1

Вечерняя тишина окутала Пристань Лотоса, но не приносила Цзян Чэну успокоения. Каждый шорох ивовых ветвей у берега, каждый скрип досок под ногами казались насмешкой над тем, что когда-то было его домом. Он сидел в своем личном кабинете, заваленном отчетами и старыми свитками, каждый из которых словно давил на плечи тяжестью лет, потерь и невыносимого одиночества. Его лицо, всегда хмурое, сейчас было особенно мрачным, вырезанным из камня скорби и ярости.

В попытке отвлечься от гнетущих мыслей, он взялся за один из древних артефактов, найденных в самых дальних, почти забытых закромах сокровищницы Ордена. Это была небольшая, богато инкрустированная бронзовая курильница, о предназначении которой никто уже не помнил. Цзян Чэн не верил в чудеса, но отчаянно искал хоть что-то, что могло бы заглушить внутреннюю боль. Следуя почти стертым инструкциям на старинном пергаменте, он вложил в курильницу небольшую часть своей духовной силы и произнес давно забытое заклинание.

Вместо легкого свечения или потока ци, кабинет вдруг наполнился ослепительным, невыносимым сиянием, заставив Цзян Чэна прикрыть глаза. Воздух затрещал от переизбытка энергии, а потом раздался легкий хлопок, словно лопнул пузырь времени.

Когда свет рассеялся, Цзян Чэн резко распахнул глаза, его рука инстинктивно легла на Цзыдянь покручивая кольцо на пальце.Перед ним, прямо посреди кабинета, стоял... Вэй Усянь.

Но не тот, кого Цзян Чэн знал последние годы. Не Старейшину Илин с его мрачной энергией. И не жалкий перебродившийся он в теле  Мо Сюаньюя. Это был мальчишка, которому от силы четырнадцать-пятнадцать лет. Вэй Усянь в идеально чистых, хотя и немного помятых, фиолетовых одеждах ученика Ордена Юньмэн Цзян. С его обычной беззаботной улыбкой на лице, широко распахнутыми глазами, полными юношеского любопытства и легкого недоумения. Его волосы были собраны в высокий хвост, ни единой сединки, ни единой тени усталости. Он выглядел... живым. Таким, каким был тогда, когда Пристань Лотоса еще была его домом, а жизнь казалась бесконечной и полной веселья.

Цзян Чэн остолбенел. Все его тело напряглось, каждый мускул окаменел. В его голове завыл вихрь из тысяч мыслей. Это... галлюцинация? Призрак? Чудовищная насмешка судьбы? Каждое воспоминание, каждая боль, каждая капля обиды и ярости, которую он копил годами, вспыхнули с новой силой. Видеть его таким, каким он был до всего – до разрушения Пристани, до смерти сестры, до его собственного падения. До предательства.

На лице Цзян Чэна не дрогнул ни один мускул, но глаза опасно сузились. В них полыхал целый спектр эмоций – от шока и недоверия до глубокой, обжигающей боли, которая мгновенно превратилась в привычную, защитную ярость. Он держал себя в руках, но его аура стала ледяной и угрожающей, словно готовая разорвать любого, кто посмеет подойти. Он не мог допустить, чтобы этот "Вэй Усянь" был настоящим. Он не мог снова пережить это.

Юный Вэй Усянь огляделся, его взгляд остановился на Цзян Чэне, и его улыбка стала еще шире.

"А-Чэн? Что случилось? Где мы? И... э-э... ты что, постарел? И выглядишь так, будто съел что-то кислое! Ха-ха! Мы что, опять вляпались в неприятности?"

Вэй Усянь сделал шаг вперед, явно не замечая смертельно опасной атмосферы, исходящей от своего друга, или просто игнорируя ее по своей старой привычке.

Цзян Чэн стиснул зубы. Слова застряли в горле. Его рука крепче сжала рукоять Саньду, а в глазах читалась почти безумная решимость. Это должна быть какая-то злая магия, призрак или иллюзия. Он не позволит этому... этому... снова обмануть его.

