Коллекционер и любитель книг.Часть 2

— Несколько часов назад. — начала она, и её слова, тихие и весомые, повисли в наэлектризованном воздухе, порождая лишь новые волны недоумения и раздражения. — я вышла из небольшого книжного магазина под названием «Переплетённые Судьбы», расположенного на окраине Седьмого сектора. Его владелец, некто Кейн, дал мне почитать одну книгу. Непечатную, уникальную рукопись. Автор на ней… не указан. Она сделала паузу, глубоко взяв воздух в лёгкие, собираясь с духом перед тем, как произнести слова, которые навсегда изменят картину мира для всех собравшихся. Её пальцы сцепились в замок на столе, костяшки побелели от напряжения. — Эта книга… и последующий, гораздо более важный разговор с владельцем магазина… заставили меня пересмотреть всё, что мы знаем о нашем мире. О его истории. О его фундаментальных законах. О его… происхождении. О самой природе нашей реальности. Она начала говорить. Спокойно, методично, без эмоций, как если бы читала самый сухой, самый фактологический доклад на военном совете. Она пересказала истории, услышанные от Кейна, но не как забавные байки или философские притчи, а как строгий, выверенный отчёт разведки, скрупулёзно проводя параллели с их реальной, документально зафиксированной историей, с их государственными мифами, с каноническими религиозными текстами. Она говорила о Храме Единого Бога и Расколе, об Эпохе Просвещения и первых аркано-двигателях, о Городе-Шестерёнке Когтверти, о трагической судьбе Леди Искры, о жутких лагерях стирания памяти после Третьей Мировой, о жертве Первого Императора Солнечной Династии. Каждую историю с полки Кейна она накладывала на историческую карту их мира, и совпадение было стопроцентным, до мельчайших, известных лишь узкому кругу специалистов деталей. И затем, когда фундамент был подготовлен, она выложила свою ошеломляющую конклюзию, свой главный вывод, прозвучавший как приговор. — На основании проведённого анализа, я убеждена, что так называемый «старый друг» владельца магазина, анонимный автор этих текстов. — не кто иной, как Творец. Создатель нашего мира. А сами эти тексты — не литературный вымысел. Это черновики мироздания. Протоколы творения. Дневники, которые вёл Архитектор, возводя здание нашей реальности. Или… готовый сценарий, по которому мы все живём, сами того не ведая. В голографической, ледяной тишине, последовавшей за её словами, можно было услышать не только тиканье часов на другом конце континента, но, казалось, и биение собственного сердца. Лица в голограммах застыли, превратившись в маски изумления, неверия и растущего ужаса. Потом, как плотина, прорвалась стена звука. Взорвался хор возмущённых, насмешливых, яростных голосов, сливающихся в оглушительный гул. — Вы окончательно и бесповоротно сошли с ума, ван Дорн! — гремел голос Патриарха, его лицо, обычно благостное, побагровело от гнева. — Это кошмарное, немыслимое богохульство! Вы предлагаете нам поверить, что Священные Тексты — это чьи-то черновики?! — Мы прервали экстренное заседание Совета Безопасности из-за какой-то сказочки, подслушанной в задрипанном книжном магазине? — кричал, теряя корпоративное хладнокровие, директор «Ксенотеха». — Я требую немедленного проведения медицинского освидетельствования генерала! — Генерал ван Дорн, ваш пост обязывает вас к гораздо большей ответственности! — строго, но с заметной дрожью в голосе произнёс Верховный командующий. — Вы сеете хаос и панику на самом высоком уровне! Элис молчала, сидя с невозмутимым, каменным лицом, пропуская шквал негодования мимо себя, как скала пропускает волны. Её взгляд был устремлён не на кричащих мужчин, а на одну-единственную голограмму. На Ивинессу фон Кровавый Клык. Глава Коалиции Свободных Торговцев не смеялась. Не возмущалась. Она сидела, откинувшись на спинку своего трона из чёрного дерева, и слушала с странной, задумчивой, почти одобрительной улыбкой на своих бледных, почти бескровных губах. Её пальцы с длинными алыми когтями медленно барабанили по подлокотнику. Когда первые крики немного поутихли, выдохшись, именно её тихий, сиплый голос нарушил тягостную тишину. Он прорезал эфир, как отточенный клинок, приковывая к себе всё внимание. — Она не сошла с ума. — произнесла Ивинесса с лёгкой усмешкой. — Как это ни парадоксально, наша уважаемая генерал, похоже, единственная из всех нас, наконец-то, узрела суть. Узрела истину, которая пряталась у всех на виду. Все взгляды, полные непонимания и гнева, устремились на неё. Элис тоже смотрела на вампиршу с нарастающим изумлением. — Все вы знаете о моём… восхождении к власти. — продолжила Ивинесса, играя длинным, отполированным ногтем. — Все знают красивую сказку о том, как старый глава КСТ, мой дорогой дядюшка, перебил всю мою ветвь семьи в борьбе за влияние. Все знают, что я чудом выжила и спустя годы вернулась, чтобы свергнуть его. Но никто — абсолютно никто — не знает, как именно я это сделала. Какое оружие я использовала против могущественного вампира, окружённого армией преданных слуг. Она посмотрела прямо