Bloodplay. Ivo dies

— Ты принесла клятву человечеству, и теперь я хочу чтобы ты принесла клятву мне. Лу кивнула. Голову кружило. Она падала то ли в сабспейс, то ли во что-то другое, и совсем необязательно хорошее. Иво не трудился объяснять, что именно он собрался делать, но она подозревала, что будет замешана кровь. Готова ли она? Конечно. Хочет ли? Разумеется. Страшно? Безусловно. Страх она задивинула куда подальше, это Иво, и с ним она пойдет туда, куда он поведет ее, и даже дальше — это же Иво. Иво еще ни разу не сказал и не сделал ничего, от чего бы ей стало хуже. Она любила свой шрам, да и трещины после предыдущего раза зажили просто идеально и без хилера, болели всего несколько дней. И она оказалась права. Клятву нужно было принести кровью. Иво поставил перед ней небольшую коробочку, в которой лежали лезвие, медицинская нить и игла. Надел перчатки, прошелся по рукам антисептиком и им же обработал ее бедро. — Тебе когда-нибудь зашивали раны, Лу? — спросил он. — Нет. — Твоя профессия подразумевает вероятность, что к этому придется прибегнуть в случае отсутствия хилера — а она, хоть и малая, всегда существует. И будет лучше, если первая рана будет и сделана, и зашита мной. Естественно, останется шрам. Шрам и будет твоей клятвой. — Ну, значит будет. — Я не наблюдаю энтузиазма ни в словах, ни в голосе. — Я буду рада принять от тебя шрам, Иво, — сказала Лу. Страх потихоньку отступал, и поднималось уже знакомое опьянение — а он ведь еще ничего делать не начал. Ее уже туманило, только при виде этой коробочки и лезвия, сверкнувшего у него в руке. Такое острое. Совсем новое. Разрежет кожу как масло — возможно, она ничего и не почувствует даже, только увидев кровь все поймет. А потом еще одна линия, и еще. А потом стежки иглой, напоминающей серп. — Смотри в потолок, что получилось, увидишь потом, — сказал он, — Приготовься. Лезвие скользнуло по ее коже длинным, глубоким движением — она и впрямь различила его совсем не сразу, только когда Иво его закончил. Очевидно, прямая линия. Боль какая-то слишком слабая для той глубины, которую Иво закладывал, Лу и реальность отделяла как будто бы некая прослойка, обезболивающие, приятный трепет и тепло, разливающееся по телу, приятная дрожь — все сразу и накрывающее с головой. Вторая прямая линия — совсем рядом, та же глубина. Еще одна прямая линия — как будто бы наискосок. Третья — тоже наискосок, но уже в другую сторону. И четвертая. Снова прямая. Такая же глубокая. — Молодец, Лу. Теперь ты можешь посмотреть. Раны на ее бедре складывались в его инициалы, и теперь стало больно. Она прикрыла глаза и зашипела. — Зашивать все же обязательно? — Да, обязательно. — Пси. — Это не сессия, Лу. Ты приносишь клятву. Стоп-слово не работает. — В смысле, блин? Ее как будто бы в холодную воду окунули. Пелена рассеялась. — В самом прямом. Ты пообещала принести клятву. Процесс не закончен. Ты моя, не забыла? Моя вещь. — Охренеть, — сказала Лу, — я никакая не твоя вещь, когда дело выходит за пределы сессий. Я живой человек, Иво. Личность. Ты это понимаешь, нет? Иво сжал ее бедро. То, на котором были его инициалы. — Руки убери, — сжал сильнее, — руки убрал, я сказала! — она схватила его руку. Поняла, что она ощутимо сильнее. Доверие, которое выстраивалось все это время, рухнуло. Человек, за которого она была готова отдать свою жизнь в один момент — в один, сука, момент, — предстал перед ней так, как должен был предстать сразу. Театр. Музей. Планетарий. Его попытки приблизиться к ней. Шибари и японская деревня. Контроль сознания. Порка и сабспейс, попытка погрузить в опьяненное, невменяемое состояние, чтобы владеть не только ее телом и тем, что происходит в ее голове. «Моя вещь». Он никогда не был доминантом, он был психопатом чертовым. Эти сраные шоколадки, этот ебаный чай, этот, блин, плед! Почему она, взрослая женщина, умудрилась повестись? Каким чертовым образом? Что ему вообще надо от нее было, какой был конечный результат? Одержимость? Желание контроля? Что это вообще? Зачем? — Нахрена тебе это все, Иво? Просто нахрена? Чего ты добивался? — Следи за языком. — Нет, сука, я не буду следить за языком. Ты приближался ко мне, и приближался, и приближался, и приблизился настолько, что искромсал мне грудь и ногу, и залез в голову — и последнее самое хреновое. Насчет шрамов я к хилеру схожу, но как, блять, я могла позволить себе, чтобы кто-то так контролировал то, что происходит у меня в голове? Это риторический вопрос, можешь не отвечать, мне нахер не сдались твои ответы. — Разве тебе самой не нравилось? — Нравилось. Да, Иво, нравилось, и это самое страшное. Я не представляю чтобы нравилось с кем-то кроме тебя. Я не представляю, что смогла бы еще кого-то допустить так близко. И я тебе не вещь, блин. — А что ты, Лу, если не вещь? Ты псионичка. Ты моя телохранительница. Прекрасная, удивительная, очень сильная, но вещь. Функция. Вещь, которую я безумно люблю, и на которой должны быть мои инициалы, и которая должна быть мне преданной. Ты говорила мне о любви и преданности — где эта преданность и любовь? Очень хотелось ответить в рифму, очень. Неужели правда не понимает. Лу заломила его руку и перевернула на кровать. — Говорил, голосуешь за права псиоников. — Говорю правду. За твои права тоже, заметь. — У вещей разве должны быть права? — Обязательно, Лу. Должны же они функционировать как можно лучше. — Сука, — прошипела она, — ты сука. Лу продолжала держать его руку заломленной, и Иво даже не пытался сопротивляться. Он смотрел на нее как будто безразлично, словно сквозь нее, действительно как на вещь, обезличенную, абсолютно неживую, и то, что в ее душе еще теплилось, оборвалось окончательно. Лу навалилась коленом на его шею. Губы посинели, потом побелели, и бледность Иво превратилась в восковость. Нью-Пари лишился Приора.