Часть 3

Мегуми смотрит на себя в отражении зеркала. Визуально ничего не изменилось, ей кажется еще чуть-чуть и ее поймают с поличным. Так и не получив желанной свободы. Она просто хочет жить спокойно. Был простой план. Закончить университет и получить диплом. Найти простую работу, не вязаную с проклятьями и жить себе спокойно. Но все планы путает одна неосторожность. — Мегуми, освободи ванную, — голос Годжо вырывает, — мне нужно на собрание. Мегуми резко выпрямилась, отшатнувшись от зеркала, будто пойманная на месте преступления. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. — Сейчас! — ее голос прозвучал неестественно высоко и сдавленно. Она глубоко вдохнула, пытаясь выдавить из легких запах клиники, который, казалось, въелся в нее навсегда. Быстрым движением она провела мокрыми ладонями по лицу, смывая следы высохших слез, и натянула на лицо привычную маску безразличия. «Спокойствие, только спокойствие». Распахнув дверь, она едва не столкнулась с Годжо в дверях. Он был уже в пальто, на лице — обычная беспечная маска, но его взгляд, скользнувший по ней, был быстрым и оценивающим, как ультразвуковой сканер. — Задержалась, — пробормотала она, пытаясь проскользнуть мимо. — Мегуми, — его рука легла на ее плечо, останавливая. Он не давил, но его хватка была неоспоримой. — Ты бледная. Все в порядке? Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «Он знает. Черт, он всегда все знает». — Устала, — она отвела взгляд, делая вид, что поправляет манжет рубашки. — диплом в институте. Делаю по ночам. Годжо не убирал руку. Его палец поддел ее подбородок, мягко, но настойчиво заставляя посмотреть на него. Голубые глаза, лишенные повязки, изучали ее с пристальным вниманием. — По ночам? — он повторил с легкой насмешкой. — А Юджи говорил, что ты последние дни на пары еле ходишь. Бросаешь взгляд на дверь, будто ждешь, что за тобой вот-вот придут. Мегуми замерла. Юджи. Солнечный, бесхитростный Юджи, который видел слишком много. Она пыталась избегать его, но он, как преданный щенок, постоянно оказывался рядом, смотря на нее глазами, полными немого вопроса. — Он преувеличивает, — она попыталась вырваться, но его хватка лишь слегка усилилась. — Просто... не высыпаюсь. — И от тебя пахнет больницей, — тихо заметил Годжо. Его взгляд скользнул вниз, к ее животу, все еще плоскому, ничем не выдавшемуся. Но ей показалось, что он видит все — и будущего ребенка, и ее страх, и ее стыд. — Слушай, малышка. Если у тебя какие-то... проблемы со здоровьем, лучше скажи сейчас. Пока не стало поздно. В его голосе не было ни заботы, ни угрозы. Был холодный, практичный расчет. Он давил на самое больное. На ее страх быть разоблаченной. На ее одиночество. Но он всегда решал ее проблемы. — Никаких проблем, — выдохнула она, наконец выдернув руку. Ее плечо горело там, где он касался. — Просто устала. Иди на свое собрание, а то опоздаешь. Она отступила на шаг, создавая дистанцию. Годжо смотрел на нее еще мгновение, его лицо было невозмутимым, но в уголках губ играла та самая улыбка, которая всегда означала: «Я все вижу, просто жду удобного момента». — Ладно, — наконец сказал он, поворачиваясь к выходу. — Но этот разговор мы продолжим. Обязательно. Он вышел, и Мегуми осталась стоять в пустом холле, прислонившись к стене. Ноги подкашивались. Она слышала, как за дверью завелся двигатель его машины, и только тогда позволила себе выдохнуть, дрожащей рукой проводя по лицу. «Пока не стало поздно». Слова Годжо звенели в ушах. А что, если уже поздно? Что, если тот момент, когда можно было все исправить, она уже проскочила, стоя в том коридоре и глядя в холодные глаза Сукуны? Она медленно поднялась по лестнице в свою комнату, закрыла дверь и повернула ключ. Заколка упала на пол. Она не стала ее поднимать. Подойдя к окну, она увидела, как машина Годжо исчезает за поворотом. Мир за стеклом был обычным: люди шли по своим делам, дети играли в парке. А ее мир сузился до размеров комнаты и тяжелой, растущей тайны внутри. Она положила руку на еще плоский живот. Никаких изменений. Никаких признаков. Только страх, сжимавший горло ледяным кольцом, и навязчивый образ — Сукуна, ведущий ее прочь от двери процедурной. Его рука на ее локте. Не нежная, но твердая. Решительная. «Никто никуда не отдаст». Он сказал это. Но что это значило? Что он собирался делать? Вмешаться? Взять на себя ответственность? Или это была просто очередная импульсивная реакция, как и все, что происходило между ними? Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как паника снова подступает, черная и липкая. Она не хотела его помощи. Не хотела быть ему обязанной. Но теперь они были связаны прочнее, чем когда-либо. И бежать было некуда. В тишине комнаты ее телефон пропищал. Одно сообщение. Неизвестный номер, но она узнала его интуитивно. «Ты дома?» Просто. Без обращений. Как и тогда. Мегуми смотрела на эти два слова, чувствуя, как ее сердце замирает, а потом начинает биться с новой силой. Это было не облегчение. Не радость. Это было признание поражения. Их общего поражения. Она медленно набрала ответ, ее пальцы едва слушались. «Да». И отправила. Одинокое слово в пустоту, которое означало конец ее старой жизни и начало чего-то нового, страшного и абсолютно неизвестного. Завтра ей предстояло идти в институт. Что же делать? Мегуми садится на свою кровать и не произвольно на руках появляется кролик. Она смотрит на белый мех. Какая же она глупая? Вот почему ей захотелось показать себя?

***

Резкий, леденящий душу вой проклятия пронзил предрассветную тишину переулка. Мегуми шла на встречу с Сукуной, стараясь держаться теней, но ее мысли были разорваны между страхом, решимостью и постоянным, фоновым шум тревоги за то, что она теперь носила в себе. Атака была внезапной и беззвучной — не физический рывок из темноты, а искажение самого пространства. Воздух перед ней сгустился, заколебался, и из этой ряби, будто из разрыва в реальности, вырвалась длинная, костяная щупальцевидная конечность. Она двигалась слишком быстро, чтобы уследить, не оставляя времени на уворот или призыв теней. Удар пришелся с сокрушительной, тупой силой точно в низ живота. Сначала был не звук, а ощущение — глубокий, внутренний толчок, от которого перехватило дыхание и потемнело в глазах. Затем волна жгучей, разрывающей боли, белой и ослепительной, разлилась из точки удара по всему телу. Мегуми услышала собственный короткий, захлебнувшийся выдох, больше похожий на стон. Ее ноги подкосились, и она рухнула на колени на холодный асфальт. Руки инстинктивно обхватили живот, будто пытаясь удержать что-то на месте, что-то очень важное и хрупкое. И сквозь нарастающий гул в ушах, сквозь тошноту, подкатившую к горлу, она почувствовала под пальцами тепло. Густое, липкое тепло, проступающее сквозь ткань ее платья. Она медленно, с ужасом, отвела одну дрожащую руку. Ладонь была залита темно-алой, почти черной в тусклом свете кровью. Время замерло. Боль отступила на секунду, затопленная ледяным, всепоглощающим ужасом. Не за себя. За него. За ту «фасолинку», чье существование только что подверглось смертельной угрозе. «Нет. Нет, нет, нет...» – этот беззвучный вопль разорвался внутри ее черепа. Из перекошенного от боли рта вырвался лишь хриплый, бессильный звук. Кровь. Знак раны. Знак... возможной потери. Проклятие, материализовавшееся полностью — нелепый, скрюченный гуманоид с слишком длинными конечностями и пастью, полной игл, — издало победный щелкающий звук и поползло к ней, намереваясь добить. Но в глазах Мегуми не осталось страха. Там, где секунду назад была паника, теперь бушевала чистая, первобытная ярость. Ярость раненой волчицы, защищающей свое дитя. Ее тени, обычно послушные и точные, взорвались вокруг нее неконтролируемым вихрем. Из них, искаженные ее болью