Часть 1

•••       Это случилось, когда я ещё была жива.       Вот просто мысль в голову пришла: «Хочу исполнять желания», а почему бы и «да», кто запретит?       Первое исполнившееся, было моё — не совсем вовремя, но уж раз оно пришло, желание, а тяга быть прям вот сильной мира сего не отпускала, то получи и распишись — всё, как и хотела. Исполнилось в аккурат как и задумывалось, а главное быстро и не больно: дорога-машина-гололёд-тормоза.       Не успела.       Всё так просто оказалось, но, опять же, не совсем вовремя — ну там лоток кошачий не убран, телевизор отсвечивает пыльным взглядом, бардак в верхнем ящике тумбочки остался и документы не разобраны.       Это ж придут, копаться будут, плохо подумают, типа с виду такая вся напомаженная с утра с кудряшками этими искусственными, сколько лет крутить их не надоедало, а в стиралке трусы с ночнушкой с утра закинутые валяются на постирать вечером и тут такое… не порядок, не порядок.       Да ну и фиг с ними, мне то сейчас ну неужели до этого должно быть, когда такие перспективы впереди замаячили, но осадочек, конечно, остался, ну да ладно, переживу. Ага, уже однако, пережила, юморок чёрненький такой.       Но энергия, она-то ключом бьёт, дай только добро людям причинить. То, что они не просят, ну кто об этом думать станет, мне же лучше знать, в самом деле. А как к ним подкатить, к людям, со своим добром, это ещё там, в прошлой жизни, было продумано — к каждому свой подход, по потребностям, по тайным невысказанным желаниям, по постыдным спрятанным глубоко-глубоко мыслишкам, заставляющим вмиг и сердце в пятки упасть, и спазм влажный по всему пути падающего сердца словить, но то, что они эту встречу должны запомнить по гроб жизни своей и быть премного мне благодарны, это был факт неоспоримый, точнее, это было главным условием.       Возможно я бы и не согласилась небо синее променять на это всё, если бы ещё выбранным мною людям-человекам с трудом доказывать пришлось, что это им нужно, объяснять, зачем и почему. Ну не люблю я трудности, не закаляют они меня, ха-ха, просто холод не люблю.       В бой ринулась с головой, всех разом хотелось осчастливить, да по полной, так, чтобы от проделанной работы сердце приятно щемило, чтобы чувствовала себя нужной этим чужим для меня людям; чтобы оглядываясь, взгляды спасибные вслед ловила и теплота чтобы внутри по клеточкам плавно разливалась и феячить ещё больше хотелось.       Накосячила я, конечно, тогда знатно, бред какой-то людской исполняя: тачку новую кому-то, отпуск на моря-океаны, денег побольше. А где же чувства, переживания, любовь?       Странные люди, людишки, всё о материальном пекутся. Тут человек небо синее променял на ваши хотелки, а вы ничего путного придумать не можете, выбирая между пожрать и не толстеть, и не работать и чтоб деньги были.       Скучно.       Поначалу и эти прихоти исполняла, на пробу пера, так сказать. А сейчас, кто с таким обращается, сразу получает и диарею, и неработающую группу в подарок. А что? Хотели — получили, и не стыдно мне, ну может чуть-чуть.       Но душа-то требовала размаха. Где же найти такого претендента, чтобы в заветном у него и скулы от невыговоренности сводило, и сердце от взгляда заходилось? Чтоб держался из последних сил, на чужую жену глядя, и чтоб даже в мыслях притронуться к ней боялся, то ли от любви большой, то ли от уверенности, что опозорится сразу же от прикосновения первого. В общем, что любовь должна быть, невыговоренная, это было определено.       Что это парень будет, чьи хотелки про чувства исполню, это я ещё в первый миг решила. Может потому что мужиков люблю, а они всегда мимо меня смотрели, а может напакостить им, мужикам, захотелось, ведь точно знала, что не удержусь, не в ту блондинку этого красавчика влюблю.       Высокая и стройная нравится? Херушки тебе — пусть твоя высокая и стройная будет ещё и с кривыми ногами и зубами, или пусть картавит, но не приятно так мурлыкающе, а совсем немного противненько, скрябающе, наизнанку выворачивающе. Но ты-то, парень-красавчик об этом не узнаешь, у тебя же чувство, высокое и светлое разрастаться будет с каждым днём, солнце светить ярче будет, когда ты рядом с ней, а что друзья твои оптимизма в выборе этой девчули не разделяют, то это и не твои проблемы вовсе, пусть сами в себе разбираются, не твои это заботы.       