другая сегодня, — Например? — она откинулась на спинку кресла. — Я ещё не понял, — честно признался он. — Мне нужна твоя помощь. Ева пожала плечами. — Если это в моих силах помогу. — Только Саше не говори. Это прозвучало уже серьёзно. Ева выпрямилась. — Что случилось, Фарик? Он говорил тихо, без бравады. Про сделки. Про людей. Про то, что Саша не даст зелёный свет, а ему нужно подстраховаться — юридически. Чтобы всё было чисто. Чтобы не кинули.  Ева слушала молча. Потом встала, подошла к окну. Рука по привычке потянулась к сигаретам — и остановилась на полпути. «Нельзя.» Она вздохнула, повернулась — и замерла. Фарик сидел, опустив взгляд. В руках — справка. Та самая. Мир на секунду сжался в точку. Ева подошла быстро, выхватила бумагу. — Не нужно читать чужое, — резко сказала она. — Это от Вити? — тихо спросил он. Она горько усмехнулась. — А от кого же ещё… — Ты сказала ему? — спросил он. Она отвернулась. Плечи напряглись. Глаза защипало. Фарик подошёл ближе, аккуратно повернул её к себе, приподнял подбородок. Смотрел прямо. Без жалости. Без осуждения. И всё понял. Без слов. — Я поговорю с Пчелой, — сказал он твердо. — Не надо, — Ева покачала головой. — Он уверен, что это не его ребёнок. — Идиот. — фыркнул Фарик. Она посмотрела на него серьёзно. — Я помогу тебе. Но при одном условии. — Каком? — О том, что ты узнал, — сказала она твёрдо. — Ты никому не расскажешь. Никогда. — Клянусь, — без пафоса ответил он. — Этот секрет умрёт со мной. Он обнял её — аккуратно, по-человечески. — Ты будешь хорошей мамой, Ева. У тебя очень доброе сердце. — и тише добавил, — А Витя… когда-нибудь поймёт. Но будет поздно. Он ушёл. Она закрыла глаза, опёрлась ладонями о стол и прошептала: — Пусть этот день наконец закончится…