и гневом, вырвались не привычные собаки-шикигами, а что-то иное — угловатые, шипящие тени с горящими глазами. Они атаковали проклятие с немой, слепой яростью, рвая его форму, но и само проклятие, и тени будто двигались сквозь густой мед — ее концентрация была разрушена, энергия вытекала вместе с кровью, окрашивая асфальт под коленями темными. Она пыталась подняться, опираясь на руку, но мир поплыл. Пока тени постепенно пожирали проклятье. Боль в животе была уже не острой, а глубокой, пульсирующей и ужасающе живой. Каждая капля крови, падающая на землю, казалась ей криком о помощи того крошечного, беззащитного существа внутри. И в этот момент, сквозь нарастающий туман в сознании, она почувствовала его. Не звук, не образ. А присутствие. Гнетущее, знакомое, наполненное такой же яростью, но холодной и целенаправленной. Воздух вокруг сгустился, зарядившись невыносимой, хищной энергией. Сукуна – его проклятую энергию она ни с чем не спутает. Проклятие, терзающее ее искаженными тенями, внезапно замерло, будто почувствовав приближение настоящего противника. И затем пространство перед Мегуми буквально разорвалось. Даже не успев зайти в барьер полностью, Сукуна просто прошел сквозь разлом. Его глаза, алые, как пролитая ею кровь, мгновенно нашли ее — согбенную, бледную, с окровавленными руками, прижимающими живот. Они скользнули по кровавому пятну на ее платье, и в них вспыхнул нечеловеческий, абсолютно бездонный гнев. Он даже не взглянул на проклятие. Просто щелкнул пальцами. Пространство вокруг твари сжалось и разрезалось одновременно. Проклятие исчезло, уничтоженное с такой легкостью и жестокостью, что даже воздух затрепетал от остаточного импульса. Не осталось ни пыли, ни звука. Только внезапная, оглушительная тишина. Затем он был уже рядом с ней, опустившись на одно колено. Его лицо было каменной маской, но в жилах на шее играла ярость. Он не говорил «держись» или «все будет хорошо». Его рука, сильная и уверенная, легла поверх ее окровавленных пальцев, прижимающих живот. — Сильно? — его голос был низким, хриплым, лишенным всяких эмоций, кроме леденящей решимости. — Не... не знаю, — прошептала она, глотая соленый привкус слез, смешавшихся с потом на губах. — Больно... Кровь... Он что-то пробормотал сквозь стиснутые зубы — скорее ругательство, чем слово. Затем его руки, осторожно, но неумолимо, подхватили ее на руки. Она инстинктивно вскрикнула от новой волны боли, но его хватка была твердой, не позволяющей ей рассыпаться. — Замолчи и не двигайся, — приказал он, и в его голосе впервые прозвучала не просто ярость, а что-то похожее на... страх? Нет, не страх. Это была ярость, направленная на саму возможность потери. На угрозу тому, что он уже, против своей воли, начал считать своим. Он понес ее к машине, которая, как оказалось, уже стояла в нескольких метрах, двигатель работал на холостых. Его шаги были быстрыми и уверенными. Мир вокруг Мегуми плыл, окрашиваясь в серые и красные тона. Единственной реальностью была жгучая боль внутри и леденящая твердость его рук вокруг нее. Перед тем как погрузиться в набегающее беспамятство, она успела увидеть его профиль — напряженную челюсть, горящий взгляд, устремленный вперед, на дорогу, которая теперь вела не к простому разговору, а к спасению. И почувствовала странное, иррациональное ощущение: пока он рядом, пока в его глазах горит этот холодный, уничтожающий все на своем пути огонь, с ней и с тем, что внутри, ничего не случится. Даже если этот огонь был порожден не заботой, а яростью. Дверца машины захлопнулась, отрезав мир. И пока Сукуна, давя педаль газа в пол, вел машину, нарушая все правила, к единственному месту, где он мог получить ответы и помощь (а Мегуми смутно догадывалась, куда и к кому), она потеряла сознание, ее рука безвольно соскользнула с живота, оставляя кровавый отпечаток на сиденье. Их общий, только что пролитый след.