"Заткнись," – прошипел Цзян Чэн, его голос был низким и резким, полным подавленной ярости, которая едва не срывалась в крик. – "Что ты такое, и кто тебя послал? Говори немедленно, или я выбью из тебя всю твою сущность!" Он не вынимал меч, но его рука заметно дрожала от напряжения. Он смотрел на юного Вэй Усяня так, словно перед ним был злейший враг, а не человек, которого он когда-то называл братом.

Юный Вэй Усянь отшатнулся от такой агрессии, его улыбка мгновенно сползла с лица, сменяясь глубоким недоумением. Он не понял, как здесь оказался, и уж тем более не понимал этой ледяной враждебности от человека, которого он знал как своего вспыльчивого, но всегда заботливого названого брата.

"Эй! Эй! Цзян Чэн, спокойно! Что ты такой агрессивный! Я же ничего не делал!" — его голос, обычно полный веселья, теперь звучал неуверенно.

Цзян Чэн не сдвинулся ни на дюйм, его поза оставалась напряженной и угрожающей. Юношеский голос Вэй Усяня, такой привычный когда-то, сейчас звучал как яд, разъедающий его изнутри. Спокойствие? Как он смеет говорить о спокойствии?!

"Не делал?" – прорычал Цзян Чэн, его голос был холодным, как лезвие льда. Он сделал шаг вперед, его взгляд был прикован к юному Вэй Усяню, как хищник к добыче. В его глазах не было и тени прежней дружбы, только жгучая смесь недоверия, боли и гнева. – "Ты всегда что-то делал! Всегда втягивал меня в неприятности, всегда лез куда не надо, всегда играл с огнем!" Он не кричал, но каждое слово было чеканным, полным скрытой силы, которая могла бы сокрушить любого.

"Прекрати этот цирк," – продолжил Цзян Чэн, его рука все еще крепко сжимала  Цзыдянь на пальце, хотя он и не активировал его. – "Какую игру ты затеял на этот раз, Вэй Усянь? Кто тебя наслал? Думаешь, я куплюсь на твой невинный вид? Я уже видел тебя невинным! И что из этого вышло?" Его голос был полон горечи и презрения. Он не хотел объяснять. Он не мог объяснять. Как он мог рассказать этому четырнадцатилетнему мальчишке, что его ждет? Что ждет Пристань Лотоса? Что ждет их семью? Нет, это было слишком больно.

"Я задам еще раз," – сказал Цзян Чэн, его слова были ледяными. – "Что ты такое? Отвечай. Прямо сейчас. Или я лично разберусь, как отправить тебя обратно туда, откуда ты пришел, по частям!"

Юный Вэй Усянь лишь больше напрягся, его взгляд метался по кабинету, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть какую-то зацепку. Но ничего не сходилось. В голове пульсировала паника.

"Цзян Чэн.... Я вообще без понятия что сейчас происходит! И вообще почему я здесь!? Почему ты вдруг стал таким старым? И вообще что с тобой!? Ты можешь объяснить мне?!" – его голос срывался, полный страха и растерянности.

Цзян Чэн лишь сильнее стиснул зубы. Слова Вэй Усяня, полные неподдельного недоумения и невинности, были для него словно раскаленный уголь. Он не мог и не хотел верить, что это действительно Вэй Усянь из прошлого. Это было слишком удобно, слишком жестоко.

"Объяснить?" – выплюнул Цзян Чэн, и в его голосе прозвучал скрипучий, почти истеричный смешок. Он сделал еще один шаг, сокращая расстояние, его взгляд прожигал насквозь. – "Ты хочешь, чтобы я тебе объяснил?! Ты, который всегда был главной причиной всех объяснений! Ты, который никогда никого не слушал, никогда не думал о последствиях! Ты хочешь, чтобы я сейчас начал разглагольствовать перед тобой?!" Его лицо было искажено гримасой гнева и глубокой, непроницаемой боли. Цзян Чэн выглядел не просто злым, он выглядел измученным до предела, и его ярость была скорее защитной реакцией. Он не мог позволить себе снова быть уязвимым.

