***

Как-то в конце зимы на другой стороне моей улицы поселился мальчик. Должно быть, я бы и вовсе не обратил на него внимания, если бы не одно обстоятельство: все его тело было покрыто необычными родимыми пятнами фиолетового цвета. С одной стороны, мальчик был похож на леопарда с диковинным окрасом, с другой стороны, его маленький рост, заостренные ушки за медными локонами и широкая улыбка побуждали меня видеть в нем эльфа, жившего некогда в лесу у воды, но в какой-то момент предпочетшего раскидистым кронам и журчанию рек пронизанный бездушными перекрестками город. Очень долго я стеснялся заговорить с ним, пока моя соседка, милая девчушка Эйприл, не свела нас. Так я узнал его имя — Марч — и так началась наша дружба. При близком рассмотрении его пятна были похожи на бабочек. Когда я слегка нажимал на них, мне казалось, будто их крылья слегка подрагивают и они тщатся улететь, но затем по коже Марча проходила волна — так было, когда он плакал или смеялся — и тельца бабочек замирали. Ему было тринадцать, мне пятнадцать, но мы не чувствовали разницы. В солнечные дни мы объезжали весь район на самокатах, выдували апельсиновый сок из полосатых пластиковых трубочек и искали пропавших собак по объявлениям; в дни дождливые я приносил Марчу томик Шекспира, и мы разыгрывали пьесы. Это происходило в доме с зеленой черепицей. Марч обожал театр. Не знаю, кем он представлял себя на самом деле, но ему нравилось зачитывать реплики Ариэля и Гамлета. У него было припасено несколько забавных париков невозможных цветов. Когда классика улетала в дальний угол, Марч притворялся хиппи или эксцентричной поп-певицей, проводящей свободное время на крохотной яхте. «Мэй-мэй, сделай мне коктейль. И обязательно добавь ломтик лимона», — говорил он, вальяжно забрасывая одну ногу на другую. Когда друг обращался ко мне так, я чувствовал себя его личным слугой, китайским мальчиком на побегушках, подобранным в бедном квартале ради любопытства. Мы могли разыгрывать такие спектакли круглыми сутками, вплоть до позднего вечера, но мне никогда не надоедали ни его новые выдумки, ни его странные жесты. Я любил его увлеченность. Родители Марча были людьми другой эпохи. Они были стары и редко выходили из дома. В то же время они были не очень гостеприимны. Им не нравилось мое общество, и все же они терпели меня ради сына. Как правило, они встречали меня в гостиной. Миссис Сноу вязала шерстяные шарфы, носки и свитера, мистер Сноу читал книги. Окидывая меня мимолетным равнодушным взглядом и кивая, они возвращались к своим делам так быстро, как будто ничего не произошло. Больше всего на свете они любили холод и тишину. Как они могли быть родителями Марча, мальчика, который безудержно восхищался солнцем и каждое утро бежал к воде? Это был наш священный ритуал. Одевшись, мой друг выпрыгивал из окна своей комнаты и встречался со мной на заднем дворе. Мы обнимались. Я чувствовал запах свежести, исходящий от его кожи. Марч широко улыбался, и мы плелись вдоль улицы до мелкого пруда, потонувшего в стеблях осоки. Там мой друг окунался, затем выходил из воды и садился на берег. Мгновенно его окружали местные квакши. — Как только лед трескается и сходит, открывается вода, — шептал он, наблюдая за колеблющимися камышами. — Такая же, как твои пятнышки? Марч усмехался. Думаю, я был не так уж далек от истины, когда подшучивал над ним. Марча влекло к воде. Вид растаявших водоемов завораживал его. Вряд ли тайна его пятен крылась в генетике, ведь его родители были бледны как привидения. Сам Марч ничуточки не стеснялся своей особенности. У каждого в этом краю было нечто такое, что делало его уникальным. Иногда я спрашивал его, где он жил раньше, и Марч рассказывал о местах, где холод резко соприкасается с теплом, где ночи обращаются в пустоту, а дни похожи на пребывание в царстве белой пудры. Когда мой друг переезжал в снежные страны, он запирался в своей комнате и подолгу сидел там, рассматривая справочники по ботанике. Это было единственное место в доме, где мог гореть огонь. Его родители, бывало, уходили на охоту или на рыбалку, но большую часть времени они спали. Марч скучал, наблюдая, как за окном стынут от холода угольные стволы голых деревьев. — У тебя не было друзей? — спросил я, когда после долгого рассказа он вдруг замолчал. Марч нахмурился. — Были. Но им быстро разонравилось дружить со мной. Я не мог слепить снеговика, потому что как только я прикасался к снегу, он таял. — Но ведь это в порядке вещей… Человеческое тепло и снег… — Нет, ты не понимаешь. Моя кожа неестественно теплая. Потрогай. И Марч протянул мне руку, а я, теряясь в догадках, пробежался по ней пальцами, не ожидая ощутить ничего, кроме волосков. Но его кожа и вправду была очень теплой, несмотря на то дуновение свежести, что она поминутно испускала. Невольно я почувствовал себя так, будто прикасаюсь к нагретому солнцем подоконнику. — Ты