3 глава. Цена выбора

***

      В глубоких недрах подземелий время будто застыло: камень сохранял свою влажность и неподдельную правдивость, железо оставалось сурово‑настоящим, а страх нависал в воздухе, не нуждаясь ни в причинах, ни в объяснениях. Но здесь, на верхних этажах Малого Дворца, где паркет мягко мерцал под светом люстр, а занавески ниспадали с такой изысканной точностью, что в них одновременно читались и богатство, и некая безжизненная пустота, и где все вокруг было лишь видимостью: видимостью порядка, видимостью величия, видимостью самой нормальности.       Дарклинг поднимался без спешки, его руки были сцеплены за спиной, а шаг был ровным, почти неторопливым, это было походкой человека, который давно перестал бояться опоздать или куда-то не успеть, потому что точно знает: все по-настоящему важное его дождется. Опричники на постах ощущали его за два пролета; воздух менялся за считаные секунды до его появления: густел, как перед грозой, и окутывал всех ледяной дымкой. Почувствовав это, опричники, словно по приказу, прижимались к стенам, опуская взгляды в пол, сжимая древки алебард так, что белели костяшки пальцев. Никто не смотрел, так как смотреть было опасно, но уж точно не потому, что он запрещал, а потому, что в его взгляде было видно нечто, что раньше жило глубоко внутри под цепями контроля. Но с недавних пор эти цепи рухнули, и никто не хотел сталкиваться с тем, что теперь смотрело из его глаз, в одиночку.       Тень шла рядом, уже не скрываясь от взглядов окружающих. Но она шла не позади, не впереди, а именно рядом, на том расстоянии, которое всегда выбирала сама: довольно близко, чтобы не считаться отдельной сущностью, и немного поодаль, чтобы все еще показывать, что имеет здесь свое влияние. Это была старая игра, начатая задолго до того, как она обрела возможность так открыто показывать себя.       Дарклинг зашел в кабинет, а Тень юркнула вместе с ним, когда дверь в его кабинет закрылась беззвучно.       Комната, которая недавно еще была идеалом чистоты и перфекционизма, теперь стала руинами былого. В камине догорали последние языки пламени, которые уже стали слабыми и прерывистыми, а отбрасываемые ими тени ложились на стены длинными, ломаными полосами, и трепетали, будто сама комната дышала медленно, с усилием, словно через силу. На столе лежали чудом нетронутые с той ночи донесения; бумага чуть повело от сухого воздуха, исходившего через пустые рамы окон, а алые печати на конвертах тускло поблескивали.       Тень скользнула к окну и медленно растеклась по стеклу, точнее его остаткам. После того, как сокрушительная мощь силы вырвалась из тела Дарклинга в ночь «ее» побега, большая часть стекол во дворце были выбита, а восстановление и ремонтные работы велись медленно из-за нехватки «здоровых рук».       Тень была густая, как чернила, растекавшиеся в воде, вглядываясь во двор, где час назад опричники проводили публичные наказания слуг и гришей, кто когда-либо прислуживал «ей» или любому другому из сбежавших. Но крики давно стихли, и остался только снег — вытоптанный, испачканный темными пятнами, которыми к утру займутся уцелевшие слуги. — Женя все еще держится, — прошептала Тень. — Это начинает раздражать. Нам нужно или больше времени, или меньше осторожности. — Поспешность, — ровно произнес Дарклинг, опускаясь в кресло и беря со стола первое письмо, — привилегия тех, кто боится не успеть и опоздать. У нас нет причин торопиться.       Он посмотрел на печать. Отложил письмо в сторону. — Зоя ждет. Ты ее не навещал. — Нет. — Почему?       Он ответил не сразу: смотрел, как догорает полено, как огонь изнутри медленно выедает древесину, оставляя снаружи почти нетронутую форму, чтобы через мгновение разрушить ее и превратить в пепел. — Потому что Зоя уверена в своей правоте, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни злости, ни волнения. — С Женей все иначе: чувство вины поселилось в ней задолго до всего этого, въелось глубоко, как ржавчина или яд. Вина делает людей мягкими… Но Зоя… Зоя считает, что поступила правильно, что ее страдания — это цена, которую она платит сознательно и с достоинством. Мягкость с такими лишь укрепляет их веру в собственный героизм… и это было бы пустой тратой времени.       Тень чуть качнулась и послушался тихий гул одобрения, если она вообще и показывала когда-то одобрение. — Тогда… скоро все свершится. — Скоро.

***

      О книге Дарклинг вспомнил ближе к полуночи. Это было внезапно, как воспоминание о занозе. Среди книг о Святых Равки, которые он позволил «ей» читать, разумеется, не все, он не был столь безрассуден, была одна, самая важная, та самая, где между строк скрывалось гораздо больше, чем кто-либо, кроме него, должен был знать. Тайны, оставленные им самим в сносках, на полях, в особом шифре, похожем на безобидные пометы читателя.       Дарклинг медленно поднялся, слегка махнув рукой, чтобы Тень следовала за ним и вышел из комнаты.       «Ее» комната встретила его темнотой и запахом, который он еще не научился ненавидеть, хотя все к этому шло: легких запах трав, и что-то еще, неуловимое, не поддающееся словам, и именно поэтому, возможно, невыносимое. Запах живого человека, уж точно не придуманного, не того образа, который он позволял себе создавать в удобные моменты.       Тень ворвалась в комнату первой. Она металась по комнате с жадной, почти небрежной поспешностью, несвойственной ей: шарила по полкам, листала брошенные книги так, что страницы шуршали, как живые; заглядывала в каждую щель, в каждый темный угол, в любой предмет, который можно было перевернуть, открыть, проверить. Но Дарклингу казалось, что ее присутствие здесь было лишним, слишком поспешным, для этого тихого, небольшого пространства.       Дарклинг не двигался, он все так же стоял на пороге, руки его все так же были сцеплены за спиной, а лицо было спокойно, потому что с той ночи его лицо почти перестало выдавать какие-либо эмоции. Он просто наблюдал, будто пытаясь подметить каждую деталь этих заброшенных покоев.       Кровать была застелена, но уже «после», чьими-то аккуратными, безличными руками. Покрывало лежало ровно, без единой складки, словно ничего не случилось, словно «она» просто вышла на час и вернется к ужину, а он будет ждать «ее» в библиотеке, и «она» войдет, поправляя волосы после прогулки, с румянцем от мороза, скажет что-нибудь глупое или колкое.       Почему «она»? Потому что «ее» имя, даже когда просто материализовалось в его голове, оставляло новые раны и уколы, в его истерзанном сердце, поэтому было проще называть ее «ей». На столе лежал недорисованный рисунок, «она» даже не довела линию до края листа, а карандаш балансировал у самого края стола, готовый упасть.

«Кем ты была в этой комнате?»