"Что с тобой?! Я тебе объясню, что со мной!" – его голос немного повысился, и слова вылетали резко, как удары хлыста. – "Со мной то, что я видел, как все рушится! Как рушится наш дом! Я видел, как погибают наши люди! А ты... ты всегда был где-то в своих дурацких фантазиях, пока другие расплачивались за твои гениальные идеи!" Цзян Чэн невольно активировал Цзыдянь. Фиолетовые молнии заплясали вокруг его руки, угрожающе потрескивая в воздухе.

"Я задам еще раз, и это будет последний раз," – его голос снова понизился до опасного шепота, но теперь в нем была стальная решимость. – "Говори. Кто ты? И как ты здесь оказался? Отвечай правду, или я клянусь, Вэй Усянь, что ты пожалеешь о том дне, когда родился!" Он смотрел прямо в глаза Вэй Усяню, пытаясь прочесть там хоть что-то. Но все, что он видел, – это страх и непонимание. И это только усиливало его гнев.Юный Вэй Усянь смотрел на него с ужасом, не понимая ни слова из его яростной тирады. Его мир, полный беззаботных игр и шалостей, рушился на глазах. Этот человек, похожий на Цзян Чэна, но такой чужой, так озлобленный, обвинял его в чем-то непостижимом. Это не могло быть правдой.

"Я вообще без понятия что сейчас происходит! Ты не тот Цзян Чэн которого я знаю, точно не он! Возможно так оно и есть! Откуда мне знать что это действительно ты, но старше?! Я не знаю почему я оказался здесь и как. Но то, что я явно понял – ты за что-то злишься.... И очень... Говори, как я здесь оказался?! И кто ты вообще?! Может, иллюзия специальная?!" — его голос сорвался на почти визг, защитная реакция брала верх над страхом.

Цзян Чэн на мгновение замер, словно его ударили. В словах Вэй Усяня, полных недоумения и страха, сквозила та самая искренность, которую он так отчаянно пытался отрицать. «Ты не тот Цзян Чэн, которого я знаю». Эти слова, словно ледяной кинжал, пронзили его сердце. Потому что это была правда. Он не был тем Цзян Чэном. Жизнь, наполненная потерями, горем и ответственностью, изменила его до неузнаваемости. Он стал тем, кем никогда не хотел быть: озлобленным, подозрительным, неспособным доверять.

На его лице отразилась борьба. Ярость все еще клокотала внутри, но ее начали разбавлять сомнение и… что-то похожее на раскаяние. Он опустил руку с Цзыдяня, хотя фиолетовые молнии все еще слабо потрескивали вокруг него. Цзян Чэн сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

"Иллюзия?" – повторил он тихо, словно обращаясь к самому себе. Он отвернулся от Вэй Усяня, прикрыв глаза рукой. – "Возможно… Возможно, ты прав. Возможно, это все какая-то чудовищная иллюзия, созданная, чтобы свести меня с ума." Он несколько раз прошелся по кабинету, словно загнанный зверь, прежде чем снова остановиться перед юным Вэй Усянем. В его глазах все еще было подозрение, но теперь в них появился и проблеск усталости. Он больше не кричал, не угрожал. Он просто выглядел… измученным.

"Как ты здесь оказался…" – пробормотал Цзян Чэн, глядя сквозь Вэй Усяня, словно пытаясь разглядеть что-то за ним. – "Я… я призвал тебя. Я пытался разобраться с одним древним артефактом, и… видимо, что-то пошло не так." Он указал на бронзовую курильницу, лежащую на столе. "Этот артефакт… он должен был просто вызывать небольшие видения. Но вместо этого он… он притащил тебя сюда. Из прошлого."

Цзян Чэн снова посмотрел на Вэй Усяня. Его взгляд был более спокойным, но все еще изучающим. Он пытался понять, как такое возможно. "Кто я…?" – повторил Цзян Чэн вопрос Вэй Усяня. Он горько усмехнулся. – "Я – Цзян Чэн. Твой… твой друг. Вернее, был им. Я – глава Ордена Юньмэн Цзян. И я… я тот, кто должен был защитить тебя, но не смог." Его голос был полон самообвинения. Он опустил взгляд на пол, словно не смея смотреть в глаза этому мальчику.