***

Тишина в стерильной палате послеклиники Шоко была оглушительной. Она давила на уши, густела в легких. Мегуми лежала на жесткой койке, уставившись в белый, безликий потолок. Внутри была пустота. Не метафорическая, а физическая, странная и непривычная. Тот низкий, едва уловимый hum жизни, который она уже начала бессознательно ощущать — исчез. Осталась только ровная, плоская линия тишины под кожей. Боль от раны, обработанной и зашитой техниками обратного проклятия, была тупой, фантомной. Ничто по сравнению с той внутренней пустотой. Ей сказали «мы сделали все, что могли» и «ваше здоровье вне опасности». Словно это было главное. Словно спасение ее, пустой оболочки, могло что-то значить. Она медленно повернула голову на подушке. В углу палаты, прислонившись к стене, стоял Сукуна. Он не садился. Казалось, он окаменел. Его обычная поза властного безразличия была нарушена — плечи были слегка ссутулены, руки глубоко засунуты в карманы, но не в расслабленной манере, а будто чтобы сковать себя, не дать проявиться тому, что бурлило внутри. Их взгляды встретились. Мегуми ждала увидеть в его глазах привычную холодность, раздражение, обвинение. Может, даже облегчение от того, что «проблема» решилась сама собой, избавив его от хлопот. Но она увидела нечто иное. В его карих глазах, всегда таких острых и насмешливых, была глубокая, неподвижная печаль. Не драматическая, не громкая. Тихая, как пепел после пожара. И в этой печали было странное понимание. Понимание не только ее потери, но и его собственной. Потери чего-то, чего он даже не успел захотеть, но что уже успел, в каком-то извращенном, инстинктивном смысле, отметить как свое. Они молча смотрели друг на друга через всю длину палаты. Никто из них не плакал. Слез не было. У Мегуми они будто застряли где-то глубоко, превратившись в тяжелый, неподвижный камень в груди. У него — растворились в той же самой ярости, что сожгла проклятие, но теперь направленной внутрь, на самого себя. И среди этого ледяного горя, к стыду и ужасу Мегуми, она почувствовала его. Тот самый колючий, предательский росток. Облегчение. Не радость. Никогда. А именно облегчение. Как будто кто-то отпустил тиски, сдавливавшие ее горло с того дня в гараже. Страшное будущее с криками младенца, с пытками объяснений, с вечным ярмом связи с этим человеком — развеялось. Она снова была одна в своей клетке. Но теперь клетка казалась… привычной. Безопасной в своем привычном ужасе. Это осознание вызвало новую волну тошноты. Она была ужасным человеком. Матерью, которая чувствовала облегчение от смерти собственного ребенка. Сукуна, словно уловив тень этого чувства на ее лице (он всегда видел слишком много), отвел взгляд. Он посмотрел в окно, на серый рассвет, окрашивающий небо в грязные тона. Его челюсть напряглась. — Шоко говорит, ты можешь выйти через несколько часов, — его голос был хриплым от многчасового молчания и, возможно, от чего-то еще. — Тебя заберут твои... или я могу... Он не договорил. Впервые за все время их знакомства он казался неуверенным. Не в действиях, а в своем праве что-либо предлагать. Их связь — уродливая, насильственная, построенная на страсти и долге — была разорвана. Оставалась только общая рана и общая вина. — Годжо, наверное, уже в пути, — тихо, без интонации, сказала Мегуми. Ее собственный голос звучал чужим. — Ему явно сообщила Шоко. Сукуна кивнул, коротко и резко. Печаль в его глазах на мгновение сменилась знакомой холодной вспышкой. Не на нее. На Годжо. На ситуацию. На весь мир. — Тогда... — он сделал шаг от стены, будто собираясь уйти, но замер. Его взгляд снова вернулся к ней, к ее бледному лицу на белой подушке, к ее рукам, беспомощно лежащим на одеяле. Он смотрел на пустоту, которую они теперь делили. Никаких «крепись». Никаких «соболезную». Эти слова застряли бы в воздухе, звуча фальшиво и кощунственно. — Значит, так, — наконец произнес он, и в его голосе снова появилась тень привычной твердости, но теперь она была какой-то... усталой. — Дело… Теперь нас не связывает эта деталь. Он повернулся и вышел из палаты, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Мегуми