      Мысль возникла раньше, чем он успел ее остановить. Она была тихой, даже робкой, но она вытекла так же естественно, как вода, просачивающаяся сквозь камень. «Она» точно не была «Святой» из донесений и легенд, которые уже начали сочинять в Равке простолюдины: с нимбом, с чудесами, с золотым светом из раскрытых ладоней, точно не инструментом, не угрозой…       Здесь, в этих четырех стенах, «она» была просто девушкой, которая притворялась хуже, чем думала, которая смеялась над своими ошибками раньше, чем успевала расстроиться, или так ему хотелось о «ней» думать… И которая однажды ночью в библиотеке спросила его: «А тебе бывает одиноко?», и не испугалась ответа, не отвела взгляд.       Дарклинг вспомнил «ее» лицо в тот момент: внимательное, открытое, без страха, который обычно живет в глазах тех, кто смотрит на него дольше десяти секунд.

«Когда ты решила?»

      Он не знал ответа. И это было самое горькое — не то, что «она» ушла, хотя это не было особо приятным, а в то, что он этого не увидел, не заметил. Он, умеющий читать людей, как читают старые карты или манускрипты по рельефу, по износу, по выцветшим от частого прикосновения местам. Он не заметил…       Но его мысли бестактно прервала Тень: — Здесь.       Тень медленно опустилась к полу у кровати. Из-под края аккуратно подоткнутого покрывала она вытянула маленький мешочек: темная ткань, затянутая шнурком, легкая, почти невесомая, а внутри тихо зашуршало что-то сухое.       Это были травы. Те самые, чай из которых он пил в тот вечер.       Но Дарклинг не шелохнулся, он лишь смотрел на этот неприметный предмет, лежащий на «ладони» Тени — если это вообще можно было назвать ладонью — и думал о том, сколько времени потребовалось, чтобы собрать все это здесь, тайно, под его крышей, под его пристальным взглядом, под его защитой… — Она готовилась, — прошипела Тень, и в ее интонации звучала та особая, ядовитая тонкость, с какой она умела говорить о вещах, причиняющих боль. — Не неделю, не месяц назад… Она собирала это здесь, в твоем дворце, возможно, даже за твоим столом, улыбаясь тебе и считая дни до того момента, когда она сможет сбежать отсюда. Ты думал, что видишь ее… Но я всегда говорил, что ты глупец… Ты видел только то, что она позволяла тебе увидеть!       Дарклинг поднял мешочек, и его пальцы ощутили прохладную ткань, словно впитавшую холод каменного пола и ночной прохлады. Он убедил себя, что дело только в этом, а не в том, что эти травы собирались и подались ему с холодной решимостью… а может и с ненавистью. — Александр, — мягче, почти ласково произнесла Тень, используя имя, которое она использовала лишь тогда, когда хотела ударить точно в цель. — Ты всегда был слишком мягок. Жалел ее… Жалел всех… Ты был слишком мягок… И чем это закончилось? Как тебе отплатили за твою непрошенную доброту? — Довольно.       Голос Дарклинга прозвучал ровно и твердо, словно отрезал все пути к продолжению разговора. Он бросил мешочек на стол рядом с рисунком, заставив карандаш все-таки рухнуть на пол. Но он даже не взглянул на него и, не теряя ни секунды, повернулся к полке. Книга, которую он искал, стояла на месте, нетронутая и целая, словно ничего не произошло. Он взял ее, не раскрывая, и его взгляд устремился вдаль, будто он уже знал, что будет дальше. — Она ее не взяла, — заметила Тень. — Нет, — согласился он, направляясь к двери. — Либо не нашла того, что искала, либо взяла лишь то, что смогла запомнить и унести… А память у нее, признаю, лучше, чем я предполагал, — он остановился на пороге, задержав взгляд на Тени. — Узнаем.

***

      Камера в самом конце восточного крыла была холоднее остальных, так как здешняя сырость была иной, не просто влажной, а живой, пробирающей до костей, той подземной стылостью, которую не берет никакой огонь. Факела здесь не было, лишь узкая полоска чужого света под дверью, бледная и совершенно бесполезная.       Иван открыл замок бесшумно, не поднимая глаз. И в камеру вошел Дарклинг.       Зоя Назяленская сидела у стены, прислонившись к ней. Иван поднял факел, и Зоя зажмурилась от резкого света, но не смотря на это, она держалась прямо, хотя цепи и мокрый каменный пол не позволяли ей расслабиться. Генерал видел, как с каждым часом ей становилось все труднее. Ее волосы, всегда безупречные, теперь сбились у виска, а под левым глазом наливался синяк. Губы потрескались от холода и жажды, но никто не спешил облегчить ее страдания.       Однако, как только генерал вошел в камеру, Зоя подняла на него взгляд. В ее глазах не было ни страха, ни растерянности, которые обычно охватывают даже самых сильных людей в первые мгновения. Только презрение. Холодное, отточенное, то самое, что она годами оттачивала и не собиралась скрывать, даже несмотря на изменившиеся обстоятельства. — Генерал, — произнесла она ровным, но усталым голосом, в котором звучала тень насмешки. — Вы наконец соизволили навестить меня.       Дарклинг встретил ее взгляд с ледяной пустотой, которая была страшнее любой злобы. В его глазах не было ни капли сочувствия, ни искры раздражения, что могло бы выдать его истинные намерения. Он говорил просто, без приветствия, без ложной мягкости, которую обычно проявлял с Женей. Женя верила в его доброту, но Зоя не поверила бы в нее ни на секунду, и они оба это знали. — Ты умна, Зоя, — сказал он без эмоций. — Возможно, даже умнее, чем тебе позволяли быть. Поэтому я не буду тратить ни твое, ни свое время на пустые любезности.       Он медленно и плавно опустился перед ней на корточки, их глаза оказались на одном уровне. — Ты знала о плане раньше Жени, — произнес он спокойно, без вопросительной интонации. — Хочу знать: как давно? И кто еще знал.       Зоя не отвела взгляд, ее горло едва заметно дернулось, когда она сглотнула, и он это заметил. Она знала, что он заметил, но ее голос остался твердым: — Я помогла ей уйти. Этого достаточно.       Между ними повисла тяжелая, тяжелая пауза, наполненная невысказанными словами. — Нет, — тихо произнес он. — Этого достаточно для тебя, но не для меня. Это разные вещи, Зоя, и ты достаточно умна, чтобы понять разницу.       За его спиной Тень начала бесшумно расползаться по мокрому полу, словно туман, который не спрашивает разрешения. Зоя почувствовала, как ее дыхание сбилось — короткий, судорожный вдох, который она подавила с той же железной дисциплиной, что всегда была ее оружием и слабостью. — У тебя будет время подумать, — сказал он, поднимаясь так же плавно и неторопливо, как опускался. — Здесь, внизу, тьма помогает сосредоточиться. Говорят, некоторые называют это откровением.       Он повернулся к двери, и в этот момент его силуэт стал четким и неподвижным, как статуя. — Иван. Факел.