"Ты из прошлого, Вэй Усянь," – сказал Цзян Чэн тихо. – "Ты из того времени, когда Пристань Лотоса еще была цела. Когда мы… когда мы были семьей. Но сейчас… сейчас все совсем по-другому."

Слова Цзян Чэна обрушились на Вэй Усяня, как ледяной душ. Он сглотнул, пытаясь осмыслить сказанное.

"В смысле цела?! Что-то случилось?!" — его голос был полон предчувствия беды, наивного ужаса, который еще не понимал всей глубины трагедии.

Лицо Цзян Чэна снова исказилось от боли, словно слова Вэй Усяня задели старую, незажившую рану. Он отвернулся, пытаясь скрыть свои эмоции, но не смог. Воспоминания нахлынули на него с новой силой.

"Да," – сказал Цзян Чэн, его голос был глухим и тяжелым. – "Что-то случилось. Многое случилось. Пристань Лотоса больше не цела. Она была уничтожена. Нас предали. Все были убиты." Он замолчал, пытаясь взять себя в руки. Он видел перед собой горящие руины, слышал крики умирающих, чувствовал запах крови и пепла.

"Орден Цишень Вень ..… он напал на нас," – продолжил Цзян Чэн, его голос дрожал. – "Он хотел захватить Пристань Лотоса, уничтожить наш Орден. Мои родители… они погибли, защищая нас. Я… я ничего не мог сделать." Он сжал кулаки, пытаясь подавить гнев и отчаяние.

"И ты…" – Цзян Чэн снова посмотрел на Вэй Усяня, его взгляд был полон вины и сожаления .– "Ты тоже… ты тоже пострадал. Ты потерял своё  золотое ядро, чтобы спасти меня. Ты… ты сделал то, что никто бы не сделал. Но это… это привело к еще большим бедам."

Вэй Усянь застыл, его лицо перекосилось от боли и ужаса. Слова Цзян Чэна обрушивались на него, одно за другим, разбивая вдребезги его юный, беззаботный мир. Пристань Лотоса разрушена? Родители Цзян Чэна убиты? Его собственное золотое ядро... потеряно? Это был не просто бред или кошмар, это была невыносимая, леденящая душу реальность.

"К... Как?...... Как .... Так вышло ..... Б... Бред... Вздор..... Кошмар..... Это всё будет реально?!..... Все .... Погибнут?....." — слова застревали в горле, каждое давалось с неимоверным трудом. Он попытался стаять, но ноги не слушались. "А как же Шицзе?! Она тоже?!" — отчаянный, полный надежды и ужаса вопрос сорвался с губ.

Цзян Чэн замер, услышав вопрос о Цзян Яньли. Его лицо, и без того искаженное болью, стало еще более мрачным. Он знал, что этот вопрос неизбежен, но он не был готов к нему. Он не хотел говорить о ней. Она была единственным лучом света в его темной жизни. И ее потеря… это была рана, которая никогда не заживет.

Он закрыл глаза, пытаясь подавить подступающие слезы. Ему было стыдно плакать перед Вэй Усянем, но он не мог сдержаться. Боль была слишком сильной.

"Она…" – начал Цзян Чэн, его голос дрожал, – "Она пыталась остановить войну. Она пыталась… спасти тебя." Он замолчал, не в силах произнести остальное. Слова застряли в горле. Он открыл глаза, и в них были слезы. Он больше не пытался их скрыть.

"Она погибла," – сказал Цзян Чэн, его голос был тихим и полным отчаяния. – "Она погибла, защищая тебя. И я… я никогда не смогу этого тебе простить." Он отвернулся, не в силах вынести взгляд Вэй Усяня. Он знал, что причинил ему боль, но он не мог поступить иначе. Он должен был сказать правду, какой бы жестокой она ни была. Он должен был выплеснуть свою ярость, свою боль, свою ненависть.