на голограмму Элис, и в её взгляде читалось странное понимание, почти родственность. — Он оставил меня умирать на свалке в районе доков. Вся в рваных ранах, обескровленная, отравленная серебряной пулей. Я ползла, цепляясь за ржавый мусор, и вдруг увидела… лачугу. Ту, что стояла на месте нынешнего его магазина. Его нынешний магазин — это дворец по сравнению с тем, что было тогда. Это была настоящая развалюха, больше похожая на бомжатник. Из кривой трубы слабо шёл дымок. Я вползла внутрь, ища хоть какое-то укрытие от рассвета, который должен был меня добить. В это самое время у себя в магазине Кейн, перетиравший пыль с полок тряпкой, вдруг громко, на всю лавку, чихнул. — Будьте здоровы. — пробормотал он себе под нос и с лёгким недоумением потер переносицу. — Кто-то явно меня очень активно вспоминает. Ивинесса тем временем продолжала свою историю, и в голографическом кабинете стояла мёртвая тишина. — Там сидел он. Выглядел… ну, почти так же. Вечным. И так же, как и вас, предложил мне чай. А потом — что-то покрепче. Он перевязал мои раны какими-то старыми, но чистыми тряпками, отпоил тем самым ужасным, обжигающим горло виски с солнечным камнем на дне… и дал мне книгу. Старую, потрёпанную, в дешёвом картонном переплёте. Называлась она «Капитал». Какого-то Карла Маркса. На этот раз даже Элис смотрела на неё с нескрываемым изумлением. Это было совсем не из той оперы, что её история. — Я читала её, истекая кровью и ядом на его глиняном полу. И я поняла. Поняла самую суть. Что всё в этом мире — всего лишь товар. Власть, верность, любовь, даже сама жизнь. И что тот, кто контролирует капитал — будь то денежный, политический или магический — контролирует всё. И что кровь… — она улыбнулась, и в её улыбке было что-то древнее и хищное. — …кровь — это тоже капитал. Мой дар, моя врождённая магия превращения чужой крови в собственную силу и богатство… она родилась, кристаллизовалась из той книги. Он дал мне не просто знание. Он дал мне философию. Оружие. И сказал, когда я уходила: «Иди и пользуйся. Мир всегда ждёт своих новых героев». Я отомстила. Я стала главой КСТ. И всё это время я знала. Я знала, что он — не просто книжный чудак. Но чтобы Творец… — она медленно, с театральным изяществом покачала головой. — …это даже для меня, признаюсь, было чересчур. До сегодняшнего дня, генерал ван Дорн. До вашего блестящего доклада. В кабинете повисла оглушительная, всепоглощающая тишина. От былого негодования и скепсиса не осталось и следа. Его сменил леденящий, первобытный ужас перед открывшейся бездной. Если история Элис могла быть паранойей, то подтверждение со стороны такой циничной и прагматичной особы, как Ивинесса, ломало последние барьеры неверия. Элис смотрела на Ивинессу, и кусочки пазла с страшной неотвратимостью складывались в единую, чудовищную картину. — Он не просто продаёт книги. — тихо, но чётко сказала она, обращаясь уже ко всем. — Он… раздаёт инструменты. Судьбы. Подсказки. Каждому — именно то, что ему нужно в данный момент жизни. Одному — силу для мести, другому — утешение для души, третьему — понимание для исцеления. Он… садовник, который подрезает и направляет рост реальности. Невидимый режиссёр, подкладывающий нужную книгу нужному персонажу в нужный момент сценария. — И мы все… — прошептал кто-то из голограмм, голос его сорвался от ужаса. — …все, так или иначе, были у него? Все получили свою… роль? — С большой, я бы сказала, стопроцентной долей вероятности. — твёрдо кивнула Элис. — Прямо или косвенно. Леонардо д’Рейс, главный аркано-инженер империи. — его постоянный клиент. Элина фон Борге, создательница нейросетей. — тоже, судя по её мемуарам. Теперь мы с Ивинессой. Он — невидимый центр, точка отсчёта, вокруг которой вращается всё в этом мире. Скрытый стержень нашей истории. Она обвела взглядом потрясённые, испуганные, потерянные лица сильнейших людей планеты. — И теперь самый главный, самый страшный вопрос: что нам делать с этим знанием? Как жить дальше, зная, что мы, возможно, всего лишь персонажи? И что… что он сам собой представляет? Друг Творца? Его наследник? Страж? Или… Она не договорила. Самая безумная, самая пугающая догадка осталась невысказанной. Но она висела в наэлектризованном воздухе комнаты, заставляя леденеть кровь в жилах: а не является ли скромный продавец книг самим Творцом, решившим выйти на пенсию и посмотреть на своё творение со стороны? Эта мысль была настолько чудовищной, что её нельзя было произнести вслух. А в своём уютном, тёплом магазине Кейн, чихнув ещё раз уже с некоторым раздражением, решил, что всё-таки простудился, стоя у открытой двери, и пошёл на кухню заваривать себе большой чайник чая с липой и мёдом, абсолютно не подозревая, что в данный момент он и его литературные предпочтения являются главной, единственной и самой секретной темой разговора для тех, кто, как им казалось, управляет судьбами миллионов. Он просто насвистывал свою старую песенку, думая о том, как бы оформить витрину к предстоящему празднику. Тишина, воцарившаяся в кабинете Элис