осталась одна. Она снова посмотрела на потолок. Камень в груди давил сильнее. Облегчение боролось с волной стыда и горя, такого тихого и безнадежного, что оно не могло вырваться наружу. «Не связывает». Да. Именно так он это и видел. Глава закончена. Страница перевернута. Трагический инцидент. Но для нее... для нее это была не закрытая глава. Это была вырванная страница. Пустота, которая теперь будет всегда с ней. И странное, ужасное облегчение, которое она никогда и никому не сможет признаться. Она закрыла глаза, но не чтобы заплакать. Просто чтобы спрятаться от белого потолка, от тишины, от самой себя. И от воспоминания о печали в глазах Сукуны — печали, которая, как ни парадоксально, была единственным, что заставило ее почувствовать, что в этой потере она не совсем одна.

***

Однако внутри Мегуми была только выжженный лес. И сны. Каждую ночь. Без исключений. Она на детской площадке, тающей в белом, безликом тумане. Под ногами не песок, а что-то зыбкое. Она сидит на качелях, и они мягко раскачиваются сами по себе, скрипя натянутыми цепями. На руках — тепло, тяжесть. Она смотрит вниз. Маленькое, завернутое в простую белую пеленку существо. Не видно лица, только макушка с дикими, непокорными розоватыми волосами — точь-в-вот точь как его. И сердце в ее груди сжимается не от ужаса, а от щемящей, невыносимой нежности. Она знает, что это ОН. Их. То, что могло бы быть. Она прижимает сверток к груди, и в этот миг он становится невероятно реальным, живым. А потом — пустота. Резкая, физическая пустота в руках. Качество летит вперед с душераздирающим визгом железа. Она смотрит на свои пустые ладони. Там лишь легкая, шелковистая ткань пеленки, медленно сползающая на землю, тающую в тумане. И когда она поднимает голову, он стоит напротив. Сукуна. Не тот, которого она знает — холодный, собранный, закованный в броню цинизма. Этот — растрепанный, с глазами, полными такой первобытной боли, что на них невозможно смотреть. В его груди — черная, зияющая пустота. А в руке, сжат в смертельной хватке, — его собственное, еще пульсирующее, окровавленное сердце. Он смотрит на нее не с обвинением. С вопросом. С немым, невыносимым вопросом, на который у нее нет ответа. И тут она просыпается. Всегда с одним и тем же судорожным вздохом, с рукой, инстинктивно хватающейся за живот, где теперь была лишь плоская, зажившая пустота. Сердце колотится, как птица в клетке. И тишина. Всегда тишина. Следы на теле сошли. Следы в истории — стерты. Но этот сон... Он был следом на душе. Шрамом, который не заживал, а только гноился изнутри. А сейчас на вручении диплома. На церемонии ее взгляд, блуждающий по толпе, наткнулся на него. Он стоял в тени громадного дуба, в стороне от празднующих, в своем обычном темном костюме, руки в карманах. Для того, чтобы поздравить Юджи — того сегодня тоже награждали. Он смотрел прямо на нее. И в его глазах, даже на таком расстоянии, она не увидела ни печали, ни гнева. Там была та же самая пустота, что и в ее сне. Та самая черная дыра в груди. Зеркальное отражение ее собственной потери. Их взгляды скрестились на мгновение — долгое, тягучее, полное всего несказанного. Общей вины. Общей утраты. Странного, неразорванного звена, которое, казалось, только укрепилось после того, как физическая связь была разорвана. Потом он резко отвернулся, развернулся и растворился в толпе, будто его и не было. Мегуми почувствовала, как диплом выскальзывает из ее потных пальцев. Его подхватил Годжо. — Осторожнее, звездочка, — весело сказал он, но его глаза, синие и пронзительные, изучали ее лицо. — Устала? Все позади. «Все позади», — эхом отозвалось у нее в голове. Она кивнула, снова натянув на лицо маску. Маску благополучной выпускницы. Маску дочери, которая оправдала ожидания. Но когда поздравления закончились и она осталась одна в своей комнате, положив диплом на полку, она подошла к зеркалу. В ее отражении она не увидела успешную молодую женщину с блестящим будущим. Она увидела призрак на детской площадке с пустыми руками. И тень человека с вырванным сердцем, стоящего у нее за спиной.

