…

если боль не унять, то придётся её полюбить. как, кровь от крови, дитя, покаяние первой эпохи, хоть и пыталась она меня — Иону — китом поглотить, и осталась свидетелем собственной катастрофы… но я лягу с ней рядом в пепелище, куда забредают ветра, разнося по сторонам света и тьмы искры, сточенные пески, чтобы петь ей люлечные о том, как была без неё нема, как проворачивались рукояти в тихой пустой груди, пусть и там давно — стальной нордический механизм, а разум не чист, разум — всего лишь тлен, только ей я позволила себя усмирить, и узнать свой шепот крови в сплетение обесточенных вен… она рыдала в ответ, что погрязла в мирской красоте, в античных радужках глаз, что творились в истоках капелл, в тех слезах, как рассказывались катарсисной пустоте, и, что никто её так и не понял и не простил… если боль не прожить, то придется уйти вместе с ней, на причалы, во фьорды, в глубины иного сердца, пытаясь спасать от пожаров леса и свободу бескрайних полей, чтобы «другое» смогло «после» для любви отпереться, быть мессией: дамбы рушатся, а в церквях замолкает вторичный звон, закрывая глаза и приняв тишину, да, боль не уходит, она остаётся — таков жизненно важный цикличный канон, но любые шторма становятся нотой великих симфоний…