после слов Ивинессы, была гуще и удушающее городского смога и тяжелее расплавленного свинца. Она была осязаемой, плотной, казалось, самые звуковые волны боялись нарушить то невероятное, что только что было произнесено вслух, облекая в слова самую безумную из возможных догадок. Воздух стал вязким, как сироп, и каждый вдох давался с трудом. — Он и есть Творец. Слова Ивинессы повисли в наэлектризованном воздухе, раскалённые докрасна от своего значения и невесомые одновременно, как перо ангела. Каждый из присутствующих, даже через мерцающую голограмму, ощутил ледяной, пронизывающий до костей ужас, смешанный с благоговейным, почти религиозным трепетом. Это было не предположение, не гипотеза. Это была констатация факта, вырванная из самой глубины инстинктивного, животного страха и потрясения, факт, против которого не было возражений. Ивинесса продолжила, её голос потерял обычную язвительную, насмешливую нотку и стал почти монотонным, плоским от пережитого шока, будто она читала заклинание из древнего фолианта: — Который по каким-то, нам неведомым, причинам… устал. Перестал писать. И начал коллекционировать книги. Элис, даже вы, да и я, что скрывать. — мы никогда по-настоящему не задумывались над самым простым и самым страшным вопросом — откуда берутся эти книги? Эти странные, ни на что в нашей культуре не похожие имена авторов и названия? Василий Быков. «Обелиск». Александр Дюма. «Три мушкетёра». Карл Маркс. «Капитал». Солженицын. «Один день Ивана Денисовича». Чехов. «Палата №6». Гоголь. «Мёртвые души». — Она сделала театральную, тяжёлую паузу, давая каждому осознать чудовищность этого перечня. — Как будто эти книги… пришли не из нашего мира. Они и есть не из нашего мира. Они — из Его личной, бесконечной библиотеки. Из тех самых бесчисленных миров, что Он создал до нас. Или… которые так и остались лишь набросками, ненаписанными главами, забытыми проектами. Мысль была настолько чудовищной по своим масштабам, что на мгновение разум отказывался её воспринимать. Но она же была и единственной, которая объясняла всё. Абсолютно всё. И его непостижимую, вселяющую первобытный ужас ауру, которую чувствовали даже самые сильные. И необъяснимую, меняющую судьбы силу, заключённую в этих простых бумажных томах. И его абсолютную, божественную, почти детскую невинность и неведение относительно истинной природы своего существования и своего влияния. Верховный командующий, человек, видевший поля сражений, усмирявший мятежи планет, первым нашёл в себе силы говорить. Его голос, обычно громовой, командный, теперь был хриплым, сдавленным, словно его горло сжала невидимая рука: — Что… что нам теперь делать? Молиться? Принести клятву верности? Отдать приказ о немедленной эвакуации города? Или… или об его… — он не смог договорить, застряв на самом страшном варианте, но все и так поняли, что он имеет в виду попытку «нейтрализации». — Ничего из перечисленного. — тут же, резко и властно, отрезала Элис, её генеральская выучка и железная воля возвращались, находя точку опоры в самом сердце кризиса. — Мы ничего не делаем. Именно так. Ничего. Абсолютно ничего. Она обвела взглядом бледные, испуганные голограммы, и в её глазах, совсем недавно полных слёз, теперь горел холодный, расчётливый, стратегический огонь человека, оценивающего поле боя. — Любая наша попытка вмешательства, любое наше действие будет подобна попытке муравьев унести гору или изменить течение реки. Мы не можем его понять, мы не можем его контролировать, мы не можем его остановить или направить. Единственное, что мы можем сделать — это не мешать. Не привлекать к себе внимания. Любое неверное движение, любая попытка «установить контакт» или, бога ради, «нейтрализовать угрозу» может иметь совершенно непредсказуемые и тотально катастрофические последствия для всей нашей реальности. Мы имеем дело не с угрозой национальной безопасности. Мы имеем дело с самим фундаментальным законом мироздания, который по своим, непостижимым причинам, решил притвориться милым и чудаковатым продавцом книг на окраине города. Патриарх, всё ещё смертельно бледный, но нашедший опору в фатализме своей веры, медленно кивнул, на его лице читалось фаталистическое смирение. — Генерал права. Это… величайшее испытание для нашей веры. Или величайшая милость, данная нам для осознания нашего места во вселенной. Мы должны принять это. Как принимаем смену времён года или восход солнца. Мы не можем молиться ему, ибо наши молитвы могут быть ему так же непонятны, как жужжание мухи. Мы можем лишь… наблюдать и хранить молчание. — Таким образом, общим решением Экстренного Совета. — голос Элис зазвучал официально, чётко, она снова была главой Стражи, отдающей самый важный приказ в истории. — постановляем: объект «Переплетённые Судьбы» и его владелец, условно обозначенный как «Кейн», получают статус «Абсолютного Невмешательства» уровня «Омега-Ноль». Никто и никогда — ни одна государственная, военная, религиозная или корпоративная структура — не будет его беспокоить, изучать, отслеживать, сканировать