Часть 1

Гай скромен и добр, по-детски безусый, на белых щеках — румянца алого цвет. Он короткострижен, наивен и робок, черный подол — монах восемнадцати лет. Темные срубы, красивые башни, сердцу милая келья — маленький монастырь, Где Гай уж десятый год денно и нощно свой привычный читает псалтырь. По стене — виноградные лозы, зреют крупные гроздья, как главный символ Христа, Губами коснись черных да сахарных ягод, чтоб сластью и соком напились уста. Палку в руки возьми, следи в оба, послушник, на виноградник направь ясный взор, Там рыжий и буйный, там пьяный и громкий, бродит бесстыдный негодный вор. Он божьи стихи, напевая, смеется — и никак не понять, от радости иль от греха, Он машет руками, трясет волосами, огненно-рыжими, становится видимым, он — она. Дервла проклятая, навечно распятая, гуляет в примонастырском прекрасном саду, Ведьма по сплетням, черт по приметам, костер ей не страшен, она с рожденья — в аду. Только руки не двинулись, Гай не осмелился, он не решается ведьму из сада гнать, Только глазами, только душою, только сердцем горячим образ ее хотел бы познать. Крест на цепочке, обвившей тонкую шею, огнем не горит, как должен бы жечь, И между двоими, меж Гаем и Дервлой, странно-смешная нежданно случается речь. Она не злоблива, хоть груба, как сапожник, низкие шутки льются рекой с языка, Гаю впервые так славно и радостно, он рассыпается смехом на тысячу звезд слегка, Он берет ее руку — в рыжих кислотных веснушках — и страшно губами к коже прильнуть, Но Дервле волнами моря яро хлещут колени, ей несложно чуть слышно ему шепнуть: «Я отлучена церквью, обругана матерью, двадцать лет презираема родным отцом, Я бездушна и рыжая, танцую с нечистью, пью вино и не мне бы водиться с юнцом, Но ты мне давно ярче солнца светишь, вор не чахнет над златом у всех на виду, И коль тебе столь же яростно хочется — крикни, Гай — и я тотчас к тебе приду». Гаю так сложно, так непонятно — в чьем писании ему о чувстве своем прочесть? Через подоконник — в сад и вдоль забора — рука в руке, на бегу разбивая честь, Прочь от башен, от черных срубов, прочь от монашеских скучных дней, Зачем это все ему, когда есть Дервла — и целый мир необъятный в ней? *** Ведьмою не рождалась Дервла, не было в цепких руках и в дурной голове колдовства, Но околдованный грубой ласкою, резкой нежностью Гай — не дар ли ее ведьмовства? То ли креститься, то ль веселиться — слухами давится, вестью мается весь народ, Нынче Дервла проклятая, Дервла распятая послушника доброго мужем своим берет.