"Это все твоя вина, Вэй Усянь," – прошептал Цзян Чэн, его голос был полон горечи и отчаяния. – "Все, что случилось… это все из-за тебя. Если бы не ты, она была бы жива. Если бы не ты, Пристань Лотоса не была бы разрушена. Если бы не ты… мы все были бы счастливы." Он не смотрел на Вэй Усяня, но чувствовал его боль. И это только усиливало его собственную боль.

Мир поплыл перед глазами Вэй Усяня. Шицзе. Его любимая Шицзе. Мертва. Из-за него. Слова Цзян Чэна обрушились на него, как тонна камней, раздавливая его последние остатки надежды и невинности.

"К... Как.... Не... Нет... Шицзе..." — его голос был лишь жалким хрипом. "Она. ..... Она не должна была умереть... Не... Т... Она.... Умерла из-за меня.... Из-за. Меня... Я виноват в этом.....?" — осознание этой непосильной вины, которую он не понимал, но уже чувствовал до мозга костей, было невыносимо.

На миг его ноги подкосились, вспомнив старую травму с ночной охоты, которая еще не до конца зажила. Рана на левой ноге открылась, и он рухнул, тяжело приземлившись на пол. От шока и душевной боли он даже не чувствовал физической агонии, хотя теплая кровь уже пропитала одежду и начала растекаться по полу темным пятном. Он смотрел на Цзян Чэна, в его глазах был лишь чистый, неразбавленный ужас.

Тишина в кабинете повисла тяжелая и гнетущая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Вэй Усяня и слабым шорохом его одежды. Звук его падения, а затем вид крови, проступающей сквозь ткань, наконец, пробили толстую броню ярости и горечи, которой Цзян Чэн окутал себя.

Он вздрогнул. Весь его гнев, все обвинения, все годы боли, которые он вывалил на этого мальчика, разом исчезли, оставив после себя лишь горькое осознание того, что он натворил. Перед ним был не Старейшина Илин, не призрак из его кошмаров, а просто ребенок. Ребенок, который только что узнал, что весь его мир рухнет, а его любимая сестра погибнет. И он сам, Цзян Чэн, только что сказал ему, что это его вина.

Глаза Цзян Чэна расширились от шока, когда он увидел кровь. Воспоминания о той ране, которую Вэй Усянь получил во время ночной охоты, когда он был еще подростком, моментально всплыли в памяти.

"Вэй Усянь!"

– выдохнул Цзян Чэн, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на панику. Он забыл обо всех обидах. Сейчас перед ним был раненый мальчик, которого он сам же и довел до такого состояния. Он быстро опустился на колени рядом с Вэй Усянем, полностью игнорируя собственные эмоции и прежнюю агрессию. Его рука, еще секунду назад сжимавшая Саньду, теперь дрожала от совершенно других чувств.

"Твоя нога…" – пробормотал Цзян Чэн. В его голосе прозвучало искреннее беспокойство. Он посмотрел на бледное лицо Вэй Усяня, на его широко раскрытые, полные ужаса глаза. – "Ты… ты ранен. Почему ты мне не сказал?" Его взгляд метнулся к курильнице. Это была его вина. Он призвал его, он напугал его, он наговорил ему ужасных вещей, и теперь этот ребенок, его бывший друг, истекает кровью у его ног.

"Нет… Нет, это не твоя вина," – слова вылетели из Цзян Чэна прежде, чем он успел подумать. Он схватил Вэй Усяня за плечи, его глаза полны отчаяния. – "Не говори так! Не думай так! Это… это все… это все вина Вэней! Моя вина! Но не твоя!" Ему было невыносимо видеть Вэй Усяня таким сломленным.

"Сейчас же успокойся," – сказал Цзян Чэн, пытаясь придать своему голосу твердости, но она звучала скорее как мольба. Он быстро достал из своего пояса небольшой аптечный мешочек с лекарственными травами и бинтами. – "Нам нужно остановить кровь. Иначе ты… ты будешь хромать еще дольше."