***

      Как только Дарклинг вернулся в кабинет, то Тень больше не колыхалась, она застыла у окна, словно монолитная фигура из густого чернильного дыма, впитывающая ночной холод. Сам генерал уже сидел за столом, перед ним лежала книга, которую он изъял из «ее» комнаты с таким удовлетворением. Его длинные, бледные пальцы, почти сливающиеся с цветом пергамента, медленно скользили по корешку, отыскивая знакомые неровности кожи. Наконец, он открыл книгу на середине, где между строк житий святых должен был скрываться его личный шифр, отточенный десятилетиями.       Генерал замер, и его лицо начало меняться, превращаясь в ту самую маску, которую он надевал перед Советом министров и генералов. Внутри него бушевала буря, но внешне он оставался холодным и невозмутимым.       Его пальцы наткнулись на гладкую поверхность дешевой типографской печати, вместо углублений от пера. Он перелистнул страницу, затем другую, и с каждым движением его лицо становилось все более каменным. Книга была подделкой — искусной, пропитанной лавандовой водой для нужного запаха, с пятнами воска, имитирующими ночные бдения. Но внутри она была пуста, лишь сборник благочестивых текстов, бесполезный для того, кто искал в ней ключи к самой сути.       Дарклинг медленно закрыл книгу и отодвинул ее, словно хрупкий артефакт, который мог рассыпаться от одного прикосновения. В этот момент рвались последние нити доверия, которое он испытывал к «ней». — Она училась у лучших, — тихо произнес он.       Голос звучал бесцветно, и Тень у окна дрогнула, утратив четкость очертаний. — Я сам дал ей это оружие… Я учил ее искать под вторым дном третье, объяснял, что истина — это вопрос того, насколько убедительно ты можешь подать ложь. И теперь она использует мои же уроки против меня, оставляя бумажную подделку, а вместо себя пустоту, пока сама скрывается в лесных чащах, полагая, что вырвалась из-под моего влияния…       Он встал и подошел к окну. Над Ос-Альтой брезжил тусклый рассвет, прорезая тьму и обнажая убогость крыш и холодную сталь реки. Теперь река казалась ему границей, которую она пересекла. — Ты думаешь, что обманула меня, оставив лишь мешочек с травами и фальшивую книгу…. Но ты лишь доказала, что стала тем, кем я хотел тебя видеть: расчетливой, жестокой, способной на предательство ради призрачной цели. Жаль лишь, что цена за твое обучение будет заплачена теми, кто остался здесь, в этих стенах, продолжая верить в доброту, которой никогда не существовало… Настоящая доброта не бросает друзей гнить в подземельях ради собственного спасения...

***

      На следующее утро коридоры Малого дворца огласились резким звоном цепей, эхом разносящимся по непривычной тишине. Опричники, вытянувшись вдоль стен, затаили дыхания, провожая взглядом своего генерала. Впереди шел Дарклинг, его шаг был твердым и решительным. За ним, подталкиваемый двумя охранниками, едва передвигал ноги человек в потертой фиолетовой кафте, где серебряная вышивка на воротнике потускнела от времени и небрежения.       Этот пленник выглядел в мрачных сводах дворца почти нелепо. Его ссутуленные плечи, привыкшие к работе над чертежами и механизмами, вздрагивали при каждом толчке. Расфокусированный взгляд за стеклами очков — одно из них было разбито — метался по сторонам в поисках опоры. Каштановые волосы, растрепанные и всклоченные, придавали ему вид безумного ученого, вырванного из своего закрытого мира и оказавшегося в эпицентре человеческой трагедии.       Дарклинг остановился у двери камеры Жени. Иван с тяжелым скрежетом повернул ключ, и лишь после этого генерал обернулся к фабрикатору, сжавшемуся в кольцо опричников и втянувшему голову в плечи. — Войди, — коротко приказал Дарклинг.       В его голосе звучало столько ледяного презрения, что пленник споткнулся на пороге, едва не упав на влажный каменный пол.       В полумраке камеры Женя Сафина подняла голову. Ее единственный здоровый глаз расширился от ужаса, когда она узнала силуэт в дверном проеме, хотя лицо человека в фиолетовой кефте было почти полностью скрыто тенью. — Давид? — тихо выдохнула она, ее голос дрожал от боли и неверия.       Этот шепот, пропитанный отчаянием, отразился от каменных стен, заставив фабрикатора поднять голову и протянуть к ней закованные в железо руки.       Дарклинг стоял на пороге, наблюдая за происходящим с ледяным равнодушием человека, который смотрит на шахматную партию, исход которой уже предопределен. За его спиной тьма медленно сгущалась, отрезая их от остального мира. — Видишь ли, Женя, твоя преданность Призывательнице Солнца имеет свою цену, — произнес Дарклинг, отступив на шаг и позволяя опричникам закрыть дверь. — Сегодня эта цена носит фиолетовую кефту и обладает очень хрупкими костями,не теми, что созданы для подземелий, — произнес Дарклинг, отступая на шаг, позволяя опричникам закрыть дверь. — У вас есть время до заката, чтобы обменяться новостями и подумать о своем положении. К вечеру я буду ждать либо клятвы в абсолютной верности от вас обоих, либо мне придется продолжить разговор, но не с тобой, а с ним. И поверь, Давид переносит отсутствие света и своей работы куда хуже, чем ты — утрату красоты.       Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, оставив Женю и Давида в полной темноте. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был тихий, ритмичный звон их цепей, связывающих их друг с другом.       Темнота в камере была такой густой, что казалось ее можно ощутить на вкус: едкая смесь пыли, железа и горечи. Давид неуклюже двигался на звук ее дыхания, спотыкаясь о неровные камни пола; кандалы на его запястьях звенели тонко и жалобно, совсем не в такт его сбившимся шагам. У Жени от этого звука все внутри сжалось. Давид, всегда существовавший в мире точных расчетов, идеально отшлифованных линз и тишины мастерских, здесь казался чужеродным. — Женя… — его голос был едва слышен, в нем звучало столько растерянности, что она инстинктивно подалась к нему.       Но цепь, вбитая в стену, резко дернула ее назад, впившись в запястье, и она стиснула зубы. — Я здесь, Давид… Не подходи слишком близко, ты можешь упасть, — она старалась говорить ровно, но голос предательски дрожал от страха, но не за себя, за него, за этого неловкого человека, чьи руки были созданы для создания чего-то прекрасного и полезного, а не для холодного железа тюремных оков.       В темноте Давид все же нашел ее и опустился рядом на колени. Его тонкие пальцы, покрытые пятнами чернил, коснулись ее плеча, а затем осторожно скользнули к ее лицу и замерли неподалеку от поврежденного глаза, словно он боялся даже легким прикосновением причинить ей боль. В этом жесте была такая неуклюжая, но искренняя забота, что Жене на мгновение захотелось заплакать, но не от пыток или предательства, а от того, что Давид, всегда забывающий о еде и сне, был единственным, кто видел ее настоящую, а не красивую оболочку. — Что он с тобой сделал? — прошептал Давид, и в его голосе прозвучала тихая ярость. — Твое лицо… Я должен был что-то сделать. Должен был заметить, когда тебя увели... — Ты ничего не мог сделать, Давид. Никто из нас не мог, — она поймала его ладонь и сжала, насколько хватало сил, стараясь передать ему тепло, которого самой ей так не хватало. — Все началось с письма. Алина доверила его мне, а Дарклинг рассчитывал, что я преподнесу его ему на блюдце. Но я… я не смогла. Я отдала его Николаю… Понимаешь? Николай передал его ее другу, и это стало первой трещиной в той стене, которую Дарклинг выстроил вокруг нее.       Она на мгновение замолчала, чувствуя, как воспоминание о той ночи холодом проходит по спине. — Но этого оказалось мало... Когда пришло время их побега, мы с Зоей сели в карету и помчались по тракту, выдавая себя за Алину. Мы запутали следы, отвлекли опричников, пока настоящая Алина исчезала в ночи. Мы смеялись, Давид, от ужаса и странного восторга… В первый раз за все время во дворце я делала то, что действительно считала правильным. Я знала, на что иду, понимала, что Дарклинг не прощает таких игр, но свобода Алины на тот момент была дороже любой платы…       Она говорила быстро, будто стремясь выплеснуть наружу все, что копилось в ней долгие месяцы заключения. Рассказала, как Багра открыла ей глаза на истинные замыслы Дарклинга. Как она стояла перед ним, потрясенная, осознавая, что ее прежняя преданность была лишь красивой иллюзией, которую он для нее создал. — Я думала, что если она уйдет, вырвется, то все будет не напрасно, — горько усмехнулась Женя, чувствуя, как слезы обжигают ее щеки. — Но я не знала, что он начнет мстить тем, кто остался здесь…. Он всегда знал, Давид, что ты — единственная опора, которая удерживает меня в этом мире сильнее любых клятв верности...       Давид молчал, но его присутствие, словно одинокий луч света, пробивалось сквозь густой мрак этого кошмара. Он не умел говорить красиво, но в этом молчании было больше смысла, чем в самых изысканных словах. Его голова, прижатая к ее плечу, и тяжелые цепи, упавшие ей на колени, говорили громче любых признаний. Она ощущала его тревогу, острую, почти осязаемую, которая волнами расходилась от него, смешиваясь с ее собственным страхом за его будущее, за его судьбу, и возможно только немного за свою собственную. — Ты не должна здесь оставаться, — процедил Давид, сжимая ее руку до боли. — Он уничтожит тебя, Женя. Если заставит меня работать на него, создавать то, что задумал… я никогда не смогу посмотреть тебе в глаза.       Женя приподняла его подбородок, заставляя встретиться с ней взглядом. Его темные волосы, всегда аккуратно уложенные, теперь беспорядочно падали на лоб. — Он дал нам время до заката, — прошептала она, опустив глаза. — И требует клятву… Я хорошо знаю Дарклинга, и он не отступит, пока не высосет из нас все до капли.       Но если ради твоей жизни, если ради того, чтобы твои кости не ломали в этих мрачных подземельях, если ради того, чтобы ты просто мог дышать… если ради этого мне нужно будет надеть эту проклятую кефту и склониться перед ним, то я сделаю это. — Женя, не надо… — начал он, но она коснулась его губ пальцем, заставляя замолчать. — Я делаю это не ради него, — тихо прошептала она. — Не ради Алины… и даже не ради себя. Я делаю это ради тебя, ради того, чтобы хотя бы один человек на свете помнил меня такой, какой я была когда-то, ради того, чтобы за этот мир стоило бороться. Мы дадим ему это обещание, станем его тенями, но мы выживем и сделаем это вместе.       Давид молчал, но Женя почувствовала, как его рука накрыла ее ладонь.