Мстительная какая-то волшебница, скажете. Ну может совсем немного. Но это больше из вредности, что меня при жизни такие красавчики стороной обходили, в душу мою даже и не пытались заглянуть, а если бы и захотели, так я бы и не пустила, чего там смотреть — там окна немытые, света яркого не пропускающие, сама там не копаюсь, ничего не разбираю, старьё не выкидываю. Там из светлого только фантазии, но и их ещё объяснять непонятливым нужно, а это уже с оговоркой какое-то чувство получается. А такое нам не нать, мы уж лучше без вас и ваших слово-взглядов глупых обойдёмся. Не было, не нужно и начинать, и всё по кругу, по кругу.       Шанса, в общем, сделать меня счастливой, у них не было, совсем.       Но первый, мною осчастливленный мужского пола человек, не был ни молодым парнем, ни даже молодым мужчиной. Не был он ни красивым, ни обаятельным, и умным, как впоследствии выяснилось, тоже не был, но это и к лучшему — к умным и красивым у меня особое трепетное отношение, их я люблю просто по факту их существования. То, что внутри они могут оказаться говно-люди, это ж когда разберёшь, на поверхности сразу и не углядишь, а этот, взглядом своим живым, при невыразительности своей в целом, зацепил.       И так не соответствовал он ни месту, оказавшись там будто случайно, ни людям, снующим по своим делам. Только взгляд, не злой и завистливый к чужим прелестям и возможностям, а заинтересованный, с блеском (ну откуда бы блеску в уставшем лице взяться, непонятно) и смотрящий на всех как бы свысока, мимоходом, и остановившийся на мне ненадолго, но тут же побежавший дальше по головам, кепкам, чужим макушкам, выискивающий и вспоминающий кого-то, но вдруг задумавшийся на миг, чего-то испугавшийся, вернулся назад, посмотрел на меня уже спокойно, немного улыбнувшись как будто бы ресницами своими блёклыми и остановился.       Легко решила — пусть будет он!       Не важно, что захочет, о материальном ли мечтается, ему вон и одёжку сменить бы не помешало, но он, как и все предыдущие осчастливленные, наверняка тоже захочет сразу и тачку новую, в его случае, я была уверена, первую и единственную, и шмотьё новомодное, хотя откуда ему знать, что модно? А вдруг он мир во всём мире пожелает, может он пацифист до мозга костей, ну или кормёжку круглосуточную для бродячих собак захочет, но никак не про чувство взаимное к полу противоположному — ну кто на него такого посмотрит, не дурак же, должен понимать, что в пролёте он, не дотягивает он здесь, в этом месте, до женщин на шпильках, отшлифованных билбордами о лучшей жизни. Ему бы к своим, немного уставшим, немолодым и неопрятным, не надеющимся ни на что уже женщинам, вернуться и там своими хотелками-желаниями ввысь бросаться, но не здесь, не в этом чужом, как он вообще здесь оказался, месте.       Бонусом, подумала, при любом загаданном им желании, стрижкой мужской, аккуратной, до конца дней его, обеспечу. Через промоутеров ли или посредством внезапно выигравшего годового подарочного сертификата в топ-барбершоп на первую среду второго месяца каждого квартала, но затылок у него будет красивым, хоть что-то же должно быть у него красивым, пусть будет затылок, аккуратный, стриженый, хотя ему и это не поможет, но раз бонус, так бонус.       И не вслух же ведь произнесла, и мысль не громко и не звонко прокричала, но взглядом своим чётким, резким остановил меня, пристыдил и с укором так, но по-доброму: «Зачем же ты всех-то, да под одну гребёнку? Посмотри в меня, разгляди, постарайся».       Стыдно стало до щёк вмиг загоревшихся, до взгляда забегавшего по заполошной траектории — как так, даже здесь, опять, как школьницу отчитывают, да кто, кто, да как он смеет?       Прочитал сразу же, отпрянул назад, головой замотал: «Нет, нет, не то совсем имел в виду, не унизить хотел, не правильно поняла, успокойся, посмотри на меня. Дыши, дыши, всё в порядке, тише, тише, смотри, успокаивайся, сейчас объясню всё».       Не отпускает, клокочет нутро — обидели, оскорбили, напомнили. Злость наружу выкипает, бликует ярко, зло, серость кляксами пошла вокруг в вырвиглазные цвета.       Захотела помочь? Кому, дура, ему? Да кто он такой, чем заслужил? Я небо синее не на его желания променяла, пшёл вон с дороги, урод!       И вдруг громко по мозгам, хлёстко по щекам: «Стоп!»       Кричит глазами: «Стоп, стоп, стоп!». Разом сдалась, притихла как-то.       — Чего тебе? — спрашиваю, и взгляд уже не колкий, а ждущий. Вокруг замерло всё, краски растворились, стёрлись, размытые силуэты не шевелятся, притихли, выжидают.       — Не мешай, — отвечает, — дорогой свой ступай, здесь моя территория.       Опачки, с каких это, прогонять меня вздумал? Нет, мой дорогой, ты первый мой, я так легко не сдамся, ещё не всех облюбила, из соточки таких вот доморощенных недоволшебников должен найтись хоть один, жаждущий и любить, и быть любимым. Это с тобой не получилось, ну так и я не тороплюсь, у меня времени-то сколько? Верно — немерено.       