1 — сказочная идиллия.

Бальный зал поместья Ашберн сиял, но для Элеонор весь этот ослепительный свет существовал лишь как размытый фон, рамка для одного-единственного лица. Аластер. Рука супруга на ее талии была не просто опорой — таившаяся под бархатом ладонь служила якорем, единственной реальной точкой в кружащемся водовороте света и чужих взглядов. Когда пальцы мужчины слегка нажимали, направляя партнершу в повороте, по телу девушки пробегала волна тепла, столь же знакомая, сколь и волнующая. Аластер наклонился, и его губы почти коснулись нежного уха супруги. Голос герцога, обычно полный властных нот, сейчас звучал тихим шепотом, предназначенным только для Элеонор, и от этого казался еще более интимным. — Моя Флер, сегодня ты не просто затмеваешь всех. Ты заставляешь само солнце позавидовать твоему сиянию. Слова обожгли Элеонор, как глоток крепкого вина. Ледяная маска светской дамы растаяла, и на лице засияла настоящая, неподдельная радость. В глазах мужа, холодных серых омутах, способных быть суровыми, теперь плясали теплые, живые искорки, адресованные только ей. Герцогиня утонула в этом взгляде, не обращая внимания на сотни любопытных глаз, наблюдавших за ними. — Для тебя, — улыбка супруга была солнечным лучом в пасмурный день, а морщинки у глаз — дорогими сердцу картами их совместно прожитых лет. — Всегда только для тебя. Герцог увел Элеонор под сень мраморной колонны, в островок относительного уединения. Движение его руки, достающей из кармана фрака бархатный футляр, было плавным, почти ритуальным. — Шестая весна нашего сада, — прошептал Аластер, открывая крышку. — И новый редкий цветок для его королевы. На темном бархате раскинулась изящная брошь — стрекоза с сапфировыми крыльями, словно отражавшими глубину глаз Элеонор в свете дня. Но самое прекрасное было в том, как нежно Аластер, сильный и уверенный, касался ткани платья, закрепляя подарок чуть выше сердца жены. Его прикосновение задержалось, и герцогиня сквозь бархат и кружева ощутила жар его ладони. — Когда у нас будет наследник, — голос Аластера прозвучал глубже, в нем смешались любовь и торжественная надежда, — мы зажжем в его честь такие огни, что этот бал покажется ночным огарком. Обещаю тебе это, мой светлячок. Сердце Элеонор сжалось, наполнившись нежностью, настолько сильной, что стало трудно дышать. В словах мужа звучала не только тяжесть долга, но и их общая мечта. Герцогиня представила, как Аластер видит их сына — свою гордость, свое наследие. В этот момент она поверила, что это может случиться. Но сладкий, ядовитый голос леди Мервиль, словно змея, вползла в их хрустальный шатер. — Ах, какая же вы идеальная пара! Просто душа радуется! Жаль, конечно, что природа столь капризна к самым достойным... Шесть лет — немалый срок, вы так милы вместе! Когда же вы объявите нам, леди Ашберн, о своем непростом положении? Воздух вокруг Элеонор застыл. Ледяная волна прокатилась по коже герцогини. Пальцы инстинктивно потянулись к броши, сжимая холодные сапфиры, как талисман. Однако Аластер не просто остался непоколебим. Герцог превратился в неприступную крепость. Рука супруга на талии Элеонор не дрогнула, а его тело стало щитом между женой и ядовитым взглядом сплетницы. — Дорогая леди Мервиль, — произнес Аластер с ледяной вежливостью, от которой у собеседницы дрогнула накрашенная улыбка. — Вы, как всегда, проницательны. Но продолжение рода Ашберн — это мое дело, а не ваше. Или вы думаете, что я не справляюсь? Мы еще молоды. Когда придет время, мы представим этому миру свое дитя. Герцог резко повернулся, и в этом движении читались не просто раздражение, а откровенное презрение. Пальцы Аластера сплелись с пальцами Элеонор в безмолвном, но выразительном жесте единства. Супруги отошли, а герцогиня ощущала, как гневно и властно бьётся сердце мужа. Но даже в его гневе не было отчуждения от Элеонор — Аластер гневался за жену. Эта мысль стала последним лучом света, растопившим лёд в её душе. Трещина в идеальной поверхности вечера всё же была, но в ней заключалась не слабость, а сила их связи, способная выдержать любые бури.