***

      Погружение во тьму было всепоглощающим — тяжелым, бархатным, почти осязаемым провалом, где, казалось, исчезал даже звук собственного дыхания. Одиночество обволакивало ее, словно густое болото, затягивая в свои вязкие объятия. Цепи, подобно безжалостным щупальцам, сковывали ее движения, удерживая в неудобной позе у холодной, влажной стены. Каждое движение отзывалось тупой, пульсирующей болью в мышцах, но она не сдавалась. Ее голова оставалась гордо поднятой, словно бросая молчаливый вызов безмолвной пустоте, которая окружала ее.       Внезапный глухой стук засова разорвал тишину. Вспышка света озарила камеру — резкий, холодный, почти безжизненный луч, исходящий от одинокого факела в руках невидимого стража.       Дарклинг вошел, не сразу заговорив. Его черная кефта поглощала мерцание пламени, словно тень, поглощающая свет. Его присутствие давило на стены, как будто пытаясь сжать и без того узкое пространство. У его ног, вытягиваясь к Зое, словно живое существо, двигалась беспокойная Тень, пробуя на вкус ее страх до того, как он успевал зародиться. — Здесь застоявшийся воздух, Зоя, — тихо сказал он, и его голос, низкий и бархатный, совершенно не сочетался с холодной сыростью вокруг. — Здесь совсем нет ветра, которым ты привыкла управлять. Тебе, должно быть, тяжело дышать…       Зоя, усмехнувшись, обнажила зубы, на которых виднелась кровь. Ее глаза вспыхнули холодным синим светом, который не могли потушить ни грязь, ни усталость. — Я дышала разреженным воздухом на вершинах гор, Генерал Кириган, когда я только начинала свое обучени, — ответила она. — Это всего лишь подвал. Если ты хочешь меня сломить, придется придумать что-то более изобретательное.       Дарклинг приблизился плавно, но с хищной грацией, как тот, кто привык быть сильнее других. В его лице не было злости, только мрачное разочарование, от которого по спине пробегал мороз. — Ты думаешь, что твоя преданность Призывательнице Солнца — это твой щит, — тихо произнес он, слегка наклонив голову. — Думаешь, разыгрывая мученицу, ты заслужишь место в истории, которая рано или поздно забудет о тебе и о твоих страданиях. Но меня не интересует твоя жизнь, Зоя. Меня интересует лишь кровь, которую мне придется пролить, чтобы заполучить ответы на все вопросы, которые меня интересуют.       Он протянул руку, но не для удара. Его пальцы нежно коснулись выбившейся пряди ее спутанных волос. Зоя вздрогнула, и цепи на ее руках звякнули резко, почти яростно. — Я знаю, где твоя семья, — продолжил он, его голос оставался спокойным, будто он говорил о погоде за окном. — В маленькой деревне у южной границы. Твоя тетя, твои кузены, которые считают тебя героиней Второй армии. Сейчас за ними следят мои опричники. Они в безопасности, ужинают и, возможно, гадают, почему ты не пишешь им.       Дыхание Зои сбилось, а в глазах мелькнула тень сомнения. Дарклинг заметил эту слабость, как хищник замечает малейшее движение добычи. — Мне не нужно ломать тебя, чтобы достичь своих целей, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание касалось ее уха. — Достаточно лишь одного моего слова. Одного приказа… и эта деревня превратится в часть Тенистого Каньона. Без света, без ветра… Только их крики, до тех пор, пока их не найдут волькры.       Он отступил, и его лицо вновь обрело ту безупречно спокойную, пугающую маску равнодушия. — Женя и Давид уже оценили преимущества нашего сотрудничества. Они выбрали друг друга, — голос звучал ровно. — Я предлагаю тебе другой выбор, Зоя. Ты можешь остаться здесь и стать «храброй» героиней, пока твоя семья угасает, как свеча на ветру. Или ты можешь назвать мне всех, кого они упоминали перед побегом: все укрытия, всех, кто им помогал.       Он направился к двери, и Тень тут же последовала за ним, словно верный пес. — Я вернусь, когда взойдет луна. Если ты останешься молчаливой, я буду считать, что ты приняла свою судьбу и смирилась с тем, что останешься последней в своем роду.       Дверь закрылась, и тьма вновь окутала камеру, став еще более плотной и холодной. Зоя медленно опустилась у стены, чувствуя, как железо врезается в запястья. Тишина камеры наполнилась воображаемым смехом ее кузенов — смехом, который Дарклинг мог бы заглушить одним лишь словом.

