Часть 1

самый первый скрип половиц. ещё тихо. под ногами кряхтят обветшалые ступени, и воздух становится переполнен колючими щепками. “этот шаг просто необходим“ — думает Адам, чувствуя очевидный подвох; но по зубам ли ему такие головоломки? смелости в пустых карманах может и не хватить, однако юноша настойчиво движется вперёд, спускается в свой персональный ад быстрым, решительным шагом. по ту сторону рации слышится крик, разбивающийся о каменные стены грозным эхом: — и если ты каким-то чудесным образом выберешься оттуда, ты больше никогда не будешь собой! — говорящий захлёбывается отчаянием и горькими слезами, — и вот что я тебе скажу: меня здесь не будет, чтобы это подтвердить! — да заткнись ты! вали! вали к чёртовой матери! и в стену летит рация — вслед за эхом и столь же громко. мир вокруг объят темнотой. мир вокруг — мрачен и душен, полон детских баек и пробирающих до костей жутких легенд. хрестоматии, книги с пожелтевшими страницами — все одни за другой прогнозируют борьбу со злодеями и неоспоримый счастливый конец... но так ли это на самом деле? подвал, опутанный саваном могилы, влечёт к себе. Адам застывает, всего на секунду, а после толкает дверь и делает шаг. комната давно расшатана тараном и хмура; она встречает гостя с распростёртыми объятиями, и нечто сзади издаёт протяжный скрип-полустон. с самого детства Мюррей уяснил: у домов в округе есть не только уши, но и рты. инструкция по выживанию гласила: «молчи — и только тогда ты останешься в живых». все детишки следовали этому негласному правилу, а в случае крайней опасности прятались под одеяло. — если будешь плохо себя вести, придёт бабайка и заберёт тебя к себе, — шептала старая женщина и целовала Адама в лоб. — ты про того дяденьку из телевизора? — боже, упаси! я же выдернула все провода... — она взглянула на внука из-под своих седых бровей с несвойственной суровостью, — слышишь, Адам, ни в коем случае не заговаривай с незнакомцами и не смотри на них, ты меня понял? — понял, — заметно взволновался мальчик, — это из-за того, что я плохо себя вёл? — не знаю, внучек, не знаю, может, он просто ошибся домом... но ты спи, спи, утро вечера мудренее... старушка зажгла ночник, и его по-матерински ласковый свет вмиг ворвался в комнату. — спокойной ночи, милый, — напоследок она перекрестила его морщинистыми пальцами и поправила волосы, — храни тебя всевышний наш Господь. Адаму восемь — он видит, как мисс Мюррей накрывает телевизор шалочкой и отворачивает его к стене. Адаму двадцать с лишком, и перед ним — всё тот же телевизор с мяукающим внутри адским отродьем. — не может быть... — беззвучно шепчет он, и изображение кота распадается на кусочки. белые, досадно-неизбежные — помехи заполняют собой всё пространство, и Адам забывает, как дышать. он отходит на несколько шагов назад, воровато озирается по сторонам. никого. лишь стены, пол да потолок — чего же не хватает? чего? Мюррей хлопает глазами и не осознает. стены-пол-да-потолок, стены-пол-да, да! камера ставится туда — именно на пол, но тот, мерзавец, берёт и уплывает из-под ног — бросается в пляс, прямо как и рассудок юноши! превозмогая ужас, Адам чувствует: этот дом над ним СМЕЁТСЯ. не просто смеётся, а злобно насмехается, хохочет во весь рот: и стены, и пол-потолок, и даже неуправляемый телевизор. картины по ту сторону экрана тут же приобретают очертания: вот лица, вот взгляды, а вот и мужчина из его детских кошмаров — улыбается. Мюррей вновь чувствует себя ребёнком: загнанным в угол и на прощание целованным в лоб. во всём этом — священное и зачастую молчаливое "вопль". — что             ты             надедал... — существо не спрашивает — утверждает, и юноша содрогается от его голоса це-ли-ком. — я сделал, что следовало, — неуверенно, словно под давлением неведомой силы, отвечает он. — теперь тебе-е никто не поможе-ет, — воспевают динамики, но на этот раз иначе — по-женски-искуственно. — никто не знает, что ты здесь... «неправда, иди к чёрту! Джона знает! Джона!» — готовится сказать Адам, но не может вымолвить и слова. в забитой хламом черепной коробке стынут образы: ругань с другом, разбитая рация, гневный крик... — Джона? ты здесь? вопрос рассыпается, словно бусины, гулко и безотрадно-быстро, но Мюррей жаждет ответ. — никто       не       знает, — дразнится техника, и юноша чувствует: все голоса внутри принадлежат ему. — ты понимаешь?                   ты понимаешь?                                      ты понимаешь?              ты понимаешь? а понимает Адам лишь одно: ответа н е т. Джона, его ненаглядный и беспечно-святой, действительно свалил, уехал прочь. больше не будет смеха в самое ухо и забавных гримас за рулём; больше — ничего. осознание потери обваривает мозг, и брюнету становится дурно.                         ТЫ ПОНИМАЕШЬ ? сообщение мигает на экране, брызжет в глаза красной вспышкой — и мужчина по ту сторону расплывается в ядовитой ухмылке: — мой милый, ты помнишь меня? Мюррею кажется, что его безликий враг совсем близко: склоняется к самому уху и шепчет, шепчет, шепчет... он. . . или о н и? они не убьют его — нет, так было бы слишком скучно. Адам сыграет в ящик сам, когда желание жить застрянет тупой костью меж пятым и шестым ребром. а пока играют лишь с ним: искусно, до дрожи в коленях и без права на реванш. уже тихо. половицы больше не скрипят.