***

Дверь в спальню тихо закрылась, отсекая звуки музыки и шум праздника. Наступила звенящая тишина. Элеонор прислонилась к прохладной двери, закрыв глаза и слушая только бешеное биение сердца и гул в ушах. Ее пальцы дрожали, когда она расстегивала ожерелье. Жемчуг упал на туалетный столик с глухим звуком. За ним последовала диадема. Освободившись от тяжести камней, Элеонор почувствовала физическое облегчение, но ее душа оставалась скованной светскими правилами. Элеонор подошла к зеркалу. За стеклом отразилась не герцогиня Ашберн, а женщина с печальными глазами. Она медленно начала вытаскивать шпильки из прически. Каждое движение было как ритуал освобождения. Сначала исчезла идеальная герцогиня, затем — радушная хозяйка. Наконец, тяжелые волосы цвета спелого меда, сверкающие золотом в свете камина, рассыпались по ее плечам, скрывая напряжение на шее. Она провела ладонью по прядям, наслаждаясь их живой, непокорной текстурой. Это маленькое бунтарство было ее тайной. Дотронулась пальцами висков, где от тугой прически остались красные, болезненные следы. Каждый мускул ее лица ныл от постоянной, вымученной улыбки. Быть идеальной было так же изматывающе, как таскать на себе настоящие камни с ее диадемы. Вдруг в зеркале возникло другое отражение. Аластер стоял на пороге, скинувший парадный фрак. Белая рубашка герцога была расстегнута, открывая ключицы, а волосы лежали мягкими прядями на лбу, делая мужчину моложе. В позе супруга читалась усталость, но не та, что ломает, а та, что приходит после долгого дня и жаждет покоя. Мужчина молча подошел сзади. Его руки скользнули с плеч Элеонор вниз, по рукам, пока герцог не обнял супругу, не прижался щекой к ее виску. Обжигая кожу женщины горячим дыханием, Аластер замер в этом положении. — Наконец-то, — голос мужчины звучал низким, хриплым от усталости и, возможно, выпитого бренди. — Я думал, этот бал никогда не закончится. Все эти лица... все эти пустые слова. Я скучал по тебе, моя Флер. По вот этому всему. По тишине с тобой. Элеонор растаяла. Руки герцогини легли поверх ладоней супруга, пальцы вцепились в его кисти, чувствуя под тонкой кожей твердые костяшки и биение пульса. Женщина закрыла глаза, позволив голове упасть на плечо Аластера. В этом полумраке, в тихом убежище супруги снова были просто мужчиной и женщиной. Герцог целовал шею Элеонор, ее плечо, находил губами крошечное родимое пятно ниже ключицы — ее «жемчужину». Пальцы мужчины скользили по закрытому цветочному бутону, как бы сожалея, что даже спустя шесть лет брака символ родственной души оставался скрыт от их глаз. — Ты был великолепен сегодня, — прошептала Элеонор, поворачиваясь в объятиях мужа лицом к лицу. — Когда ты ответил леди Мервиль... Аластер не дал договорить, прижав палец к губам супруги. «Ни слова о ней. Она ничего не значит», — говорил без слов его взгляд, мягкий, полный той самой нежности, что сводила Элеонор с ума в первые годы брака. Герцог повел жену к дивану, утопающему в бархатных подушках, и влюбленные опустились на него, словно тонущие в мягком облаке. Но постепенно объятия Аластера ослабели. Мужчина отстранился, прошелся к камину и, опершись о мрамор каминной полки, уставился на угасающие угли. Пламя отражалось в зрачках герцога, но не согревало их. — Отец прислал письмо, — произнес Аластер, и его голос прозвучал отрешенно. — Он не напоминает. Он требует. Роду Ашберн, — мужчина сделал паузу, выстукивая нервный ритм пальцами по мрамору, — нужен наследник. Мальчик. Слово «нужен» повисло между супругами, как камень в тихом озере, разбивая хрупкое зеркало их близости. Элеонор