не можешь лепить снежки? — Совсем, — улыбнулся Марч. — Снег не любит меня. Лед тоже. Как-то раз мы переехали в иглу, но на следующий день от него остался только подбродивший остов. — Удивительно… Знал ли он, что в этом была его особенность? Вероятно, да. Боюсь, это огорчало его. Когда мой друг чувствовал грусть, мы никогда не обсуждали это, Марч просто опускал голову на мое плечо, и мы сидели так какое-то время, размышляя каждый о чем-то своем. День клонился к вечеру. Освобождаясь от его объятий, я уходил и еще долго не мог избавиться от впечатления бессмысленной разлуки. Марч был для меня словно младший брат. Почему-то я боялся, что однажды он вырастет и мы больше не будем так близки… Порой к нашим прогулкам и посиделкам присоединялась Эйприл. У нее было весьма переменчивое настроение. Она могла бурно хохотать и заманивать нас на качели, а в другой момент горько плакать и не пускать нас к себе домой. Ей было четырнадцать. Больше всего ей нравилось проводить время в поле, на земле. Срывая лютики шаловливой рукой, Эйприл вязала из них венки и украшала ими Марча. Когда мы играли все вместе, мне казалось, не может быть союза более гармоничного — мы были похожи на трех граций, сошедших с «Трех кубков», одного из младших арканов Таро. — Эйприл сегодня не придет? — как-то спросил Марч. Я пожал плечами. — У нее много дел. Она не такая легкомысленная, как это может показаться на первый взгляд. — Чем же она занята? — Ну… Помогает родителям по хозяйству. Сеет, садит деревья. Она разговаривает с семенами, чтобы те быстрее взошли. — И они правда слушаются ее? — Да. В этом ее особенность. — А в чем твоя особенность, Мэй? — Может, когда-нибудь ты узнаешь о ней… Она не очень-то интересная. — Разве что-то в тебе может быть неинтересным? Мне кажется, ты просто стыдишься. Марч игриво взглянул на меня, и вдруг большой крылатый жук сел на мое плечо. Взгромоздив его себе на палец, Марч важно заметил: — Похоже, я понял. Ты — магнит для насекомых. Вокруг тебя вечно много бабочек и жуков. Это был ключ. Он мог бы догадаться, ведь он был очень умен, мой друг… Но Марч не хотел настаивать. Вечное сосуществование холодной природы его родителей и его теплой природы научило его быть гибким. Однажды я проснулся, обложенный цветами. Лепестки были везде — на простыне, прикроватном столике, на полу. Они лежали на подоконнике. Они вылетали наружу, но внутри их не убавлялось. Цветов было так много, что я почувствовал удушье. Сладкий аромат, преследовавший меня всю жизнь, превратился в яд. В этом была моя особенность — делать прекрасное ужасным. Марч не должен был знать об этом, но его уже не было в городе. Когда, вычистив комнату, я вышел рано утром, чтобы прогуляться с другом до пруда, дом с зеленой черепицей пропал. Марч уехал, так и не попрощавшись. Может, он хотел увидеться напоследок, но родители не отпустили его?.. Я готов был дать все пальцы на отсечение за версию, по которой идея очередного переезда принадлежала именно им. Этот край был слишком теплым. Здесь не было тишины, потому что было много птиц и насекомых. Здесь не было холода, потому что было много солнца. Марчу нравилось жить здесь. Но вот он уехал, так и не узнав о моей особенности. Где бы я ни появлялся, меня облепляли бабочки и жуки, потому что они знали — я цветок. И мой странный организм — без единого пятнышка — производит себе подобных. Чаще всего это происходит бесконтрольно. Чудом моя способность утаилась от проницательного Марча лишь потому, что наш край очень цветочный. Лепестки цветов валяются повсюду, в садах, на дворах, у дорог. В этом нет ничего необычного. Поэтому меня так смутило совершенно пустое место, оставшееся от прекрасного дома Марча. Земля без травы и цветов — как будто земля, внутри которой нет жизни. Преодолевая сомнения, я опустился на колени. Ладони мягко коснулись земли. Глаза закрылись. Я представил себе, как из семени прорывается росток, как он беспрепятственно устремляется к свету. Его стебель разветвляется на листья. Его почки преобразуются в фиолетовые бутоны. Их запах разливается повсюду подобно дорогим духам. Он ненавязчив, но насыщен. Он прекрасен. Я почувствовал, как ветка кустарника уткнулась мне в щеку. Мои глаза открылись, и я увидел цветочное чудо — мое любимое творение. Возможно, создавать цветы не так уж и плохо? Прощай, мой сиреневый март! Я надеюсь, ты еще вернешься. Я всегда знал, что это его истинное место… Поэтому, прощаясь, я ждал новой встречи. Может быть, место верное, но время?.. Насчет этого я был не так уж уверен. Светофор имеет три цвета: красный, желтый и зеленый. И если красный и желтый могут существовать одновременно, красный и зеленый не могут гореть вместе. Кто-то должен уступить. Размышления об этом не оставляли меня до конца месяца… Я грустил, просыпался в цветах и спасал майских жуков. Пока ко мне не приехал мой старший брат Джун. Так началось лето…