или как-либо иначе вмешиваться в его… ежедневную рутину. — Она с трудом, с заметным усилием выдавила это слово, описывающее божественную деятельность. — Любые попытки, любого уровня, будут караться максимально строго, вплоть до немедленной ликвидации инициатора, без суда и следствия. Периметр вокруг магазина будет патрулироваться силами спецназа под прикрытием с единственной целью — обеспечивать его абсолютный покой и не подпускать любопытных, журналистов, фанатиков или учёных. Она перевела тяжёлый взгляд на Ивинессу, чья тёмная сеть влияния была идеальным инструментом для такой задачи. — Единственные, кому дозволено приближаться к нему. — это те, кого он сам называет «покупателями». Если кто-то, будь то бродяга или император, попал в его магазин, значит, так было угодно. Это… часть Его процесса. Не важно, насколько этот человек опасен или важен для нашего, обычного мира. Для Него мы все — всего лишь персонажи на полке. Если Леонардо д’Рейс, Чёрный Алхимик, ответственный за гибель миллионов. — его постоянный клиент, значит, у этого человека в Его сценарии есть своя, нам неведомая роль. Мы не вправе это оспаривать или пытаться исправить. Ивинесса мрачно, с пониманием кивнула, её алые губы сложились в тонкую щель. — Согласна. Я со своей стороны обеспечу, чтобы ни один налоговый инспектор, ни один проверяющий из гильдии торговцев, ни даже самый мелкий рэкетир даже не взглянул в сторону той улицы. Магазин будет существовать в полном правовом вакууме. Полная автономия. Полная невидимость для бюрократической машины. Я позабочусь, чтобы все необходимые документы появились и исчезли сами собой, как по волшебству. Один за другим, через силу, подавляя первобытный ужас и ощущение собственной ничтожности, лидеры Трёх Королевств кивали, давая своё молчаливое, потрясённое согласие. Это был самый странный, самый парадоксальный и самый судьбоносный указ за всю историю их цивилизации. Указ о капитуляции перед реальностью. — Лео. — Элис повернулась к своему молодому помощнику, который стоял, прислонившись к стене, и был белее известки, его руки мелко дрожали. — Это касается и тебя в первую очередь. Ты всё понял? Ты осознаёшь уровень секретности и последствия? Лео судорожно сглотнул, пытаясь прогнать ком в горле, и кивнул, не в силах вымолвить слова. Потом, собрав волю в кулак, прошептал: — Так точно, генерал. Никакого вмешательства. Только… пассивное наблюдение. Никаких действий. — Он посмотрел на неё, и в его широких, испуганных глазах читался немой, отчаянный вопрос: «Что нам теперь делать? Как жить с этим?» — Теперь мы живём. — тихо, почти устало ответила Элис, её палец навис над кнопкой отключения сеанса связи. — Мы просто живём с этим знанием. И делаем свою работу. Охраняем этот мир, поддерживаем в нём порядок. Даже если он… всего лишь чья-то незаконченная, заброшенная или, быть может, просто приостановленная на паузу рукопись. Это наш дом. И мы будем его защищать. Даже от осознания его истинной природы. Одна за другой голограммы сильных мира сего исчезали, оставляя кабинет в гробовой тишине. Последним погасло изображение Ивинессы, которая перед исчезновением успела бросить на Элис многозначительный, полный странной солидарности взгляд. Когда последняя проекция растворилась в воздухе, в кабинете воцарилась тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь гудением подавителя и собственным громким стуком сердца в ушах. Ивинесса, присутствовавшая здесь физически, глубоко вздохнула, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, и медленно поднялась с кресла. — Мне тоже пора. Дела не ждут, а налоги, как известно, сами себя не пересчитают. — сказала Ивинесса, её голос вернул себе привычную лёгкую насмешливость, но в глазах оставалась тень только что пережитого потрясения. На пороге она обернулась, её длинное чёрное платье колыхнулось. — И, Элис… запомните один совет. Если он… если Кейн вдруг предложит вам ещё что-то почитать… берите. Не раздумывая. Не анализируя. Просто берите. Это может оказаться важнее любого оружия или силы мира, но помните, что эта сила может погубить и вас. Она вышла, бесшумно закрыв за собой тяжелую дверь, оставив Элис и Лео наедине с новой, непостижимой и оглушающей своей тяжестью реальностью. Воздух в кабинете, казалось, всё ещё вибрировал от произнесённых вслух откровений. Лео молча стоял у панорамного окна, смотря на просыпающийся город, на первые лучи солнца, которые золотили шпили небоскрёбов и растягивали длинные тени на опустевших ночных улицах. Весь этот огромный, сложный мир теперь выглядел иначе — как грандиозная, но хрупкая декорация. — Он… он же даже не знает. — прошептал он, не отрывая взгляда от городского пейзажа. Его голос был полон невысказанного ужаса и жалости. — Он думает, что он обычный. Просто продавец книг. Он беспокоится о паутине в углу и о том, хватит ли ему печенья к чаю. Он не подозревает… не подозревает, что он… — Возможно, в этом и есть его величайшая милость к нам. — также тихо, почти задумчиво ответила Элис, подходя к нему. Она