ощутила, как тело снова стало напряженным и холодным. Рука герцогини потянулась к обручальному кольцу, пальцы бессознательно начали теребить гладкий золотой ободок — старый знак тревоги. — Я знаю, Ал, — собственный голос прозвучал приглушенно, будто из другой комнаты. Элеонор втянула воздух, пытаясь вернуть речи твердость. — У нас все получится. Я... я верю, поверь же и ты. Герцогиня произнесла это, глядя на спину супруга, на напряженные мышцы под тонкой тканью рубашки. Элеонор не ждала подтверждения веры, ведь верила не в слова Аластера, а в того мужчину, что только что держал ее в объятиях. Мужчина лишь молча кивнул, его взгляд прикованный к огню, в котором сгорали последние поленья, оставляя лишь пепел. — Пошли спать, мой дорогой Ал, — выбираясь из объятий дивана, медленно подошла сзади к мужу герцогиня. Тонкие руки Элеонор обхватили мужской торс, а тело само прижалось к его спине. — Ребенок сам по себе не появится. Вы тоже должны принять участие, мой лорд, или мне позвать нашего конюха в постель, пока вы тоскуете? Аластер повернулся, и в его глазах, еще секунду назад отражавших пепел камина, вспыхнул знакомый огонь – смесь вызова, желания и той самой нежности, что сводила Элеонор с ума. Руки герцога скользнули с ее спины вниз, обхватив узкую талию супруги, и притянули женщину к себе так резко, что та вскрикнула от неожиданности, упершись ладонями в его грудь. – Мой светлячок, – губы Аластера снова нашли веснушку-«жемчужину», но теперь поцелуй был не нежным, а жадным, властным, оставляющим легкий след на коже. – Чем же тебе так насолил наш конюх, что ты желаешь ему смерти? Его голос был низким, вибрирующим у самого ее уха, и от него по спине побежали мурашки. Он не дал ей ответить, захватив ее губы в поцелуй, который был далек от аристократической учтивости. Этот поцелуй-захват стал немым заявлением. В нем таилось шесть лет страсти, отточенной до совершенства, и отчаянная жажда, всегда вспыхивавшая между супругами, когда внешний мир оставался за дверью. Пальцы путались в ее распущенных волосах, откидывая их назад, обнажая шею для новых поцелуев. Девушка откинула голову, позволив мужу это, ее собственные руки скользнули под расстегнутую рубашку Аластера, ощущая под ладонями горячую кожу, шрамы от давнишней дуэли на плече, знакомый рельеф мышц. Элеонор слышала, как участилось дыхание супруга, чувствовала, как бьется его сердце в унисон с ее собственным. – Только я знаю, какая ты на самом деле, – прошептал мужчина, срывая с ее плеча тонкий шелковый ремешок ночной сорочки. Губы супруга обжигали обнаженную кожу. – Только я знаю, какой огонь скрывается под этой маской ледяной герцогини. Медленно, словно растягивая наслаждение, герцог опускался на колени перед Элеонор, его руки скользили по бедрам супруги, задирая подол сорочки. Воздух в спальне стал густым и сладким. Герцогиня вздохнула, опираясь руками на плечи Аластера, когда пальцы мужчины коснулись нежной кожи на внутренней стороне ее бедер. – Ал... – голос сорвался на стон, когда его губы нашли ту самую сокровенную точку, скрытую шелком и тенью. – Аластер... Имя герцога на устах жены звучало заклинанием. Мужчина не спешил, заставляя тело под ним извиваться в терпком ожидании, то приближаясь к кульминации, то отступая. Язык супруга был то нежным, то требовательным, а пальцы впивались в плоть Элеонор, оставляя легкие, но властные следы. Герцогиня вцепилась в темные волосы Аластера, уже не пытаясь сдерживать стоны. Весь вечер, все сплетни, все давление – все это расплылось в мареве нарастающего удовольствия. Когда дрожь в ногах женщины стала