***

      Одиночество в покоях Дарклинга было подобно безмолвной пустоте, откуда словно выкачали весь воздух, оставив лишь тяжкий холод его мыслей и запах угасающих углей. В полумраке он сидел, устремив взгляд на карту Равки, развернутую, как содранную шкуру зверя. Тишина была почти осязаемой, как возведенная им же преграда, отделяющая от остального мира. Но вдруг тяжелый щелчок дверного засова разорвал эту тишину, словно незваное вторжение, на которое Дарклинг не давал согласия.       Иван вошел в комнату, его лицо было напряженным и бледным, а железная выправка лишь подчеркивала его спешку. За ним, сжимая в дрожащих руках потертую шапку, неловко переступая с ноги на ногу, следовал слуга. Это был один из тех безликих людей, которые метут полы и зажигают лампы, чья жизнь обычно не оставляет следа в памяти. Но не в этот раз. — Я ясно дал понять, что меня не следует беспокоить, Иван, — тихо, почти вкрадчиво произнес Дарклинг. — Мой генерал, — начал Иван, стараясь скрыть напряжение в голосе, — этот человек слишком долго молчал. У него есть сведения о последних неделях Призывательницы Солнца во дворце.       Дарклинг не шевельнулся, но тени, прятавшиеся в углах, словно ожили, медленно приближаясь к нему, словно реагируя на внезапную сосредоточенность его взгляда. Он посмотрел на слугу, и тот рухнул на колени, словно подкошенный. Слова полились из его уст, судорожные, сбивчивые. Он говорил о ночах, когда коридоры должны были быть пусты, о приглушенных голосах за «ее» дверью, не только «ее» и следопыта, но и других. Слуга шептал о заговорщиках, чьи шепоты раздавались прямо у генерала под носом. Он вспоминал встречи, которые затягивались до тех пор, пока свечи не догорали дотла, обрывки разговоров о перевалах, тайниках с припасами и о плане, который плелся, как паутина, пока сам Дарклинг предавался несбыточным мечтаниям. — И почему же, — тихо спросил Дарклинг, и этот почти шепот оказался страшнее любого крика, — ты дождался, пока Призывательница Солнца исчезнет, пока след остынет, а снег укроет ее следы, чтобы рассказать мне все это?       Слуга захлебнулся воздухом, в горле у него застрял всхлип, это был страх. — Это ваш брат… второй Генерал Кириган, — начал он, стараясь говорить спокойно, но голос его дрожал от едва сдерживаемого гнева. — Он нашел меня в галерее, ваше превосходительство. Прижал к стене, сдавил горло и сказал, что, если я хоть словом обмолвлюсь о том, что видел, мне не пережить эту ночь. Его... его взгляд… он был з-звериным, генерал. Не человеческим, не генерала… з-звериным…       Имя Николая стало искрой, которая мгновенно воспламенила ледяную сдержанность Дарклинга, превратив ее в обжигающую ярость. Понимание того, что его обманули не только «она» и следопыт, но и этот проницательный и улыбчивый «брат», которого он сам пригласил ко двору, стало невыносимым унижением, разъедающим его изнутри. Его собственный Малый Дворец, где он когда-то чувствовал себя в безопасности, оказался гнездом змей. Он шел по этим залам, не замечая их ядовитого шепота, видя только то, что хотел видеть. — Ты испугался угроз моего брата больше, чем моей справедливости? — он медленно поднялся, его движения стали плавными и хищными, словно у зверя, готовящегося к атаке. Тени у его ног зашевелились, как черные чернила, разлитые по полу. — Ты позволил им плести заговор, готовить ее побег, похитить то, что принадлежит мне, потому что второй генерал прижал тебя к стене? Я Первый Генерал Кириган, и ты должен подчиняться только мне!       Ярость вырвалась наружу, став осязаемой, холодной и удушающей силой, которая заполнила комнату до краев. Лампы дрогнули и погасли, погружая все в зловещую тьму. Слуга попытался крикнуть, но его голос утонул в этой неестественной черноте, хлынувшей из вытянутой руки генерала. Это была не атака Тени, а вязкая, тягучая волна мрака, в которой не было даже милосердия быстрой смерти. — Ты должен был сказать мне раньше, — прорычал Дарклинг, его лицо исказилось гневом.       Тени, словно живые существа, начали обвивать свою жертву, проникая в рот, глаза и кожу, пожирая свет и саму жизнь. Они вытягивали все, пока от человека не осталась лишь пустая оболочка, глухо отражающая эхо его слов. Когда тьма отступила, от человека не осталось и следа, а тишина стала тяжелой, как будто застыла в воздухе.       Тени отступали медленно, оставляя на половицах темные следы и наполняя комнату тяжелым, резким воздухом, пропитанным металлическим запахом. В этой звенящей тишине, не было ни звука, ни движения. Слуга исчез, не осталось даже клочка ткани, чтобы отметить место, где он стоял на коленях, умоляя о милосердии, которого генерал уже давно лишил сам себя.       Дарклинг стоял у окна, задумчиво проводя пальцами по уцелевшему холодному стеклу. Его дыхание сбилось лишь на мгновение, когда он смотрел на раскинувшиеся под луной сады Малого Дворца — место, которое еще недавно казалось центром нового мира, а теперь ощущалось всего лишь клеткой, созданной им самим, но затем он снова стал неподвижен, словно погруженный в свои мысли. Александр больше не был тем «мягким» человеком, которого все знали, хоть и в глазах других людей, он не был мягок никогда… Он исчез под тяжестью ярости, которая, казалось, готова была выжечь все на своем пути, пока он не вернет то, что принадлежит ему по праву.       Предательство Николая отравляло душу Дарклинга еще больше, словно холодный яд, медленно проникающий в кровь. Каждая улыбка его «брата», каждая остроумная реплика теперь казались частью изощренной игры — маской, за которой притаился хищник, подтачивающий основы, на которых стояла его власть. Дарклинг был прав, не доверяя ему… следовало не слушать «ее» и покончить с обманщиком… Он закрыл глаза, и на мгновение вновь увидел «ее», озаренную мягким светом, который когда-то принял за обещание союза, протягивающую руку человеку, которым он только притворялся. Дарклинг слишком долго смотрел вперед, к расширению своего влияния, к покорению мира своей воле, и не заметил гнили в своем окружении, того коварного шепота, что превратил его Призывательницу Солнца в беглянку.       Иван остался у двери, словно растворяясь в полумраке. Его лицо было как камень, когда он увидел, как плечи генерала медленно опускаются, освобождаясь от тяжкого груза. Он не спрашивал о слуге, в этом мире, который они создавали, такие жизни были лишь искрами, что разгораются в пламени большего величия. — Лошади, генерал? — произнес он тихо, будто проверяя, утихла ли буря.       Дарклинг не отвел взгляда; его глаза были устремлены вдаль, к темной границе горизонта, где Тенистый Каньон сливался со звездами. — Нет, — отрезал он. — Снег слишком глубок, а «ее» путь нам пока неизвестен. Если мы пустимся за ней сейчас, то будем гнаться за призраком. Я не пожертвую Второй армией ради погони, движимой лишь моей яростью.       Он медленно обернулся, и лунный свет, словно искусный скульптор, очертил его резкие, аристократические черты, превратив лицо в подобие древней статуи, высеченной из камня. Ярость не исчезла, лишь угасла, застыв в твердой, почти каменной решимости, куда более опасной, чем та вспышка, что уничтожила слугу. — «Она» была не одна в той комнате, — его голос звучал спокойно, но с пугающей точностью. — Слуга упоминал множество голосов. У нее был следопыт, мой брат… но были и те, кому я доверил быть моими глазами и ушами. Люди, которых я вывел из тьмы и дал им смысл жизни…       Иван шагнул вперед, словно предчувствуя неизбежное. — Они ждут, Мой Генерал... Их дух сломлен... Последние часы истощили их силы. Дарклинг медленно направился к двери. Его черная кефта развевалась за ним, как густой дым. — Кто готов? — Зоя Назяленская, — произнес Иван. — Она полна гнева, который лишает ее осторожности. Женя Сафина молчит, но ее тело дрожит, словно осенний лист на ветру... она остро осознает, что потеряла…       Дарклинг замер на пороге, коснувшись рукой тяжелой деревянной рамы. Охота за Заклинательницей Солнца могла подождать. Сначала он разберется с заговором, который расцвел в его собственных залах. Он вытянет все тайны из тех, кому доверял больше всего. И поймет, какую роль во всем этом играет олень, которого он так отчаянно хотел заполучить. — Позови опричников, — приказал он, и в его глазах вспыхнул холодный, хищный свет. — Начнем с Зои, пусть ее сюда приведут.