смотрела на город уже не как генерал, а как человек, узнавший, что живёт внутри картины, написанной кем-то другим. — А наша величайшая и самая трудная обязанность — никогда, ни словом, ни намёком, ни действием не напоминать ему об обратном. Хранить его неведение как величайшую государственную тайну. Потому что день, когда он вспомнит, кто он на самом деле, может стать для этого мира последним днём. А в своём маленьком, уютном магазинчике «Переплетённые Судьбы» Кейн, допивая последние глотки остывшего чая с мёдом, с удовлетворением окидывал взглядом расставленные по полкам книги. Пыль была аккуратно протёрта, корешки выровнены. «Ну вот, теперь полный порядок. И пол подметён, и камин растоплен. Надо бы только паутину в том дальнем углу снять… хотя, погоди-ка, нет, пусть повисит. Создаёт атмосферу, добавляет уюта. Настоящий книжный магазин должен пахнуть не только бумагой, но и легендами, а паутина — это ведь тоже часть истории.» Он сладко потянулся, и его сплава издал довольный хруст. В этот момент он был абсолютно, безоговорочно счастлив этим простым, земным порядком. Его мысли текли плавно, перебирая образы его немногочисленных, но таких разных посетителей. О смущённой, но любознательной девушке-охотнице за головами, что заглянула на прошлой неделе. О строгой, надломленной генеральше с умными, уставшими глазами. О чудаковатом старике-алхимике Леонардо, вечно что-то бормочущем себе под нос. «Хорошие люди. И все такие разные, со своими историями. Надеюсь, им помогли те книжки, что я им подобрал. Надо будет для Леонардо что-нибудь повеселее придержать. Что-нибудь про приключения, про дальние страны. «Остров сокровищ», может быть. А то он уж слишком серьёзный, слишком в свои формулы и колбы погружённый. Развеяться бы ему.» Он улыбнулся своей обычной, мягкой улыбкой, взял с ближайшей полки случайный томик в кожаном переплёте и устроился в своём потрёпанном, но невероятно удобном кресле у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени. Он погрузился в вымышленный мир, совершенно не подозревая, что он — его единственный и неповторимый автор, а весь реальный, кипящий страстями и войнами мир за стенами его магазина в тот самый момент затаил дыхание, боясь малейшим шорохом потревожить его безмятежное чтение. Недели, прошедшие после того судьбоносного экстренного совета, пролетели в напряжённом, почти истеричном спокойствии. Весь высший эшелон власти Трёх Королевств жил в состоянии перманентной, сдавленной паники, тщательно скрываемой под маской привычной деловой обыденности. Город функционировал как обычно: ходили трамваи, работали заводы, заключались сделки, но несколько самых влиятельных людей в мире теперь отчётливо знали, что живут внутри книги, автор которой, по всей видимости, просто забыл о своём грандиозном творении и скромно открыл лавку старьёвщика на задворках вселенной. Сам Кейн, разумеется, ничего об этом не подозревал. Его жизнь текла своим чередом, размеренно и предсказуемо. Однажды утром, пересчитав запасы, он решил, что чай, печенье и кофе подходят к концу, и отправился на местный, шумный и пёстрый рынок. Он неспешно брёл между прилавками, радуясь ясной, солнечной погоде, улыбаясь знакомым торговцам, закупая продукты и болтая о пустяках. Он был своей частью этого города, его неприметной, но органичной деталью. Возвращаясь домой с двумя полными сумками, он свернул в короткий переулок, служивший ему привычной дорогой. И вдруг услышал жалобный, совсем слабый писк, доносящийся из-под груды разбитых и выброшенных ящиков. Кейн остановился, насторожившись, его слух, всегда чуткий, уловил ноту страдания в этом звуке. Писк повторился — тонкий, испуганный, беспомощный. Он аккуратно отодвинул один из грязных ящиков и замер, сердце его сжалось от жалости. В грязи, в холодной тени, прижавшись к кирпичной стене, сидел крошечный, жалкий котёнок. Он был до невозможности худой, кожа да кости, проступавшие сквозь шёрстку. Его белая, когда-то, наверное, пушистая шёрстка теперь была в комьях грязи, а на боку виднелось тёмное пятно запекшейся крови. Самое ужасное — одна задняя лапка была неестественно вывернута, явно сломана. «Бедняжка! Боже мой, кто же тебя так? — сердце Кейна упало. — Совсем ещё малыш, совсем один.» — Тш-ш-ш, малыш, тише, не бойся. — ласково, почти шёпотом проговорил он, медленно, чтобы не испугать, приседая на корточки. — Я не причиню тебе зла. Всё будет хорошо. Котёнок, увидев приближающуюся тень, попытался зашипеть, выгнуть спину, но вместо угрожающего звука его тщедушное тельце просто затряслось от неподдельного страха и боли. Вид этого маленького, отчаянного существа не оставил Кейну выбора. Он, не раздумывая, снял своё старое, но тёплое пальто, осторожно, нежными движениями накрыл им зверька и бережно, как хрустальную вазу, подобрал его. Котёнок слабо, безнадёжно запищал, но не сопротивлялся — сил на борьбу просто не осталось. — Вот так, молодец, хорошо. — бормотал Кейн, устраивая свёрток у себя на груди, под пальто, чтобы согреть его. — Сейчас я тебя домой