***

Инстинкт оказался сильнее разума. Прежде чем она успела осознать, что делает, ее пальцы уже впились в ткань его пиджака, резко выдергивая его из потока людей. Он не сопротивлялся, позволил ей за собой увлечь, лишь брови взлетели вверх в немом вопросе. И вот они здесь. В тесной, прохладной гостевой ванной на втором этаже института, куда она буквально втолкнула его. Дверь закрыта. Гул праздника доносится сюда приглушенно, как шум далекого океана. Воздух пахнет свежей краской и цветами из вазы на раковине. Тесно. Очень тесно. Ее пышное дипломное платье занимает половину пространства, почти касаясь его темных брюк. Сукуна прислонился к двери, скрестив руки на груди. Но это не была его обычная поза власти. Это была поза человека, который хочет создать барьер, но не знает — от чего. Он смотрел на нее, и в его глазах не было ни гнева, ни привычной насмешки. Было усталое, глубокое недоумение. — Ну? — его голос прозвучал тихо, беззвучно резонируя в кафельном пространстве. — Диплом вручили, аплодисменты отыграли. Что дальше, Фушигуро? Устроишь истерику в туалете? Потребуешь компенсацию за моральный ущерб? Он пытался говорить старым, колючим тоном, но что-то ломалось в интонации. Не хватало привычной остроты, того лезвия, что всегда было направлено на нее. Мегуми смотрела на него, задыхаясь не от нехватки воздуха, а от нахлынувшего хаоса чувств. Да, перед ней все еще стоял Грозный Маг. Но в его взгляде не было прежней всесокрушающей силы. Была… усталость. Та самая глубокая, осевшая в костях усталость, которую она видела каждую ночь в своем кошмаре. И что-то еще. Пустота. Та самая, что теперь жила и в ней. Она не знала, что сказать. Зачем она его притащила? Чтобы кричать? Чтобы обвинить? Чтобы спросить, видит ли он тот же сон? — Ты… — ее голос сорвался. Она сжала кулаки, чувствуя, как шелк платья шипит под пальцами. — Ты выглядишь… иначе. Он фыркнул, но звук получился каким-то сдавленным. — Старею, что ли? Два месяца — не шутка. — Не в этом дело, — она шагнула ближе, заставив его откинуть голову. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Она могла видеть мельчайшие детали: легкую тень под его глазами, непривычную мягкость в уголках губ, которые всегда были напряжены. — Ты смотришь… как будто проиграл. Эти слова, вырвавшиеся необдуманно, повисли между ними. Сукуна замер. Его глаза, такие близкие, расширились на долю секунды, в них мелькнуло что-то неуловимое — признание? Боль? — Мы оба проиграли, — тихо, без всякой злобы, выдохнул он. Это было не поправкой. Это была констатация общего факта. — Разве не очевидно? Он больше не отстранялся. Не пытался доминировать. Он просто стоял, принимая ее тишину, ее немой, болезненный допрос. Мегуми подняла руку — медленно, будто против собственной воли. Она не собиралась касаться его. Просто… проверить. Реален ли он. Или это еще один поворот кошмара. Ее пальцы почти коснулись его щеки, когда он резко, но без агрессии, поймал ее запястье. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы остановить. Его пальцы были теплыми, а хватка — твердой, но не болезненной. — Не надо, — его голос был хриплым. — Не надо этого. Они замерли в этом немом противостоянии: ее протянутая рука, его пальцы на ее запястье, ее широко открытые глаза, полные невысказанной тоски, и его взгляд, в котором бушевала целая буря — усталость, печаль, и та самая невыносимая пустота, которую они теперь делили. Внезапно, Мегуми поняла, зачем она его сюда затащила. Не для разговора. Не для выяснения отношений. А чтобы убедиться. Убедиться, что он тоже изменился. Что он тоже несет на себе этот невидимый шрам. Что в этом кошмаре под названием «жизнь после» она не одна. И глядя в его глаза, в эту новую, непривычную глубину, она поняла — нет. Не одна. Она медленно опустила руку. Он отпустил ее запястье. — Извини, — прошептала она, отводя взгляд. — Я не знаю, что на меня нашло. — Знаю, — неожиданно тихо сказал он. И в этом одном слове было больше понимания, чем во всех возможных объяснениях. Он отодвинулся от двери, давая ей пространство. — Иди. Твои… ждут. Празднуй. Ты это заслужила. Он говорил это без сарказма. Почти… искренне. Мегуми кивнула, чувствуя, как ком в горле сжимается еще туже. Она повернулась к двери, взялась за ручку, но обернулась в последний раз. — Сукуна? — Что? Она встретилась с ним взглядом. И в этот раз в его глазах не было ни печали, ни усталости. Было просто… ожидание. — Сукуна, я тебя найду после вечеринки, — сказала она и вышла, оставив его одного в тишине маленькой ванной, где на мгновение повисло эхо их общей, немой боли — боли, которая, казалось, была единственным мостом, что еще связывал их разрушенные миры.

***

Дверь пассажирской стороны захлопнулась, отрезав последние звуки праздника. Машина стояла в темном углу парковки, залитая лишь тусклым светом уличного фонаря. Сукуна не завел мотор. Он сидел, уставившись в темноту лобового стекла, его пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели. Тишина в салоне была густой, взрывоопасной. — Мне нужен ответ, Сукуна, почему ты был готов растит ребенка? Слова Мегуми повисли в воздухе, острые и безжалостные, как скальпель. Сукуна медленно, очень медленно повернул к ней голову. Его лицо в полумраке казалось высеченным из гранита, но глаза... В них бушевал настоящий ураган. Это была не та холодная ярость, которую она знала. Это было что-то дикое, первобытное, долго сдерживаемое и сейчас готовое сорваться с цепи. — Ответ? — его голос прозвучал тихо, но в нем была такая опасная вибрация, что Мегуми инстинктивно отпрянула к двери. — Ты хочешь ответ? Хорошо. Получи. Он резко рванулся к ней, не чтобы ударить, а чтобы схватить подлокотник ее сиденья, врезаясь в ее личное пространство. Его дыхание стало частым, прерывистым. — Я был готов, потому что я уже проходил через это! — выкрикнул он, и голос его сорвался, став хриплым, надтреснутым. — Давно. Очень давно. Была женщина. Думал, это... думал, это оно. Семья. Будущее. Она забеременела. Он засмеялся, и это был самый горький, самый страшный звук, который Мегуми когда-либо слышала. — И знаешь, что она сделала? Пришла ко мне однажды вечером, с холодными глазами, как у тебя тогда в гараже, и сказала: «Всё решено. Не пытайся меня переубеждать». И все. Поставила перед фактом. Я умолял, предлагал всё — деньги, дом, свою чертову душу! Она сказала, что не хочет связывать жизнь с кем-то вроде меня. Что я... неподходящий человек для отца. — Он ударил кулаком по рулю, и машина содрогнулась. — И она сделала это. Просто... стерла. Как ошибку. Как неудобство. Он отвернулся, глядя в окно, но его плечи напряглись до дрожи. — Я хотел семью. Глупо, да? Такой, как я. Но я хотел. После этого... я просто перестал хотеть что-либо. Вообще. До того дня в клинике, когда ты стояла и смотрела на ту