...

      Двухнедельные дожди окончательно размыли тракт Фуруикава. На подъездах к нему образовалась очередь из повозок: кто-то пытался преодолеть развороченные ухабы и неизбежно застревал в вязкой грязи, кто-то оставался на месте и с ехидной усмешкой наблюдал за тщетными попытками первых выбраться. Стоял гомон из голосов — извозчики и торговцы обсуждали насущную проблему, делились последними новостями, сетовали на то, что опаздывают из-за трудностей с дорогой.       Фукудзава задумчиво потер пальцем рукоять меча, поправил мешок на плече и осмотрелся. Затор растянулся на добрых четыре тё. Было очевидно, что в распоряжении у товарищей по несчастью всего два решения: дожидаться, пока грязь подсохнет, или ехать в объезд. Строго говоря, объездной дороги не существовало. Лишь тропа, достаточно широкая для небольшой телеги, пролегавшая через лес. Фукудзава собирался нанять извозчика, чтобы в короткий срок пересечь тракт и попасть в город. Там он должен получить вознаграждение от заказчика, и чем скорее, тем лучше, потому что горстка сенов, прожигавшая карман, была единственным его сбережением.       Теперь же выходило, что наиболее быстрый способ добраться до города — отправиться пешком через чащу. Делать нечего. Поспрашивав возниц, он зашагал по указанной тропе. Поначалу широкая дорога постепенно сужалась, мелкие камешки то и дело попадали под ноги. Укрытая раскидистыми ветвями тропинка пострадала от дождей куда меньше тракта, но влажная земля все равно облепляла подошвы варадзи, затрудняя передвижение. На мгновение Фукудзава остановился, чтобы присмотреться к небу — близился закат.       В это же время позади раздался едва различимый скрип, с каждой секундой он все нарастал, пока из-за крутого поворота не показалась телега, запряженная гнедой лошадкой. На козлах чуть ссутулившись сидел возница – средних лет мужчина с худыми запястьями и морщинистым лбом. Увидав на дороге перед собой пешехода, он натянул поводья.       — Уж не в город ли путь держите, господин?       Говорил извозчик почтительно, однако в прищуренных глазах угадывалось лукавство — вряд ли тропа могла привести их куда-то кроме города. Разгадав намерение возницы, Фукудзава вытащил из кармана два сена и протянул ему, а после занял свободное место на груженой телеге. Та была совсем небольшой, и скарба на нее помещалось немного, оттого, наверное, ехать по тропинке вместо дороги было нетрудно. В самом деле и транспорт побольше смог бы поместиться, но никто, кроме Фукудзавы и его перевозчика, не рискнул продолжить путь через лес. А ведь многие из них спешили.       — Послушай-ка, — обратился пассажир к вознице, — отчего остальные извозчики и торговцы остались пережидать на тракте, когда могли отправиться этой дорогой?       — Так ведь, наверное, легенды о местном духе испугались, — отвечал тот невнятно, жуя в это же время травинку.       Словоохотливый возница, вероятно, ожидал дальшейших расспросов, но Фукудзава не был настроен на разговор — он глядел на тянущиеся вдоль дороги ряды кленов, меж которых порой проглядывал то молодой дубок, то столетний широкий бук, то колючая сосна. Кое-где верхушек лиственных деревьев успела коснуться наступающая осень, в мягком заходящем солнце они отливали позолотой. В воздухе стоял болотный запах сырости и мокрых листьев. Обиженный безразличием извозчик еще долго молчал.       Фукудзава вынул меч из ножен на три суна — отчего-то захотелось в очередной раз убедиться, что он в надлежащем состоянии. Само собой, оружие всегда имело безупречный вид. В почти зеркальной поверхности начищенной стали отразились такие же холодно-серые глаза и сведенные близко к переносице брови. Собственный взгляд показался Фукудзаве чересчур суровым. Сейчас он странно походил на взгляд учителя. Интересно, какими были бы его слова, узнай он, что лучший ученик работает наемником и лишает людей жизни за деньги. Был бы он разочарован? Возможно. Однако с ученической поры утекло слишком много воды, а мир переменился так, что и не узнаешь. Вслед за миром переменился и Фукудзава. Если хочешь выжить — приспосабливайся к обстоятельствам. Гордость была покалечена, честолюбивые мечты о воинской славе — позабыты. Главными задачами последних нескольких лет было найти кров на ночь и денег на еду. Порой в темные дождливые ночи тоска по былой жизни болезненно скребла нутро, рождая жгучее, но слабое желание перемен, затухавшее к утру.       