заберу, всё обработаем, перевяжем, накормим. Ничего, живёшь. Всё будет хорошо, обещаю. Он забыл о своих покупках, оставленных в переулке. Всё его внимание теперь было поглощено одним-единственным существом — спасением этой маленькой жизни. Он почти бегом, стараясь не трясти ношу, вернулся в магазин. Всю оставшуюся часть дня Кейн возился с котёнком, как самая заботливая нянька. Он аккуратно промыл раны тёплой водой с травами, ловкими, умелыми пальцами вправил и перевязал сломанную лапку, смастерив лубки из палочек от мороженого и чистых бинтов, напоил его тёплым молоком из пипетки, капля за каплей. Котёнок, согревшись, наевшись и поняв, что боль отступает, наконец перестал дрожать. Он, кажется, даже начал ему доверять, тычась мокрым, холодным носиком в его пальцы и издавая сиплое, едва слышное мурлыканье. К вечеру, закончив все дела, Кейн с чувством глубокого удовлетворения устроился в своём кресле. Котёнок, свернувшись тёплым комочком, устроился у него на груди. Тихий, сдавленный, хриплый моторчик его урчания наполнил комнату умиротворением. Тепло человеческого тела, ритмичное дыхание и мерцающий огонь в камине вскоре усыпили их обоих — человека и зверька, нашедших друг друга в холодном переулке. Кейн проснулся от странного, непривычного ощущения тяжести на груди. Не болезненной, но заметной, как если бы на него положили добрый мешок с мукой. В полусне, в блаженной дремоте, он решил, что котёнок просто невероятным образом вырос за одну ночь до размеров крупного кота. Он лениво, нехотя открыл глаза, отгоняя остатки сна.И замер. Дыхание его перехватило. На его груди, свернувшись калачиком и посапывая во сне, спала маленькая девочка. Ей на вид было лет десять-одиннадцать, не больше. Её волосы были белыми, как свежевыпавший снег или как молоко, и такими же длинными, густыми и невероятно пушистыми, как шерсть у вчерашнего котёнка. Она была совершенно голая, и её бледная кожа казалась почти фарфоровой в свете утреннего солнца, пробивавшегося сквозь окно. Мозг Кейна на мгновение отказался обрабатывать эту информацию, столкнувшись с абсолютно невозможным. Он моргнул несколько раз, ожидая, что видение рассеется, как дым. Но нет. Девочка была совершенно реальной, тёплой и осязаемой. Она почувствовала, что ритм его дыхания изменился, и сама проснулась. Её веки медленно поднялись, открыв глаза — большие, бездонные, ярко-зелёные, как весенняя листва, но с узкими, совершенно кошачьими вертикальными зрачками. Увидев, что он смотрит на неё, она мгновенно преобразилась. С милого, беззащитного, спящего ребёнка она превратилась в дикое, загнанное в угол, испуганное животное. Она с громким, угрожающим шипением оттолкнулась от него, совершила быстрый, грациозный перекат в воздухе и прижалась в дальнем углу комнаты, заняв оборонительную позу. Полуприсев на корточки, она выставила вперёд руки с крошечными, но острыми, как иголки, коготками, а в её зелёных глазах пылал первобытный страх. «Что… что вообще происходит? Где котёнок? Куда он делся? Кто эта девочка? Как она сюда попала? Дверь была заперта, окно закрыто.» — хаотичные, беспорядочные мысли метались в голове Кейна, не находя логического выхода, натыкаясь на стену невозможного. Он чувствовал себя так, будто проснулся внутри чужого сна, где правила реальности были отменены. — Э-э… девочка? — неуверенно, сдавленно произнёс он, медленно приподнимаясь на локте, стараясь казаться как можно меньше и безобиднее. — Ты кто? Как ты здесь оказалась? Ты потерялась? В ответ она только зашипела громче, её верхняя губа приподнялась, обнажая маленькие, но очень острые клыки. Её зрачки, эти самые неестественные зелёные щёлочки, сузились до размеров булавочных головок. Было ясно — она не понимала ни единого его слова. Она существовала в мире чистых инстинктов, где понимались только тон, интонация и язык тела. А сейчас её единственным языком был страх и готовность к защите. Кейн, наконец полностью проснувшись и отбросив остатки сна, сообразил, что ребёнок абсолютно голый. Рука сама потянулась к сложенному в ногах кровати мягкому шерстяному одеялу. — Вот, возьми, накройся, пожалуйста, тебе же холодно. — он осторожно, плавным, предсказуемым движением, чтобы не спровоцировать её, бросил ей одеяло, не приближаясь. Одеяло упало на пол перед ней мягким грубым. Она с внезапным любопытством, не переставая издавать низкое предупреждающее урчание, ткнула в него длинным коготком, потом отшвырнула в сторону, как отшвыривают незнакомый или неприятный предмет. Она явно не понимала предназначения ткани, для неё это была просто странная шершавая штука. «Она не понимает меня. Совсем. Она не знает, что такое одеяло. Она ведёт себя… точь-в-точь как вчерашний котёнок. Тот же страх, те же повадки, те же зрачки.» Мысль была абсолютно безумной, сюрреалистичной. Нелепой до смешного. Но другой, хоть сколько-нибудь логичной связи между бесследно исчезнувшим раненым котёнком и появившейся из ниоткуда дикой девочкой его перегруженный мозг найти не мог. Цепочка «котёнок — девочка» была единственной, что