невыносимой, Аластер поднялся, его лицо было озарено торжествующей улыбкой. Подхватив супругу на руки, перенес на широкую кровать с балдахином. В свете луны его тело казалось высеченным из мрамора – сильное, мускулистое, принадлежащее воину и правителю. Мужчина сбросил с себя остатки одежды, и его взгляд, тяжелый и полный желания, заставил ее сглотнуть. В его глазах она снова была желанной. Только желанной. Он вошел в супругу не сразу, а медленно, давая телу привыкнуть к каждому сантиметру, наполняя женщину постепенно, пока Элеонор не застонала от переполнявших чувств. Движения Аластера были не просто любовным актом, а ритуалом, языком, на котором супруги говорили лучше всего. В этом танце тел не было места мыслям о наследниках или долге. Существовало только жаркое сливание тел, прерывистое дыхание, смешивающееся в одно, и шепот второго имени Элеонор на устах мужа – «Флер, моя Флер...». Он менял ритм, то ускоряясь до животной, всепоглощающей ярости, когда кровать скрипела под их напором, то замедляясь до почти невыносимой нежности, заставляя ее плакать от переизбытка чувств. Его руки не отпускали ее, прижимая так близко, что она чувствовала каждую биение его сердца. Кульминация накатила на нее внезапно, волной сметающей все на своем пути. Ее тело выгнулось, и она вскрикнула, вцепившись ногтями ему в спину. Ее крик словно подстегнул его самого, и через мгновение он с глухим стоном обрушился на нее всем своим весом, изможденный и удовлетворенный. Они лежали, сплетясь конечностями, слушая, как их сердца постепенно возвращаются к нормальному ритму. Лунный свет очерчивал контуры их тел. Аластер, не поднимаясь, коснулся губами ее влажного лба. – Забудь о письмах, – прошептал он, и в его голосе снова была та самая, почти утраченная нежность. – Забудь обо всех. Ты – моя жена, я тебя люблю. И этого достаточно. Элеонор закрыла глаза, прижимаясь к нему. В этот миг, пахнущий кожей, сексом и близостью тел, она почти могла в это поверить. Почти.

***

Лунный свет струился в высокое окно, рассекая полумрак спальни бледным лезвием. Он падал на сплетенные тела, на влажную кожу, на простыни, скомканные в их страстной битве. Тишина была густой, сладкой, нарушаемой лишь ровным дыханием Аластера и отдаленным стуком собственного сердца где-то глубоко внутри. Элеонор лежала, не в силах пошевелиться, прижатая тяжестью его расслабленного тела. Тепло, исходящее от него, согревало, но не могло прогнать холодок, закрадывавшийся в самую душу. «Забудь о письмах. Забудь обо всех». Его слова, произнесенные с такой нежностью, жгли сильнее, чем его поцелуи. Они висели в воздухе, как дым после залпа, обещая покой, который был недостижим. Как можно забыть? Как стереть из памяти ледяной тон писем от герцога Ашберн, пронизывающий каждую строчку? Она снова вспомнила тот ужин, когда герцог Кассиан, не глядя на нее, сказал Аластеру: «В нашем роду мужчины всегда рождались с первой попытки. Твой дед...». И Аластер опустил глаза, и ей захотелось провалиться сквозь землю. Словно она была не женщиной, а неудачным экспериментом. Ком в горле вставал каждый раз, когда она ловила на себе оценивающий взгляд свекрови. Спазмы в животе, похожие на голодные, но вызванные пустотой страха, скручивали ее по ночам. Иногда ей казалось, что ее хрупкие плечи просто не выдержат этого неподъемного груза ожиданий. Медленно, стараясь не потревожить сон супруга, Элеонор высвободилась из-под его руки. Прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи, заставив вздрогнуть. Она приподнялась на локте, вглядываясь в лицо Аластера. В лунном свете его черты