Вэй Усянь в последний раз посмотрел на него. В его глазах читался невыносимый, всепоглощающий ужас, не только от услышанного, но и от вида своего будущего брата, такого сломленного и жестокого. Казалось, он увидел в Цзян Чэне не только гнев, но и предвестие собственной грядущей боли, своего падения. Затем, словно по чьему-то неведомому приказу, свет в кабинете внезапно погас. Курильница, что стояла на столе, издала легкий треск и затихла, ее свечение полностью исчезло.

Когда свет вновь вернулся, спустя всего лишь мгновение, комната была пуста. Юного Вэй Усяня больше не было.

Цзян Чэн остался сидеть на коленях посреди кабинета, его рука все еще протянута в воздухе, словно пытаясь удержать ускользающую тень. В его глазах отражалось опустошение. Сначала он оцепенел. Мозг, измученный пережитым, попытался рационализировать произошедшее: "Конечно, это была иллюзия. Слишком сильная, слишком реальная, но всего лишь иллюзия. Мое воображение, вызванное древним артефактом, сыграло со мной злую шутку." Он поднялся, его движения были медленными и скованными.

Он подошел к курильнице. Она лежала на столе, теперь совершенно инертная, потускневшая, как обычный кусок бронзы. Никакого сияния, никаких магических колебаний. Словно ничего и не было. Цзян Чэн сжал челюсти. Так и есть. Иллюзия. Жутко реалистичная, но все же.

Затем его взгляд опустился.

На полу, прямо там, где сидел юный Вэй Усянь, виднелась небольшая, но отчетливая алая лужица. Кровь. Реальная, теплая, пахнущая железом кровь. Она не исчезла. Она не развеялась, как дымка.

Сердце Цзян Чэна пропустило удар. Его дыхание застряло в горле. Он рухнул обратно на колени, глядя на кровь. Это была не иллюзия. Это было настоящим. Вэй Усянь был здесь. Он был настоящим. Он был ранен. И Цзян Чэн накричал на него, обвинил его, напугал его до смерти, а потом тот просто исчез.

В его голове снова пронесся вихрь слов, но теперь они были обрывками его собственных криков: "Это все твоя вина... Она погибла, защищая тебя... Я никогда не смогу этого тебе простить..." И в ответ – ужас в глазах мальчишки, его подкосившиеся ноги, его слова: "Я виноват в этом…?"

Цзян Чэн сжал кулаки. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он только что напугал ребенка. Своего брата, своего шисюна из прошлого. Ребенка, который понятия не имел о том, что ждет его в будущем. Он вывалил на него всю свою боль, всю свою горечь, всю свою ярость, даже не дав ему шанса понять, что происходит.

Он поднес дрожащую руку ко лбу. Глаза его были широко распахнуты, но в них больше не было гнева. Только шок, раскаяние и глубокая, мучительная боль. Он схватил себя за волосы, дернул, словно пытаясь вырвать из головы все те ужасные слова, которые сказал.

"Вэй Усянь…" – прошептал он, его голос был едва слышен. – "Что я наделал?"

Он опустил голову, глядя на пятно крови. Оно было немым свидетельством его жестокости. Он хотел кричать, бить кулаками стены, но не мог. Силы оставили его. Он просто сидел там, на полу своего кабинета, среди отчетов и древних свитков, в окружении призраков прошлого и будущего. Он так отчаянно хотел верить, что это была лишь иллюзия. Но кровь на полу кричала ему в лицо правду.

Его глаза закрылись. Он почувствовал, как по щеке скатилась одинокая, жгучая слеза. Это была слеза не гнева, а отчаяния. Отчаяния от того, что он не смог удержать себя в руках. Отчаяния от того, что он причинил боль невинному существу, которое когда-то было ему ближе всех на свете. И отчаяния от осознания того, что у него больше нет шанса исправить это. Вэй Усянь ушел. Вернулся туда, откуда пришел, навсегда запомнив своего будущего друга как озлобленного, жестокого человека. И эта мысль была, возможно, самой болезненной из всех.

Цзян Чэн остался один. С кровью на полу. И с еще одной невыносимой ношей на своей истерзанной душе.