хоть как-то укладывалась в произошедшее, пусть и с поправкой на сказку. Он медленно, очень медленно, как в замедленной съёмке, начал вставать с кровати, стараясь не делать ни одного резкого движения, каждым мускулом демонстрируя отсутствие агрессии. — Всё хорошо, успокойся, я не причиню тебе вреда, честное слово. — продолжал он говорить мягким, успокаивающим, почти воркующим тоном, каким обычно разговаривают с испуганными, одичавшими животными. — Я просто хочу помочь. Я же вчера помог тому котёнку, помнишь? Я тебя лечил, кормил. — Он понимал, что говорит глупости, но надеялся, что ласковый тон что-то да значит. Он сделал маленький, осторожный шаг в её сторону, надеясь сократить дистанцию для установления контакта. Это оказалось роковой ошибкой. Как только расстояние между ними сократилось до какой-то критической отметки в её восприятии, она с пронзительным, леденящим душу, нечеловеческим криком, больше похожим на кошачий вопль, рванула с места. Но не к двери — та была частично заблокирована им. Вместо этого она проявила удивительную проворность и юркнула под низкую кровать, как ящерица, оставив за собой лишь легкое шевеление пыли на полу. Кейн замер на месте, переводя дух. Сердце его колотилось где-то в горле. Теперь он слышал, как из-под кровати, из темноты, доносится низкое, непрерывное, угрожающее урчание. Это был звук загнанного в ловушку зверька, готового защищаться до последнего. «Хорошо. Спокойно. Не паниковать. Паника — худший советчик. Никому не поможет, особенно ей. Нужно… нужно действовать последовательно, по шагам. Как с диким зверем в лесу.» Он медленно отступил к двери, давая ей больше пространства, больше воздуха, показывая, что выход свободен. — Ладно… ладно, хорошо. — тихо, успокаивающе говорил он уже скорее сам себе, чем ей. — Сиди там, сколько тебе нужно. Не выходи, пока не захочешь. Я тебя не трону. Он вышел из спальни и прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щель для вентиляции. Он прислонился лбом к прохладному деревянному косяку и провёл дрожащей рукой по лицу, пытаясь привести свои разбегающиеся мысли в хоть какой-то порядок. «Что делать? Кому звонить? Вызвать городскую стражу? Социальную службу? Скорая помощь? Но что я им скажу? «Здравствуйте, приезжайте, у меня вчера был раненый котёнок, а сегодня на его месте голая девочка с кошачьими глазами, которая шипит и не говорит по-нашему»? Меня моментально упекут в психушку, и слава богу, если без смирительной рубашки. Да и она… один вид человека в форме, чужого голоса, может вызвать у неё такой приступ паники, что сердце не выдержит.» Он вспомнил её глаза, эти огромные, зелёные, полные чистого, неконтролируемого ужаса глаза дикого животного. Нет. Никаких посторонних. Никаких врачей, стражников, чиновников. Это было исключено. Его растерянный взгляд упал на дверь, ведущую в небольшую кухню. На пакеты с продуктами, которые он вчера, в суматохе, так и не убрал на место. И его лицо озарилось простой, почти примитивной, но ясной мыслью. Мыслью, которая была универсальной для всей живой природы. — Еда. — он выдохнул это слово, и в нём было облегчение. — Всех можно приручить едой. Сначала накормить. Напоить. Утолить самый главный голод. Потом… потом видно будет. Доверие строится на сытом желудке. С этим решением, с этим простым планом к нему вернулось долгожданное спокойствие. Он снова был в своей стихии. В стихии заботы, гостеприимства, простого человеческого участия. Пусть даже его гость был самым необычным из всех, что он когда-либо встречал. Он направился на кухню, достал сковороду, яйца, молоко, кусок колбасы. Его движения стали увереннее. «Приготовлю омлет. Большой, пышный омлет. Его все любят. И молоко тёплое налью, с мёдом. А там… посмотрим. Главное — не спешить. Не давить. Не пугать её. Терпение. Терпение и еда.» Он принялся готовить завтрак, разбивая яйца в миску, взбивая их венчиком. Время от времени он бросал тревожные, полные неизвестности взгляды на закрытую дверь спальни. Оттуда доносилась полная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шипением масла на сковороде. Казалось, он стал свидетелем настоящего, неподдельного чуда. И сейчас его единственной, самой важной заботой в мире было не изучать это чудо, а просто накормить его и не дать ему умереть от голода или разрывающего страха. Кейн стоял у плиты, почти механически помешивая загустевающую яичницу на сковороде. Аромат жареного сливочного масла, яиц и подрумяненной колбасы наполнял небольшую, уютную кухню за магазином, но его мысли витали далеко от процесса готовки. Его всё существо было приковано к тонкой деревянной двери, ведущей в спальню. Из-за неё по-прежнему не доносилось ни единого звука — ни шороха, ни движения. Казалось, девочка-котёнок затаилась наглухо, слилась с пыльными тенями под кроватью и просто ждала, наблюдая и слушая. «Сначала еда. Это первоочередная задача. Потом… боги милостивые, а потом что? Одежда. Ей же нужна одежда, нельзя же ходить голой. Но где я её возьму?» — его взгляд скользнул по комнате