Фукудзава не был плохим бойцом: несмотря ни на что он продолжал тренироваться каждый день, закаляясь. Удары его меча были стремительны подобно молнии и точны как выстрелы мастеров кюдо. Тело его было выносливо и крепко. Шаги — легки и неслышны. Физически он превосходил многих, но дух его был в смятении. Оттого, наверное, он и оказался в таком положении. Где-то глубоко внутри еще была жива надежда, что ошибки прошлого удастся исправить. Но одной лишь надеждой не заживить те шрамы, что скрывало темно-зеленое кимоно.       Меч с тихим лязгом вернулся в ножны, а Фукудзава вскинул голову, чувствуя, как занемела шея, и с удивлением отметил, что уже стемнело. В то же время лошадка начала упираться в землю передними ногами, громко фырча и болтая шеей.       — Не сделать ли нам привал, господин? — предложил возница, видя, что животное отказывается идти дальше. — Ночью и заплутать недолго.       Рядом обнаружилась небольшая опушка. Фукудзава собрал немного хвороста, пока извозчик приматывал вожжи к суку упавшего дерева. Мокрые ветки горели плохо, слабое пламя так и норовило померкнуть от любого дуновения ветра. С таким костром не то что согреться, даже рассмотреть что-то дальше собственного носа было затруднительно. Возница достал из груды вещей, сваленных на телеге, платок, в который оказались завернуты две пресные паровые булочки. Фукудзава же поделился водой из бурдюка, что имел при себе. В молчании они разделили скромную трапезу.       Когда возница наклонился разворошить угли, Фукудзава заметил на его шее выбившийся из-под одежды омамори на грубой нитке. Почувствовав на себе чужой взгляд, тот неловко улыбнулся и спрятал амулет обратно под дзюбан.       — Не судите старика, господин. Я слаб и защищаюсь от духов, как могу.       Фукудзава молчал, и возница, вероятно, истолковал это по-своему.       — По долгу службы приходится иной раз и ночами путешествовать, и если от разбойников можно откупиться деньгами, то с духами все сложнее. Не нужны им никакие земные богатства, явятся по твою душу — и пиши пропало.       — Неужели амулет спасет тебя от гнева духов? — Фукудзава решил подыграть суеверному перевозчику.       — Так ведь сколько лет через тракт Фуруикава езжу, а иной раз и по этой тропе. Всегда амулет со мной, и всегда обходилось все гладко, — возница с видом знатока поднял к лицу руку с выставленным указательным пальцем. — Главное не забыть принести жертву Черному лису при входе в его владения.       Фукудзава, не собиравшийся спать эту ночь в лесу, решил, что говорливый возница поможет ему скоротать время.       — Что за Черный лис? Тоже здешний злой дух?       — Как же? Вы не слышали эту легенду, господин?       Фукудзава в ответ покачал головой. Извозчик явно обрадовался возможности просветить невежду.       — Тогда слушайте внимательно, господин, потому как должно знать, чьими тропами ходишь.       Возница напустил на себя важный вид и тоном бывалого сказочника начал.       — Много лет тому назад, когда не родились еще наши прадеды, обитало на этих землях лисье племя. То были не обычные лисицы, а из тех, кому подвластна магия и кто может принимать человеческое обличье. Полноправные хозяева этих мест, испокон веков охраняли они леса и горы. И был среди них один лис, что отличался от своих сородичей темной шубкой — пророчили, что однажды он прославится как великий хранитель или как безжалостный тиран. Изо дня в день трудился Черный лис под началом своего учителя. Годы самосовершенствования не прошли даром — сделался тот лис одним из самых могучих среди сородичей. Честолюбивые мечты манили его в воображаемые дали, где он сделался вожаком, старейшиной племени — сильнейшим из всех, пред которым вся стая склонила бы головы. Но вот незадача, вожаком может стать лишь девятихвостый лис, а Черному лису потребовалось бы еще несколько столетий самосовершенствования, чтобы