☾

      Ты сидишь совсем близко, на том же подоконнике, что и я, только мои кривые и тощие ноги свисают на холодную батарею, а твои — худые и стройные — опущены в вечерний воздух по другую сторону окна. В тёпло-прохладный летний воздух, не доносящий почти никаких звуков до седьмого этажа, к окну нашей с тобой Рапунцелевой башни. На табуретке у моих ног стоит, отражая лёгкий, уже вянущий, свет, большая кружка с яблочным соком, оставленная тобой по какой-то естественной внимательности, быть может и вовсе из вежливости, только она стоит, притягивает мой взгляд своими переливами в тени и отзывается в сердце приятным-приятным чувством. Но никакой твой подарок не в силах соревноваться с тобой самой и не отвлечёт от тебя моего внимания — потому я вновь обращаю на тебя свой взгляд.       В твоей руке крупная жестяная банка, из глухого чрева которой гулко раздаются удары — это плещется от покачиваний пиво. Твой взгляд — неподвижно живой, застывший в кроткой надежде — направлен туда, где рассыпались по краю ночи звезды. Пронизанный отчаянием, он неотрывен от небесного полотна, будто нестерпимо желает погрузиться в него, утонуть в мгле бездонных пучин.       То, что мы подразумеваем под абстрактными словами «предчувствие» или «интуиция» — гораздо шире, чем человеческое сознание. Это «предчувствие» охватывает часть окружающего мира и даже то, что за его пределами. И сейчас — я знаю — ты что-то чувствуешь своей интуицией — что-то, что не позволяет тебе отходить от окна, не позволяет думать хоть о чем бы то ни было другом, терзая притяжением вне человеческой воли.       Кажется, будто впиться в ночную небесную тишь — самое заветное и недостижимое твоё желание. Кажется, сейчас ты хочешь быть там, в безмолвной тьме, среди неколебимых, жестоко далёких звёзд, находить покой в лучах луны, плыть в бесплотном занебесном пространстве — где и кем угодно, только не собой, только не в этой ситуации. У меня тоже есть желание, — столь же заветное и недостижимое, потому как судьба неисповедима — моя детская хилая душа тоже может желать, желать отчаянно и всепоглощающе: желать растаять с тобой в одной большой бесконечности, чтобы наши атомы отделились от тел, рассыпались в пустоте, сплелись и соединились, чтобы всегда и постоянно чувствовать тебя и утешать твою боль. Но я ничего не могу поделать с печалью твоего лица — я кол, вонзённый в твою жизнь, я и есть причина и смысл твоей боли. А ты — мой единственный смысл и моя причина жить, мой праведный свет. Ты — Иисус, понёсший безвольную жертву за мою к тебе безвестную любовь. Наверное, я противоречу сама себе: желанием избавить тебя от хлопот, но получать твою заботу.       Убегая из родительской квартиры, ты не желала видеть живое напоминание о прошлой жизни: о едком запахе сигарет и алкоголя, о разнузданном мерзком шёпоте, гнусавых пьяных голосах и бессмысленно жестоких воплях, непрекратимых плачах и надрывных криках — и вот я, в твоей квартире, извечное клеймо на душе, вынужденный сожитель и иждивенец. Ведь ты могла отказаться от меня — я знаю, что могла — и ты этого не сделала. Твоё милосердие греет и жжёт мою душу... Слишком сложно принять, что лучше было бы без меня — потому что слишком приятно сидеть с тобой на одном подоконнике, спать с тобой в одной комнате и смотреть с тобой на одно небо.       Поэтому я боюсь, так наивно и, быть может, неоправданно, но боюсь тебя коснуться. Будто, если трону, хлынет разъярённая пенистая волна и отбросит меня от тебя, не дав возможности приблизиться. Или ты рассыпешься, точно слой старой, от времени поблекшей, лопнувшей краски на стенах стыдливо убогих многоэтажек — а этого я совсем не хочу...       Я никогда не знала жизни до тебя — и после тебя ничего не будет, не может быть. Восхищение тобой овладело мною задолго до нашей встречи — я знала, что у меня есть сестра, знала из частых разговоров родителей. Они обвиняли тебя, жестоко и неоправданно, но для меня твой образ вростал всё сильнее, укоренялся в нутре, пролезал извилистым корнем в самые закрома души и там обрастал всё новыми подробностями: смелостью и решительностью бросить всё, что имеешь, и убежать туда, где ничего не знаешь, где ничего твоего нет. Потому ты засела во мне так крепко, срослась с душой и жизнью, поселилась по-хозяйски в моём мире и вытеснила его — и не было ничего лучше в моей судьбе, не было и не будет ничего лучше тебя.       