А может, чёрт с ним?

      Вернувшись домой уже поздно вечером, чуть ли не с боем проходя через вахтёршу, уставший Дима завалился на кровать. Олежа был недоволен и чтобы понять это — Диме даже не нужно было на него смотреть.       Хотелось отдохнуть в тишине, а не рассказывать и без того недовольному другу приключения за день. Но тишина долго не продлилась. — Дим, тебя где носило?       Теперь недовольство ощущалось и в тоне голоса — едко, холодно, колюче. — Олеж, я подработку нашёл. Давай без твоего вот этого вот занудства. Умоляю.       Даже умолять было бы бесполезно. — Что за подработка такая, где ты наряжаешься как клоун? Не аниматором же ты пошёл.       Побрацкий усмехнулся в подушку. — Ну, почти. Дипломатором.       Олежа застыл. Последнее слово резануло по ушам чужим голосом, чужим взглядом янтарных глаз, обрамлённых красной маской. Он молчал. Зато продолжил Дима: — Там этот..Кукушкин что ли, человека искал. Подработать. Исчезнувшую звезду заменить. А я типа похож оказался. Видимо, совсем некого брать было, тьфу.       Побрацкий снова усмехнулся, переворачиваясь на спину и видя растерянное лицо Олежи. — Ты чего?       Тот будто отмер, мотая головой, чтобы согнать наваждение. — Нет, ничего.       Чтобы Дима и заменял Дипломатора? Дима — человек без ораторских способностей, в глупых серых трениках, без какой-либо толики здравого смысла — заменил Дипломатора? Это казалось глупой шуткой. Слишком странно и показательно. Да и к чему вообще заменять его? Он пропал. Умер вместе с Олежей. Зачем пытаться воскресить этот труп, теребя беспомощно останки чёрного плаща с красной подкладкой?       Дима на Дипломатора был решительно не похож. Наивный, иногда совсем ребяческий взгляд Побрацкого никак не сопоставлялся с отважным, смелым взглядом народного героя.       Телосложение не то, цвет волос, тех же глаз, форма носа. Да кто в здравом уме вообще примет Диму за пропавшего оппозиционера? Правильно, никто.       И Олежа не принял бы. Нет, не так — Олежа тем более не принял бы. Только не он — не тот, кто лично пришивал красную подкладку на проклятый BatNorton. Не тот, кто своими руками вёл аккуратные, но всё же чуть дрогнувшие линии из-за такой же дрожи пальцев, по чужому лицу, обладатель которого тихо смеялся, обжигая дыханием запястья. Не тот, кто оказывал Дипломатору медицинскую помощь после этих злосчастных митингов. Не он — не Олежа.       То ли злость, то ли отчаяние колючим комом перекатывались в груди. — Дима, это просто отвратительная идея.       Побрацкий свёл широкие брови, заставляя кожу слегка сложиться между ними. — Чего? Мне нужна подработка и вот она! Осталось разве что с маской и речью разобраться, а там нормально пойдёт. В конце концов жить на что-то надо. — Дима, нет. — Дима, да. Что не так вообще? Не понимаю я тебя иногда, Олеж. Я только подработку нормальную нашёл, а ты тут нет да нет.       Олежа скрестил руки на груди, сминая ткань под пальцами. — Всё не так просто, как тебе кажется. Дипломатор — это не глупая школьная роль, где ты со сцены актового зала вещаешь по сценарию, а после.просто спускаешься и всё. Это гораздо глубже и гораздо-гораздо опаснее, Побрацкий.       Когда Олежа вот так вдруг переходил на обращение по фамилии — становилось страшно. Становилось гораздо серьёзнее. Но вместе с тем сейчас для Димы это выглядело странно. — О чём ты говоришь? Подумаешь, на площадь выйти, да сбежать потом. — Диму резко оборвали. — Побрацкий! Хватит. Ты слишком легкомысленно относишься к этому образу, слишком безответственно, глупо, по-детски. Ты можешь хоть раз в жизни понять, что даже если плохих примет не существует, то после твоего падения в эту чёртову могилу ты должен осознавать, что если там ты случайно сломал ногу, то тут тебя реально могут повязать и посадить. А ты умеешь полиции зубы заговаривать? Да так, чтобы тебя ещё и отпустили?! Не умеешь!       Голос Олежи срывался, выдавая то, что в этой ситуации его что-то невероятно тревожило. С какого это перепуга он вообще так бурно реагирует на какую-то подработку. В конце концов, Дима идёт не против власти, а «против конкретных людей». Чего Олегсею так переживать?       А Олегсей считал иначе, ведь было за что. Он знал всё это изнутри. И сбивчивое дыхание Дипломатора, запыхавшегося от бега. И взгляд янтарных глаз, виновато смотревших в чужие — обеспокоенно-разочарованные, потому что ниже красной маски была такая же красная кровь, которую Олежа так заботливо, пусть и грустно, протирал. Обеззараживал раны и едва заметно гладил по взъерошенным волосам Антона-Дипломатора, считавшего, что это всё стоило того. Олежа так не считал.       Олежа надеялся, что и Антон-Дипломатор так считать перестанет. Что останется просто Антон. Что не останется Дипломатора, рискующего собой постоянно, подвергающего себя опасности, и, наверное, в сотый раз, попадающего в участок из которого ему так удачно удавалось выбираться. Дипломатор был смелым, решительным, с горящим взглядом и твёрдой позицией. Но он бы выбрал город. А Антон был Антоном. Его Олежа, несомненно, ценил и наверное даже любил. И Антон бы выбрал Олежу, если бы пришлось выбирать вообще.       Дипломатор канул в небытие, но сейчас вернулся снова, пусть лишь образами, воспоминаниями и виде забавно выглядящего Димы. Но Олежа не хотел, чтобы он возвращался даже так.       Не хотел повторения всего того, что пришлось пережить. Но Побрацкий же упёртый, не отступится. Тогда, может, чёрт с ним?       Теперь Олеже не придётся бегать по богом забытым улочкам с кучей медикаментов в потрёпанном рюкзаке. Не придётся придерживать голову Дипломатора с довольной улыбкой руками, когда губы у него в крови. Не придётся бояться. И, конечно, не придётся ссориться без единой возможности помириться. Может быть, действительно, чёрт с ним?       Олежа сдавленно выдохнул, возвращая мысли к реальности. — Помадой. Отвернувшись, но чувствуя на спине холодок удивлённого взгляда Побрацкого, Душнов нервно, сбивчиво, но продолжил: — Маску Дипломатор рисовал помадой.