***

      Тяжелый, размеренный звон металла, ударяющегося о мраморный пол Малого Дворца, звучал как режущая слух мелодия. Этот звук был предупреждением: золотые залы могли превратиться в позолоченную тюрьму для тех, кто забыл о своем долге.       Зоя Назяленская, когда-то повелительница ветров, верная ученица и помощница Дарклинга, теперь была лишь тенью себя прежней. Двое молчаливых опричников вели ее, почти волоча за собой. Их хватка была жесткой, как каменные стены, из которых ее только что выпустили. Но когда ее усадили в кресло напротив генерала, она вскинула голову. В этом движении еще горел отблеск холодной, опасной гордости, которую не смогли сломить ни сырость, ни боль.       Дарклинг долго не поднимал на нее взгляда. Он стоял, склонившись над развернутой картой северных земель. Его пальцы замерли над изломанными границами леса Цибеи, словно он пытался уловить биение «ее» сердца, скрытой в его густых тенях. Хотя, «она» бы не добралась до Цибеи так быстро… И у него нет ни малейшего представления где «она»…       В воздухе комнаты еще ощущался слабый металлический запах, словно напоминание о недавнем хаосе. Зоя мгновенно уловила его, и ее зрачки расширились от первобытного, почти звериного ужаса, который она изо всех сил пыталась скрыть. — Луна уже высоко, Зоя, — тихо и почти мелодично произнес Дарклинг, но в этой мягкости таилась пугающая безжизненность и безразличие к ее судьбе. — Ветры над деревней твоей тети меняются... Говорят, в это время года зимний воздух там особенно хрупок. Одного прикосновения тьмы достаточно, чтобы погасить все огни в домах долины до рассвета... а может и навсегда.       Зоя резко вдохнула, словно воздух застрял у нее в горле, и этот вздох вырвался наружу с болью, которую она не смогла сдержать. На мгновение в ее глазах мелькнула тень, прежняя твердость уступила место глухому, бездонному отчаянию. Она смотрела на человека, которому когда-то доверяла всем сердцем, и видела лишь пустоту. Холодную, расчетливую бездну, готовую поглотить все, что ей дорого, если это поможет ему достичь своих целей. — Я скажу, — прошептала она едва слышно. — Я назову имена, Кириган. Но прошу, не трогай их. Они не Гриши. Они ни в чем не виноваты.       Дарклинг наконец поднял глаза, в них не читалось торжества, было лишь ледяное удовлетворение. — Говори, — велел он. — Расскажи о тайных встречах, о планах моего брата, когда вся ваша «команда» заговорщиков была в сборе.       Слова лились из Зои потоком, словно она боялась, что решимость покинет ее прежде, чем она успеет все рассказать. Она перечисляла имена тех, кто сочувствовал, описывала тайные пути, как под видом скуки устраивались встречи в дальних галереях, а в частности в «ее» комнате . Но вдруг она запнулась — всего на мгновение, которое Дарклинг успел заметить, — и произнесла имя, заставившее его застыть на месте. — Та ведьма, — голос Зои дрожал, как осенний лист на ветру. — Та, что помогла им отыскать Оленя в чаще леса. Я услышала это случайно, ночью, в таинственной восточной галерее. Они прозвали ее Плетельщицей Костей. Николай говорил Алине, что эта загадочная женщина способна укрыть их на долгое время, что ее силы и знания безграничны. И что, быть может, она поможет Алине найти Оленя быстрее, чем ты…       Она замолчала, опустив взгляд на свои скованные руки. В тишине, нарушаемой лишь тихим капанием воды где-то глубоко в подземельях, казалось, что время остановилось.       Дарклинг долго смотрел на нее, не отрывая взгляда. Плетельщица Костей. Ведьма, о которой он слышал немало, та, что спасла его «брата» и следопыта в лесу, где они добыли рог Оленя. Когда-то он считал ее лишь досадной помехой, мелкой помощницей Багры, не стоящей его внимания. Но теперь, когда Николай поставил на нее свою жизнь и «ее» жизнь, когда он верил, что именно она сможет укрыть их от его гнева и помочь завершить дело, Дарклинг понял: эта ведьма куда опаснее, чем он мог себе представить. Но почему он так мало знал о ней? Странно… — Отведите Зою в ее покои, — велел он, а его голос его оставался ледяным, но в нем больше не было прежней безжалостной резкости. — Накормите ее, приведите в порядок. Однако из дворца она не выйдет. И, Иван… соберите отряды гришей, особенно сердцебитов. Пока не будем их преследовать, пусть они найдут эту «ведьму», пусть поверят, что в безопасности. Когда их самомнение достигнет своего пика, именно тогда мы найдем их.