заполучить девять хвостов. Тогда задумал он обрести силу иным путем. В самый темный час перед рассветом — час тигра — пробрался лис в пещеру, где отдыхал старый учитель, да и погубил его, похитив лисью жемчужину. Еще до восхода солнца сделался Черный лис сильнейшим в своем племени. Сородичи осуждали его недостойный поступок, однако, согласно обычаю, вынуждены были признать его вожаком. С тех пор начал Черный лис править всеми кицунэ на этих землях. Гордыня застлала его взор и пожелал он достичь еще большей власти, подчинив себе и другие племена лисиц. Не понравилось то его сородичам, единицы начали выражать недовольство, и приказал Черный лис казнить отступников. Тут-то терпение кицунэ иссякло и восстали они против нового вожака, обрушили на него свой гнев. Атаковав всей стаей, сумели одолеть предателя. За свои жестокие поступки поверженный лис был сурово наказан — отныне лишь ночью мог он являть себя, лишь ночью возвращались к нему силы. Покинуло лисье племя эти земли, а изгнанника оставили в лесу. Говорят, до сих пор Черный лис здесь обитает, а жертвами его становятся заблудшие путники, что поддаются лисьим чарам и теряют рассудок от страха. Их души он пожирает и за счет того живет.       Закончив свой рассказ, возница вновь принялся ворошить костер. Неверные тени плясали в желтоватой траве, создавая причудливые, а подчас и пугающие формы. Ветви деревьев над их головами походили на протянутые к огню костлявые руки. Тень извозчика казалась больше его самого, а от макушки по земле расползлись неровные острые очертания, вызывая сходство с козьей головой.       — Хорошая сказка. Такой впору детей пугать, — добродушно заметил Фукудзава.       Легенда не показалась ему страшной. Одна из тех баек, что принято рассказывать в дороге.       — Зря смеетесь, господин, — досадливо поджал губы извозчик, — к духам надо относиться с почтением. Тогда, может, не обидят.       Без лишних слов, Фукудзава отщелкнул меч из ножен. В полоске стали отразилось оранжевое пламя костра. Возница только покачал головой, как родитель в ответ на чудачества ребенка.       — Едва ли меч будет вам хорошей защитой. Молите богов, чтобы они были к вам милостивы этой ночью.       Раздосадованный возница отвернулся от костра, положив голову на бревно, а ладонь под щеку, и вскоре захрапел. Привязанная рядом лошадь сонно склонила голову. Фукудзава же оставался у костра, приглядывая за огнем да держа оружие наготове — сказки сказками, а от нападения настоящих зверей никакой оберег не защитит.       И все же в голове то и дело проносились обрывки легенды, что раз от раза становились все четче, обращались видениями, как если бы он видел все своими глазами. Влекомый призрачными образами, Фукудзава и сам не заметил, как сомкнулись вмиг отяжелевшие веки. Он не смог бы точно определить, на какое время провалился в сон — на пару минут или на час. Но в один момент неизвестная сила словно подтолкнула его изнутри.       Пробуждение вышло резким, как прыжок в ледяное озеро, как щелчок пальцами или поразившая мишень стрела. Фукудзава вскинул голову, одновременно с этим нащупывая рядом на земле свой меч, и... не увидел ничего. Лес был погружен в кромешную тьму.       Звезд не видать, и без того тусклую луну скрыли облака — небо походило на плотное одеяло, которым окутало всю землю. Рядом ни тлеющих углей костра, ни храпа извозчика, ни тяжелого лошадиного дыхания. Попутчики словно испарились, а с ними и всякие следы привала. Да и находился Фукудзава не на опушке, как прежде, а в самой чаще леса, куда бы ни за что не сунулся ночью — он понял это почти сразу, когда поднялся и тут же налетел на дерево, которого раньше рядом не было. И окончательно убедиться в этом открытии смог еще через мгновение, когда случайно залез в невысокий куст.       Обыкновенно он был не из тех, кто поддается панике, однако даже Фукудзава находил нечто зловещее в том, чтобы заснуть в одном месте, а проснуться в другом. Любой другой на его месте непременно потерял бы самообладание, но выросший воином Фукудзава не собирался сдаваться. Используя меч, как трость, он принялся осторожно продвигаться вперед, ощупывая каждый сун земли.       