В общем, наобещав ему с три короба, утроив силу этого доморощенного, возомнившего себя местным волшебником, непривлекательного и не очень умного — умный ведь точно же что-то про чувства бы нажелал, мужчины, вывод сам собой и случился: не хотят люди иль людишки любви, боятся её в любых проявлениях. За себя боятся, что не потянут, не вынесут нежнятины ни к себе, ни к полу противоположному.       А всё от чего?       Правильно, на других смотрят — а там глаза пустые, нерадостные, до проявления чувств завистливые, но боязливые. И много их таких, среди друзей, коллег. В переходах ручейки недолюбленных выливаются в реки людей злых, не верящих и не принимающих по отношению к себе никаких искренних проявлений зарождающегося чувства и растекаются по улицам городов, всё под себя сминая, унося и не давая даже ни малейшего шанса на исполнение того заветного, крохотного, такого чистого ростка любви к себе, что внутри старается проклюнуться, бьётся сквозь толстую броню, стебельками и листочками своими нежными как ключиками, открывая все замки на своём пути и выйдя, наконец, желает спуститься по венам, заполнив всё внутри, наполнив до краёв, и медленно, напитываясь светом, через прикосновения, оставляя следы на поручнях, дверных ручках, рукопожатиях, передать это чувство другим, таким же одиноким, бегущим от самих себя людям, зарождая и в них самую первую маленькую мысль: «Остановись, не беги, почувствуй, вот оно — рождение, холь и лелей этот зародыш своей любви, дурачок, да не к другим, таким же непонимающим, тыкающимся в чужие спины как слепые котята, а к себе, к себе, твой это росток, твоё чувство, твоя любовь, позволь, разреши себе, есть только ты, ты есть у себя, и это только начало, поверь».       Потом были попытки, разные и с разными, высекая до идеальности свой приобретённый навык, иногда тягуче медленно, поглубже закапываясь в потаённые уголки чужих душ, не задумываясь, покалечу или сами справятся, выплывут. Иногда быстро, тяжёлыми подошвами растаптывая или перешагивая через и так поломанные судьбы, ну не вывезти таких, много сил бы отдала, а хотелось временами всё и сразу, до тех пор оттачивала своё мастерство в этом новом для меня деле, пока не поняла — готова, готова на все сто, рассказать, направить, заставить в конце концов особо упёртых быть счастливыми, ну кто здесь главный, забыли что ли.       Много их было, неуверенных, скромных, наглых и громких, сильных и слабых, и не сосчитать. И к каждому присматривалась, зачитывалась мыслями, выискивала то единственное, за что зацепиться можно было. Нужно было найти ниточку, тонкими пальчиками аккуратно, не дыша, поймать и потянув, размотать этот клубок чувств, оплести вокруг разума, заполнив каждое свободное пространство, спуститься по рукам к сухим подушечкам пальцев, напитав их возможностью чувствовать малейшие вибрации, окутав всё тело в кокон мягкости, чтобы нежиться и в колючем снегу как в пуховом одеяле, и понять — получилось, кажется, затаиться на мгновение, осознав, что да, кажется, получилось.       Наблюдала из-за угла, кружила вокруг, заглядывала в глаза, пытаясь увидеть, действительно ли ярче стали или бликуют от других, и замирала, ликовала — ну да, да, получается, получается, ю-ху!       Пританцовывая, провожала их по делам, радуясь — ну надо же, и дела появились, и бегала за кем-то по шагам его утренних пробежек, и с горящими глазами смотрела — вот, молодец, наконец-то выкинул на свалку этот диван со следами многолетнего уныния, новая жизнь начинается у тебя, молодец, так держать!       Как дети, сначала неуверенно, ища, за что бы зацепиться, придержаться, вставая, затем осторожно, делая первые самостоятельные шаги в этой новой для себя жизни, смотрели они вперёд уже не испуганным взглядом, а заинтересованным, направленным в будущее, их будущее. Осознанным, что всё получится, а не получится сейчас, так получится в следующий раз, но нужно идти, не останавливаясь, строить планы, а там, за поворотом, уже всё есть, и это всё твоё, иди, иди!       Радовалась сильно за каждого вытащенного, идущего, парящего, параллельно наблюдая, как шире и светлее становятся их желания, как меняются черные одежды на зебровые, серый разделяется на многоцветья и тонула, тонула в собственных эмоциях, отдающих болотным запахом собственного уничтожения — почему они? Почему им помогла, почему их спасла, направила, излечила, а себя не попыталась вытащить. Закопала, молодую, красивую, почему? Ведь могла, всё же было… Не захотела?       А может… может вернуться, может попробовать, ну а вдруг? Если же с другими получилось, может и у меня есть шанс? End