Отдаёт сипло из сетчатых динамиков соседской усталой колонки — и мне чудится, про тебя будто. Мои мысли, они ведь тобой только дышат, тобой полнятся, тобой напиваются и упиваются. Я смотрю на тебя — и вижу Дантову Беатриче, недостижимую, как самая наизаветная мечта, но столь же желанную, столь же господствующую над вдохновенной душой. А я — Данте, лишь скромный воспеватель твой — не имею возможности приблизиться, как бы близко ты ни была, и довольствуюсь безмерным для себя благословеньем: наблюдать за тобой со стороны.       Засматриваюсь, который раз теряюсь в милых чертах — и натыкаюсь нечаянно на твой взгляд. Он по сердцу хлыстом, не иначе... Внутри всё сводит, только нежность разливается под кожей, перекатываясь по всем артериям и венам — я чувствую каждой мышцей. В голове стучит, я вовсе теперь не своя — да меня вообще нет, я расслоилась вся благодатью и трепетом по воздуху, ты можешь теперь увидеть всю меня, всю нежность, которая невысказанной тишиной во мне цветёт. Разрываюсь от жадности и счастья — мало, тебя слишком мало... Что мне сделать, чтобы всё остановилось, застыло в самом мироздании, застыло этим мгновением? Шепчу про себя благодарно — сама не знаю кого благодарю; наверное, мир, в котором есть ты, в котором ты милосердно обратила на меня свой взгляд. Обратила и вновь отвела. Тело собралось опять в мясную целостность, обременило внезапной противоречивой тяжестью и окаменело. А в голове зароились чувства, вспенились, забурлили громко, зазвенели — и вылились жгучим румянцем на детских ещё щеках.       Ты никогда не смотришь ниже неба, даже до крыш многоэтажек не опускаешь глаз. Ты, наверное, специально и совершенно по конкретной причине выбрала именно эту квартиру — с видом на самое чистое, непорочное и свободное небо. Шумная, суетливая дорога, снующие люди и, будто видео низкого разрешения, сюжеты в окнах — всё это тебя не интересует, всё это не привлекает твой прихотливо-избирательный взгляд. Такой же, как у меня — ведь я не могу смотреть на что-то, в чем нет хотя бы толики тебя. Не имеет значения чем живёт остальной мир. Всё, на что я могу смотреть за пределами твоей квартиры — это небо. Потому что оно твоё, потому что ты смотришь на него каждый вечер, смотришь, когда мы сидим вместе, совсем близко, на одном подоконнике.       Твои бока вздымаются от мерного дыхания сна, и это походит на морские приливы: вдох — вода набежала на берег, выдох — снова прильнула к мелководью. Ты лежишь на кровати у соседней стены, как и всегда, спиной ко мне. Никогда не поворачиваешься лицом, и хочется верить, что дело в привычке. Но для меня и это — большое счастье, ведь я могу любоваться твоей изящной спиной и спадающими с тонких плеч волосами. При луне здесь, в комнате, ставшей давно моей кельей, убежищем моих ночных молитв, происходит главный обряд моей религии: всю тебя охлаждает, обливает щедро серебряный свет сквозь распахнутую тюль, а я тереблю скелетовыми пальцами подушку и боюсь громко дышать от волнительного трепета мистической красоты.       Вспоминаются твои улыбки — потому как каждое движение твоих губ, каждое их содрогание есть маленькое чудо и большая радость, требующая запомнить себя, заполнить собою душу. До первой улыбки ты казалась строгой, но когда впервые я увидела, как растягиваются в радости твои губы... Будто всю боль и тревоги сняло, накрыло и унесло огромной волной переполнившего меня восторга. Так становится хорошо от этих горько-сладких воспоминаний, что даже неловко. Но мне некого стыдиться, когда ты не смотришь на меня, пока лежишь лицом к холодной серой стене, пока не видишь мой изучающе-любующийся, благоговейный взгляд. Я не могу засыпать слишком рано, не могу пропускать благодейных ночных часов — одни только ночи дарят мне шанс: возможность безбоязненно рассматривать тебя и шептать восторженно и грустно благодарности тебе.       Твой голос — такой редкий и почти непривычный — звал меня во сне, если не в сонном бреду, выкрикивал моё имя, и я тянулась к нему, тянулась к тебе. Сладкий-пресладкий сон... Новый день, стоило поднять веки, предстаёт тишиной: ни шороха и ни звука в утренне-светлой квартире. Ты снова не со мной... Болезненная грусть и мучительная тоска пленяют меня в свои тиски, вымучивают слёзы. Весь день пройдёт так бессмысленно, безрадостно и скучно, с этой отвратительной пустотой внутри. Буду существовать, но не жить — жить возможно только с тобою рядом. И я дождусь, весь день проведу в этой пустой квартире, где нет тебя, в скуке и печали, в тоске и надежде — и дождусь. Трагически мучиться каждый день ради нескольких часов немого счастья. Так поступит только тот, кто любит до смерти, безответно и несчастно — как Русалочка любила принца... Губы сминаются от спазма, подрагивая. Горячие слёзы каплями соединяются в сплетения ручьёв, и неуютную тишину серой квартиры разрывает отчаянный надрывный взрыд. Такое вот горькое счастье.