***

      Он не ждал ответа. Развернулся и, не оглядываясь, стремительно вышел из кабинета. Его шаги эхом разносились по коридорам, гулко отдаваясь от каменных стен. С каждым шагом вниз воздух становился тяжелее, а свет факелов, словно утратив свою силу, тускнел, приобретая болезненно-желтоватый оттенок. У массивной железной двери одиночной камеры он лишь коротко кивнул стражникам, и те, не произнеся ни слова, молча расступились, пропуская его внутрь.       Дверь со скрипом распахнулась, и в комнату проник тусклый, почти интимный сумрак. Женя и Давид сидели на холодном полу, тесно прижавшись друг к другу, их цепи лежали на их коленях. Очки Давида сползли на кончик носа, треснувшее стекло улавливало слабый свет факела; его каштановые волосы растрепались, а взгляд был растерянным и испуганным, почти неуправляемым. Женя крепко обнимала его, прижимая к себе; в ее единственном здоровом глазу смешались ненависть и глубокое отчаяние. — Трогательная сцена, — произнес Дарклинг с ледяной улыбкой, его голос был холодным. Он остановился в центре камеры, и его тень протянулась, касаясь их ног. — Кажется, вы нашли время для размышлений. Давид, поведала ли тебе Женя о последствиях своих поступков? Объяснила ли, как она отдала будущее Равки в руки простого следопыта и заблудшего генерала?       Давид судорожно заморгал, голос его сорвался на хриплый шепот: — Она… она поступила так, как считала нужным. Вы не имеете права с ней так обходиться. Ее лицо… все, что вы позволили… это же не разумно… это же противоречит всему, во что я верил, вы же… вы же сами говорили, что нужно быть умнее, а не использовать грубую силы…       Дарклинг оборвал его резким, холодным тоном: — Разум — привилегия тех, кто служит короне, Давид, — его слова прозвучали как удар хлыста. — Ты живешь в мире своей мастерской, окруженный стенами, которые сам же помогаешь возводить. Но эти стены рушатся из-за девушки, что сейчас в твоих руках. Она не просто похитила письмо, она способствовала побегу Призывательницы Солнца. Она лишила Равку ее последнего шанса на спасение.       Женя сильнее прижала Давида к себе. — Я спасла ее от тебя, Кириган, — ее голос дрожал, но в нем все еще чувствовалась прежняя твердость. — Я дала ей шанс стать человеком, а не просто источником силы для твоих амбиций и стремлений. — Ты подставил Давида под удар, — негромко произнес Дарклинг, склоняясь к ним так, что их лица оказались на одном уровне.       Его взгляд, пронизывающий и холодный, остановился на Давиде, чьи пальцы судорожно сжимали ткань платья Жени. — У тебя удивительные руки, Давид, — продолжил он с легкой насмешкой. — Ты способен создавать вещи, о которых будут говорить легенды: усилители, оружие, способное остановить войны еще до их начала. Было бы печально, если бы пришлось сломать их только потому, что Женя предпочитает компанию тех, кто готов страдать…       Он выпрямился, и его фигура, словно тень затмения, нависла над собравшимися. — Я только что вернулся от Зои, — начал он, его голос звучал тихо, но весомо. — Она стала гораздо более откровенной, когда поняла, что речь идет о безопасности ее семьи… Она рассказала мне о «ведьме» в лесу. О тайном пути, который подготовил мой брат… Мне уже все известно.       Он замолчал, давая словам возможность осесть, как пыль на поверхности спокойной воды. — Мне больше не нужно ваше признание, чтобы отыскать их, — произнес он. — Но мне нужны ваши способности. Мне нужен фабрикатор, который не трепещет при виде Тенистого Каньона, и гриша, осознающая, что ее красота — это мой дар. Дар, который я могу так же легко забрать. — Чего ты хочешь от нас? — спросила Женя, и ее голос прозвучал тихо. — Закат уже миновал, — произнес Дарклинг с ледяной отстраненностью. — Время для раздумий прошло. Вы оба дадите клятву абсолютной верности, наденете кефты, что я вам предоставлю, и выполните все мои приказы. В таком случае Давид уже сегодня вернется в свою мастерскую, а ты, Женя… возможно, я найду способ восстановить то, что разрушили ничтожные…       Он перевел взгляд с Давида на нее. — Если откажешься, я начну с пальцев Давида. Один за другим. И ты будешь наблюдать, Женя, пока не осознаешь, какую цену имеет твоя «дружба» с… — он запнулся на мгновение, когда хотел произнести «ее» имя, но быстро исправился. — Призывательницей Солнца.       В камере повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь тихим звоном цепей. Давид нашел руку Жени и нежно сжал ее. Их взгляды пересеклись без слов, но полные глубоким смыслом.       Женя опустила голову, ее голос был тихим, но твердым. — Мы принесем клятву, — сказала она. — Мы будем твоими тенями, твоими помощниками. — Разумный выбор, — произнес Дарклинг, направляясь к двери, в его голосе не было ни торжества, ни злорадства — лишь спокойное удовлетворение. — Снимите с них эти лохмотья. К утру Давид должен быть в мастерской.       Он исчез, оставив их в дрожащем круге факельного света.