казались отточенными, спокойными. На губах застыло чуть заметное умиротворение. В такие моменты он был тем самым мужчиной, в которого она когда-то безоглядно влюбилась — сильным, надежным, ее Ал, а не герцог Ашберном. Но это обманчивое спокойствие. Уже завтра утром маска правителя ляжет на его лицо вновь. И в его глазах, когда они встретятся за завтраком, она снова увидит ту самую тень — тень долга, который она до сих пор не смогла исполнить. «Роду Ашберн нужен наследник. Мальчик». Фраза прозвучала в памяти, жесткая и безличная. Не «я хочу сына», не «давай продолжим наш род». Нужен. Словно речь шла о приобретении новой породистой лошади или участка земли. И именно эта необходимость легла тяжелым камнем на их брачное ложе, превратив интимную близость из порыва страсти в обязанность, в календарь, где отмечались «благоприятные дни». Каждое прикосновение, каждый поцелуй теперь невольно сопровождались вопросом: «А вдруг на этот раз?» И каждый раз, когда надежда оказывалась тщетной, стена между ними вырастала еще на сантиметр. Элеонор опустила взгляд на свое плоское, упругое тело, освещенное лунным светом. Оно, такое послушное в танцах, изящное в светских туалетах, становилось предательски бесплодным в главном, что от него требовали. Чувство собственной неполноценности разъедало изнутри, как ржавчина. Она была дочерью семейства Люмис, безупречной герцогиней Ашберн, но все это меркло перед одним-единственным провалом. А что, если... что, если это будет девочка? Холодный ужас сковал грудь. Первенец-дочь — это не наследник, это разочарование, отсрочка, повод для унизительных соболезнований. Этого ей не простят. Ее положение пошатнется, не успев утвердиться. Леди Мервиль и ей подобные будут зубоскалить уже не шепотом, а в открытую. Она представила, как Аластер находит утешение на стороне. Как приводит в дом молодую, плодовитую любовницу, которая родит ему желанного мальчика. Сердце сжалось от боли, острой и физической. Ревность и страх смешались в ядовитый коктейль. Она вцепилась пальцами в шелк простыни, пытаясь подавить подступающие слезы. Нет. Она не позволит этому случиться. Не отдаст своего мужа, свою любовь, свой титул. «Я должна родить ему сына. Это единственный способ все сохранить». Эта мысль, как мантра, крутилась в голове, принося не утешение, а отчаянную, исступленную решимость. Она готова была на все. На любые уловки, на любые унижения, лишь бы зачать наследника. Эта ночь была не просто ночью любви. Это была очередная попытка, битва за свое место под солнцем, за право остаться той, кем она была. Элеонор повернулась к спящему Аластеру, прижалась щекой к его плечу, вдыхая знакомый запах кожи, дорогого мыла и чего-то неуловимо родного. В этом запахе была иллюзия безопасности. «Господи, — беззвучно прошептали ее губы, обращаясь к безразличным ночным теням. — Дай мне сына. Дай мне силы. Не отнимай у меня всего». Но в глубине души теплился крошечный, испуганный вопрос: а что, если она уже все потеряла? Не титул, не положение, а того мужчину, что когда-то называет ее своим Светлячком? Что, если их любовь уже стала заложницей долга, и никакой наследник не вернет того, что они по крупицам постепенно теряли все эти годы? Луна плыла за окном, холодная и одинокая. А Элеонор лежала без сна, прислушиваясь к ровному дыханию мужа и к тихому голосу отчаяния, звучавшему у нее в душе. Завтра наступит новый день, и ей снова придется надеть маску безупречной герцогини. Но здесь, в ночи, она была просто испуганной женщиной, отчаянно цепляющейся за свое счастье, которое ускользало сквозь пальцы, как лунный свет.