Сначала он слышал только собственное дыхание и шорох травы под ногами. Но с каждым шагом появлялись новые звуки: вдалеке закаркал ворон, в верхушках деревьев завыл холодный ветер, отовсюду раздавался хруст веток и шуршание чьих-то шагов. А потом послышался смех — не человеческий, ведь люди так не смеются, а скрипучий, похожий на тявканье. Он то звучал в отдалении, то у самого уха, так что казалось, что какой-то бес бегает вокруг заплутавшего человека и дразнит его. Фукудзава удобнее перехватил меч, готовый в любой миг отразить атаку. Он напряг зрение и слух, стараясь уловить любое движение воздуха. На секунду показалось, что прямо напротив загорелись два огонька, но в следующее мгновение Фукудзава перестал видеть окончательно. Если до этого, хоть и с трудом, мог различать хотя бы кроны деревьев на фоне неба, то теперь он видел лишь абсолютную темноту, плотную и бесконечную.       Не теряя самообладания, он обратился в слух — шорох одежды, а следом... пустота, как если бы его окунули в воду. Уши заложило, и он не мог ощутить даже бег собственной крови по венам. Лишенный двух важнейших чувств, он был почти беспомощен перед лицом незримой опасности. По виску скатилась капля пота, и только в тот момент Фукудзава ощутил собственное напряжение. Но вместе с тем у него возникла идея. На ощупь, но очень осторожно он достал меч из ножен и порезал один палец, а следом провел этим пальцем по обеим щекам и по тыльной стороне другой руки. Горячая кровь быстро стыла на открытом воздухе, а влажная от нее кожа становилась куда чувствительнее к любому движению воздуха.       Рядом вскоре и правда почудился холодок. Фукудзава вскинул меч и тут же наткнулся на что-то. Враг был совсем рядом. Чужая рука дотронулась до его запястья, стирая кровь, а следом и это ощущение пропало. И не только оно. Фукудзава перестал чувствовать шершавую рукоять меча и даже его вес, перестал чувствовать соприкосновение ткани с кожей, перестал чувствовать землю под ногами. Как если бы с него стянули кожу, и он не мог более ощутить совсем ничего. Воздух перестал проникать в легкие, осталось лишь его сознание, запертое в бездонную коробку, отгороженную от любых чувств.       Он не знал, сколько пробыл в таком состоянии, но в какой-то момент понял, что ему страшно, и вслед за этим вдруг ощутил бьющийся в горле пульс, а потом — холодную землю под коленями и зажатую в руках влажную от росы траву. Перед глазами посветлело, он смог различить в предрассветных сумерках человеческую фигуру напротив. А затем вернулся и слух.       — Понравилось тебе мое представление, человек?       Речь говорящего была немного нечеткой, как если бы он не был уверен, правильно ли произносит звуки. Вместе с тем в голосе звучало самодовольство. Фукудзава поднял голову и тут же оказался прикован взглядом, словно бабочка иголкой. Над ним возвышался молодой темноволосый мужчина, одетый в не по погоде легкую юкату. В руках он держал меч Фукудзавы, но не так, будто собирался им атаковать, а как держат грязную одежду или тухлую рыбу — с едва заметным отвращением. Глаза же его казались чересчур яркими в темноте, будто подсвеченными изнутри. Оттенок их был особенно необычен — то ли пурпур, то ли киноварь.       Не дождавшийся ответа незнакомец сощурил свои удивительные глаза и продолжил:       — Не думай, будто твой проигрыш — что-то постыдное. Другие теряли рассудок от страха, едва понимали, что проснулись в глубине леса. Редкие смельчаки выдерживали хотя бы испытание темнотой.       Как только дыхание восстановилось, а тело стало послушным, Фукудзава поднялся на ноги и оказался выше незнакомца.       — Выходит, я еще более редкий смельчак? — в голосе притворное простодушие, на уме же только бесчисленные вопросы без ответов. Кто этот человек? Что сейчас произошло? Как быть дальше?       Собеседника разница в росте никак не смутила. С тем же достоинством он теперь глядел на Фукудзаву снизу вверх.       — Выходит.       — А ты, значит, тот самый лис из сказки?       Незнакомец криво улыбнулся, не подтверждая напрямую, но и не отрицая.       — Собираешься сожрать и мою душу? — без оружия в руках Фукудзава чувствовал себя чуть менее защищенным, однако был готов вступить в рукопашный бой, если потребуется.       — Вовсе нет.       Лис, будто угадав его мысли, протянул Фукудзаве его меч. Тот слегка неловко принял оружие. Незнакомец вдруг резко шагнул ближе, заставив Фукудзаву невольно отступить. Не то чтобы в облике этого человека (или все же лиса) было что-то устрашающее. Напротив, телосложения он был достаточно худощавого, белые ладони не походили на руки труженика, а выражение лица, несмотря на хитрый прищур и полуулыбку, было лишено всякой враждебности. Тем не менее, он, казалось, был окружен какой-то особой аурой, от которой мороз пробегал по коже и которая вместе с тем притягивала к себе.       — Вот как? Моя душа не годится быть съеденной?       — Зря ты так говоришь, великий воин.       Фукудзава даже фыркнул.       — Смотри внимательнее, лис, — одной рукой он показал заплатанный рукав, а другая по привычке опустилась на рукоять меча. — Какой же из меня великий?       — Такие как я могут проникать сквозь ткани времени и видеть грядущее, — мужчина сделал шаг ближе. Его глаза все так же странно светились в тени переливчатыми гранями граната, и казалось, что в крошечных бликах можно рассмотреть собственные очертания, только не такие, как сейчас, а взрослее, старше.       До того момента Фукудзава не до конца осознавал происходящее, теперь же понимание резко его настигло. Местная ожившая легенда стояла прямо перед ним. Он, еще вчера почитавший кицунэ за старый миф, испытал на себе лисий морок. Если эта сказка оказалась правдой, как знать, может, и другие демоны по сей день живут среди людей?       — Говоришь, я буду великим?       — Ты можешь им стать. Если пожелаешь.       — Разве похоже, что я этого не желаю?       Лис вновь улыбнулся.       — Тогда я исполню твое желание. Не будет во всей земле, где всходит солнце, такого, как ты. Нечистые на руку будут трепетать при звуке твоего имени, а люди честные будут уважать тебя больше самого императора. О твоих свершениях будут слагать легенды, и впредь никогда не придется тебе ночевать под открытым небом.       Речь его лилась подобно песне — так складно звучала. Но Фукудзава медлил: предложение опасное. Любой ребенок знает, что кицунэ — любители сделок. Что может попросить взамен этот лис? Ясно было, он предложил помощь не по доброте душевной. Так чего он хочет?       Фукудзава прямо задал вопрос, лис же без секунды промедления ответил:       — Дай мне имя.       Заметив недоумение на лице собеседника, он пояснил.       — Ты слышал легенду — я не могу покинуть этот лес и обитаю только во мраке, — его глаза вновь сверкнули, и очертания фигуры на секунду показались прозрачными, как у призрака. — Хочу стать свободным. Для этого все-то и нужно, чтобы человек меня назвал.       Слишком просто. Слишком заманчиво.       — И что потом? Ты сможешь покинуть эти земли?       — Да, вместе с тобой.       Фукудзава пристально глядел в лицо напротив, пытаясь понять, где искать подвох, но видел лишь молодого мужчину с бледной кожей, тонкими подвижными бровями и слабой улыбкой на губах. Внешне он был спокоен, но в неподвижной позе угадывалось напряжение, в глубине чарующих глаз притаилась надежда.       — Не думай обо мне плохо, человек. Свобода для меня дороже всего на свете, ради нее я исполню любое желание. Пожелай ты стать хоть императором, хоть парящей в небе птицей.       Начинало светать, размытые очертания деревьев обретали четкость, роса в траве пропитала варадзи. Ночные чудеса и кошмары отступали вглубь леса, прятались под коряги и в овраги до следующего вечера. От земли поднимался белесый туман, и в нем образ лиса постепенно таял, как тает снег на солнце.       — Решайся, воин. Рассвет близко. ***       — Понимаете, Фукудзава-сан, я бы и рад заплатить вам, но, хе-хе, хоть и прискорбно признавать, я, как бы это сказать… разорен.       