***

      Тени нижних уровней не исчезали с подъемом, а лишь меняли свои очертания. Из неровных, влажных пятен на стенах подземелий они превращались в гладкую и давящую полутьму мраморных коридоров. Впереди, с четким и выверенным шагом, шел Иван. Черная вышивка на его кефте сердцебита неведомым образом будто вспыхивала в свете факелов, что было странно… Как в темноте мог быть свет?       Позади, с бездушной жестокостью, два опричника тащили Зою к покоям гришей. Ее босые ступни оставляли на полированном полу бледные, почти призрачные следы.       На середине сводчатой галереи процессия замедлилась: из тени широкой арки вышел Федор. Его алая кефта, безупречно чистая, контрастировала с суровой атмосферой. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Зою с холодной отстраненностью. Взгляд Федора скользнул по спутанным прядям ее волос, по грязи под ногтями, и на его губах заиграла снисходительная, почти насмешливая улыбка. — Ах, грозная шквальная наконец вернулась к свету, — протянул он с липкой, нарочито сочувственной интонацией, от которой веяло холодом. Он шагнул ближе, обходя ее кругом, как стервятник, оценивающий добычу. — Как приземленно ты выглядишь, Зоя. А ведь когда-то в тебе было столько огня… И все ради чего? Чтобы закончить в подвале, дрожа от холода, из-за внезапно проснувшейся совести ради девчонки, которая и собственной силой-то толком не умеет пользоваться?       Зоя стиснула зубы так сильно, что костяшки пальцев побелели. В глазах мелькнула ярость, но она сдержала порыв броситься на Федора, даже несмотря на свои цепи. — Зато у меня есть совесть, — хрипло произнесла она, и голос ее надломился, но все еще звучал твердо и остро. — В отличие от тебя, кто готов лизать сапоги генерала ради жалких подачек.       Федор коротко рассмеялся; звук отозвался под сводами гулким эхом. Он протянул руку в перчатке и приподнял ее подбородок, заставляя смотреть прямо на него. — Осторожнее, пташка. Сегодня генерал проявляет милосердие, но его доброта не безгранична. Тебе повезло, что он все еще нуждается в тебе настолько, что позволяет тебе жить в роскоши, а не в заточении. Помни об этом, прежде чем снова попытаешься примерить на себя роль героини. В Равке герои редко живут долго, и их конец редко бывает… красивым.       Он снова остановился у поворота галереи, лениво подбрасывая в воздух небольшой отполированный камешек. — Признаться, Зоя, выбор в пользу образа «измученной жертвы» — довольно смелый шаг. Особенно учитывая, что раньше ты могла устроить скандал из-за того, что шелковые простыни не были выглажены идеально. Скажи, сырость подземелий поумерила твой пыл, или ты осознала, что даже ветер не может проникнуть сквозь шесть футов равканского камня?       Он сделал движение, словно намереваясь убрать прядь волос с ее лица, но в последний момент отдернул руку, сопроводив это театральным жестом, в котором сквозила явная брезгливость. — Помнишь, ты когда-то не хотела дышать с нами одним воздухом? А теперь от тебя веет тоской и безысходностью. Как печально. Хотя во дворце стало спокойнее без твоего громогласного самолюбия. И будь осторожна во сне… генерал уже лишил тебя крыльев, дорогая. Ты больше не ястреб, а лишь птица в клетке, запертая за прутьями. Радуйся, что сегодня Иван благосклонен, иначе мне было бы интересно узнать, как бьется твое сердце под прицелом сердцебита… Хотя, я и сам мог бы это проверить…       В глазах Зои сверкнул холодный, почти опасный огонь, но Иван вовремя вмешался. — Федор, довольно, — произнес он, голос его звучал холодно, как зимний ветер. — Генерал велел немедленно вернуть ее в покои, а не заниматься придворными интригами. Твои насмешки ему безразличны.       Федор отступил, чуть склонив голову в насмешливом поклоне, не отрывая от нее взгляда. — Конечно, — сказал он. — Наслаждайся ванной, Зоя. Полагаю, смыть запах поражения нелегко… Хотя даже сломанной птице нужна клетка с шелковой подстилкой. Смотри не простудись… будет жаль, если главное украшение Второй армии лишится голоса.       Они продолжили путь, оставив позади его тихий, едва уловимый смех. У массивной дубовой двери ее покоев никто не стал церемониться: опричники грубо выдернули штифты из кандалов, и тяжелые цепи с глухим звоном рухнули на пол. Зоя, споткнувшись, вошла внутрь. Комната, прежде утопавшая в роскоши синего шелка и пропитанная ароматом дорогого сандала, теперь походила на клетку, окутанную печалью.       Иван остановился на пороге, его лицо было холодным и безжизненным, как чистый лист бумаги. — Генерал возвращает тебе прежние удобства, Зоя Назяленская, — произнес он с легкой насмешкой. — Ты сможешь вымыться и съесть все, что принесут. Но помни, что шелк — это не свобода. Если ты попытаешься открыть эту дверь без разрешения, стража не станет думать о твоей безопасности.       Щелчок замка прозвучал, как последний удар молотка. Зоя осталась одна, погруженная в тишину своего предательства. Но кого она предала на этот раз?

***

      Иван убедился, что дело сделано, и вернулся к паре, терпеливо ожидавшей в коридоре. Для Давида и Жени путь был медленным и тяжелым. Они шли мимо кухонь и галереи с портретами царей. Запах свежего хлеба и немые взгляды монархов на полотнах только усиливали тошноту, подступавшую к горлу Давида. Он казался призраком: каштановые волосы торчали в разные стороны, взгляд метался за треснувшим стеклом очков, пальцы дрожали, как у человека, потерявшего что-то важное... наверное, свободу. Он не отпускал руку Жени до самого последнего момента, пока Иван не разжал их пальцы у развилки, где путь к покоям девушки расходился с дорогой к мастерским прочников. — Мастерская в твоем распоряжении, Давид Костюк, — сказал Иван, указывая на массивные двери. — Инструкции генерала по резонансу ждут тебя на столе. Не сомкнешь глаз, пока не представишь первые эскизы нашего устройства. Металл должен быть одновременно тонким и невероятно прочным. Ошибешься в расчетах… и сгорят не только чертежи. Подведешь нашего генерала… и тьма, что ты ощутил в камере, станет твоим вечным пристанищем.       Давид бросил на Женю отчаянный, полный немого крика взгляд. Но опричники уже подтолкнули его вперед, и тяжелые двери с глухим стоном закрылись, оборвав последнюю нить, связывавшую их.       Женя осталась одна. Иван провел ее в свои покои, где бесчисленные зеркала отражали ее фигуру со всех сторон, безжалостно и без прикрас. Упав в бархатное кресло у туалетного столика, она почувствовала, как силы покинули ее.       Иван остановился у двери, словно статуя, и произнес: — Генерал желает, чтобы к рассвету ты предстала в безупречном виде, Женя Сафина, — произнес голос, от которого по спине пробежал холодок. — Твоя красная кефта очищена и выглажена, она ожидает тебя в шкафу. Генерал сказал, что отныне твоя кефта не должна отличаться. Надень ее. Ты вернешься к своим обязанностям. Будешь тенью царя и будешь выполнять просьбы с улыбкой, словно ничего не случилось. Если царь спросит о твоем глазе, скажи, что это была твоя ошибка. Но показывай глаз, царь не терпит следов неудач. Если лицо не восстановится, воспользуйся макияжем и своими силами, но не дай ему увидеть ни единой слезинки. У нас, итак, после произошедшего ухудшились отношения с Большим Дворцом….       Женя не стала ждать ответа. Шаги стихли в коридоре, и она осталась наедине с отражениями. Дрожащей рукой она коснулась тонкой алой ткани, символа фаворитки, предательницы, единственной нити, связывающей Давида с жизнью. Она посмотрела на свое лицо в зеркале, где застыли шрамы, которые уже не исчезнут.

***

      За окном царила холодная луна, величественно парящая в ночном небе. Ее призрачный свет падал на далекую-делекую стену Тенистого Каньона, где скрывалась истинная мощь генерала. Там, в тени, ждали инструменты, которые Давид теперь должен был создавать для своего повелителя.

***