дверь, как приговоренная. А потом ты развернулась на меня. Он замолчал. Дыхание стало еще чаще. Казалось, он задыхался не от воздуха, а от нахлынувших воспоминаний. — А еще раньше... — его голос стал тише, но от этого не менее разбитым. — Был брат. Мой старший брат. Мы росли вместе. Он был якорем. Единственным, кто не боялся меня, кто видел не монстра, а... человека. Его убили. На моих глазах. Я ничего не смог сделать. Мегуми замерла, не в силах пошевелиться. Она видела, как по его напряженной щеке скатилась единственная, яростная слеза. Он смахнул ее с таким отвращением, будто это была грязь. — Потом отец. Тот, кто нас растил после того, как наши родители... Он был скалой. Последней. И его не стало. Просто... сердце остановилось. Однажды утром не проснулся. И всё. — Сукуна снова ударил по рулю, но на этот раз слабее, бессильно. — И остался только этот идиотский, солнечный щенок, Юджи. Которого я должен был защитить. Которого я поклялся защитить. И я... я даже этого толком не могу. Потому что я... я все ломаю. Все, к чему прикасаюсь. Все, что... что могло бы быть важным. Он обернулся к ней. Его лицо в полутьме было искажено такой нагой, неприкрытой болью, что у Мегуми перехватило дыхание. В его глазах не было слез, только бездонная, иссушающая пустота от всех этих потерь. — И когда ты сказала... когда пришла с этой... новостью... — он с трудом выговаривал слова, — во мне что-то щелкнуло. Древний, сломанный инстинкт. Шанс. Еще один шанс не быть окончательным проклятием для всего живого. Шанс... исправить хоть одну ошибку. Не повторить ее. Не дать повторить тебе. Не позволить еще одной жизни просто... исчезнуть. Потому что я знаю, каково это. Знаю, как потом эта пустота съедает изнутри. И я подумал... если даже я, такое чудовище, смогу... может быть... Его голос окончательно сорвался. Он откинул голову на подголовник и закрыл глаза, но веки судорожно дрожали. Его могучая фигура, всегда такая непоколебимая, сейчас казалась невероятно усталой и... сломленной. — Вот твой ответ, Фушигуро, — прошептал он, уже без злости, с бесконечным утомлением. — Потому что я устал терять. Даже то, чего у меня никогда не было. Особенно то, чего у меня никогда не было. В салоне воцарилась тишина, теперь наполненная эхом его исповеди. Гул праздника окончательно затих. Было только его тяжелое, неровное дыхание и тиканье часов на приборной панели. Мегуми сидела, ошеломленная. Она пришла за простым объяснением, а получила доступ в самое пекло его личного ада. Она видела не просто Грозного Мага. Она видела человека, израненного потерей за потерей, человека, который хотел семьи и получил лишь предательство, который видел смерть самых близких и остался с чувством вины, который в ее ребенке увидел не «проблему», а призрачный шанс на искупление. Она медленно протянула руку. Не для утешения. Она не смела. Просто... положила свою ладонь поверх его сжатого кулака на руле. Холодную, дрожащую. Он вздрогнул от прикосновения, но не отдернул руку. Просто сидел, не двигаясь, с закрытыми глазами. Никто из них ничего не сказал. Слова были бы кощунством. Они просто сидели в темноте, в тишине, связанные теперь не только общей потерей, но и общим пониманием глубины ран друг друга. Ее пустота встретилась с его пустотой. И в этом странном, безмолвном союзе двух сломленных людей было больше подлинности, чем во всех их прошлых столкновениях страсти и гнева.