Усотсуки — купец, чьим заказом Фукудзава был занят всю прошлую неделю, — сейчас даже не пустил его на порог. Стоял в дверях своего большого дома, кутался в шелковое хаори с изящной золотой вышивкой и пытался убедить наемника в собственной бедности. Купец заламывал пальцы и давил глупую улыбку, его глаза нервно бегали по лицу Фукудзавы, а затем и за его спину, туда, где был разбит небольшой сад в европейском стиле. Хоть на улице уже стемнело, Усотсуки волновался, как бы кто из соседей не увидел у него во дворе человека с оружием. Что ни говори, а злые языки порой разят больнее меча.       — Я все понимаю, Усотсуки-сан, но у нас был уговор, — Фукудзава устал с дороги и мечтал как можно скорее оказаться на постоялом дворе, где его вкусно накормят и уложат спать на чистый футон. — Заказ выполнен, теперь дело за наградой. Я думал, вы честный человек.       Купец улыбнулся еще шире, отчего глаза у него превратились в маленькие щелочки.       — Что вы! Неужели Фукудзава-сан думает, что я стал бы его обманывать? — купец переминался с ноги на ногу, ему явно нетерпелось захлопнуть перед незваным гостем дверь. — Нет, никто не упрекнет Усотсуки Джиро в бесчестии! Но... сказать по правде, есть у меня один грех — люблю азартные игры...       С каждым словом Фукудзава чувствовал, как иссякает его терпение. А купец все продолжал оправдываться.       — Не далече, как три дня назад пошел я на прием, который устраивал мой приятель, и проиграл там все свое состояние. Теперь я, как говорят англичане, bankrupt, хе-хе.       — Что же вы не продадите свой дом? — в голосе наемника уже сквозило раздражение.       — Так ведь не мой он, жены, хе-хе, — Усотсуки, нутром почуяв неладное, заспешил распрощаться. — Ну да ладно, час поздний, мне уже и спать пора. Извините, но денег у меня сейчас нет.       С этими словами он попытался закрыть наконец двери, но Фукудзава перехватил его руку. Купец содрогнулся, не столько от силы сдавивших его пальцев, сколько от их тепла — словно раскаленные угли прижали к коже.       — Что скажешь, Ринтаро?       Усотсуки решил было, что вопрос адресован ему. Но, пока он подбирал слова, случилось нечто, заставившее его похолодеть, несмотря на обжигающую хватку на руке. Совсем рядом прозвучал голос, не принадлежавший наемнику.       — Обыкновенный лжец. От его слов так и разит обманом.       Усотсуки заозирался в поисках говорящего, но кроме них с Фукудзавой ни на крыльце, ни в саду никого не было. Да и к тому же... голос доносился откуда-то снизу, от земли. Купец не на шутку перепугался. А воин между тем продолжал свой разговор с пустотой.       — Как быть? Этот скупой человек не собирается мне платить. Но я не могу ворваться в его дом и ограбить, — на этих словах Усотсуки испытал нечто вроде облегчения, но в следующий момент страшно побледнел.       — Раз не может расплатиться деньгами, — таинственный бесплотный голос рассмеялся, но смех тот больше походил на лисье тявканье, — поплатится своей грязной душонкой.       — Призраки! Демоны! Нечистая сила!       Усотсуки попытался сбежать вглубь дома, но запнулся о собственную ногу и с грохотом упал. Фукудзава остался стоять на пороге. Фонарь за его спиной четко очерчивал широкоплечую фигуру. На лицо Усотсуки упала тень. И в этот же миг он почувствовал невидимые пальцы на своем горле, а у самого уха раздался шепот:       — Души лжецов такие сытные! ***       Спустя четверть часа на соседней от дома купца улице ночной патруль остановил молодого мужчину с мечом. Проверка документов прошла спокойно. Мужчина не был похож на разбойника и имел при себе необходимые бумаги. Он рассказал, что являлся учеником додзе С... — довольно известного в округе. После непродолжительной светской беседы патрульные отпустили прохожего, но посоветовали не гулять по улицам ночью. И хотя та встреча ничем не выделялась на фоне прочих, патрульным одновременно стало не по себе. Беспокойное предчувствие опасности овладело ими, как будто некий злой дух прошелестел мимо, задев их сердца холодным дыханием. Но стоило им свернуть на следующую улицу, как невидимый груз будто свалился с плеч, а на душе стало спокойно и даже радостно.       — Эй, Мамору-кун, не зайти ли нам в лапшичную к старику По? — обратился тот, что постарше, к своему напарнику.       Младший потер озябшие руки и улыбнулся.       — Отчего же не зайти, Минору-сан.