и упал на плетёную корзину с только что постиранным и аккуратно сложенным бельём. «Моя старая, растянутая серая футболка на первое время сойдёт на ночнушку. Она будет на ней как платье. Надо будет сбегать в детский магазин в центре… но как её оставить здесь одну? Она же может сбежать через парадную дверь, едва я отвернусь, или, того хуже, в панике всё разгромить.» Омлет подрумянился по краям, издавая аппетитный хруст. Кейн автоматически снял сковороду с огня, налил в чистую керамическую миску парного молока и аккуратно поставил всё на небольшой деревянный поднос, добавив ложку и салфетку — больше по привычке, чем с надеждой, что она ими воспользуется. Он сделал глубокий, почти ритуальный вдох, словно собираясь не накормить ребёнка, а совершить опасный подвиг, и медленно, стараясь не скрипеть половицами, открыл дверь в спальню. Комната была пуста и безмолвна. Если не считать двух ярко-зелёных, светящихся в полумраке точек, которые пристально следили за ним из-под кровати. Эти глаза были точь-в-точь как у большой кошки в ночном лесу. — Эй… малышка? — тихо, ласково позвал он, останавливаясь у порога, чтобы не нарушать её границы. — Я принёс тебе поесть. Выходи, не бойся. Это вкусно. Очень вкусно. В ответ из-под кровати раздалось то самое низкое, предупреждающее урчание, которое означало «держись подальше». Кейн мягко вздохнул, понимая, что прямой контакт пока невозможен. Он медленно, плавно наклонился и поставил поднос на пол посередине комнаты, на безопасном расстоянии и от кровати, и от себя самого. — Вот. Всё для тебя. Я сейчас отойду, хорошо? Кушай на здоровье. Он демонстративно отошёл назад к двери и присел там на корточки, стараясь казаться меньше, показывая, что он не представляет угрозы, что он просто наблюдатель. Прошла мучительная минута полной тишины. Затем вторая. И вот из-под кровати послышалось осторожное, едва уловимое шуршание. На свет выползла… нет, правильнее сказать, выплыла маленькая, гибкая фигурка. Она двигалась на четвереньках, но не неуклюже, а плавно, бесшумно и грациозно, как настоящий хищник, крадущийся к добыче. Её зрачки, мгновенно адаптируясь к свету, расширились, но продолжали пристально следить за каждым его движением. Она подползла к подносу, остановилась буквально в сантиметре от него, замерла и снова уставилась на Кейна, словно спрашивая безмолвное разрешения. Он мягко, почти незаметно кивнул, стараясь дышать ровно. — Ешь, пожалуйста. Это вкусно. Я готовил для тебя. Девочка наклонилась к миске с молоком. Сначала она просто с опаской понюхала его, сморщив свой маленький носик. Потом кончиком языка осторожно лизнула белую жидкость. Потом ещё раз, уже смелее. И вдруг что-то щёлкнуло в её сознании, сработал инстинкт, и она вся уткнулась в миску, начав лакать молоко с такой животной, неконтролируемой жадностью, что оно расплёскивалось во все стороны, капая на пол. Она ела и пила, совершенно не используя руки, совсем как заправское животное, целиком отдавшись базовой потребности утолить голод. Кейн смотрел на эту сцену с гремучей смесью леденящего душу ужаса, острой щемящей жалости и какого-то невероятного, почти отцовского умиления. Его сердце сжималось от вида этого существа, которое вело себя как дикий зверёк, но имело облик человека. «Она не знает, как есть по-человечески. Она не использует руки. Она не понимает, что такое тарелка или ложка. Кто же с ней так обошелся? Что случилось? Или… что она вообще такое? Какая тварь могла превратить ребенка в это… или это дитя выросло среди зверей?» — вопросы, на которые не было ответов, жужжали в его голове, как разъярённый рой пчёл. Закончив с молоком, она переключила своё внимание на омлет, лежавший на сковороде. Тут её ждала первая неудача. Она инстинктивно попыталась схватить его прямо ртом, как делала с молоком, но тут же дотронулась до горячего края сковороды. С громким, испуганным шипением она отпрянула, затрясла обожжённой губой и начала обходить омлет кругами, как хищник вокруг непонятной добычи, тыча в него осторожным пальцем с острым, как игла, когтем. — Подожди, маленькая, остынет, горячее. — мягко попытался успокоить её Кейн, но она его не слышала или не понимала, полностью поглощённая взаимодействием с горячей, пахнущей едой субстанцией. В конце концов, зов голода взял верх над страхом перед температурой. Осторожность сменилась отчаянием. Она схватила большой кусок омлета обеими руками, испачкав пальцы в яйце, и сунула его себе в рот. Её лицо исказилось от неожиданного, нового, сложного вкуса и текстуры, она с трудом прожевала горячий комок и с усилием проглотила его, скривившись. Но потом, почувствовав насыщение, она потянулась за следующим куском. И за следующим. Ела она жадно, некрасиво, пачкаясь с ног до головы, но с какой-то животной грацией. Через пять минут от большого омлета не осталось и следа. Наевшись досыта, она отползла от пустого подноса, села на пол, поджав под себя ноги, и снова уставилась на Кейна. Но теперь в её огромных зелёных глазах, обрамленных ресницами, белыми, как и её волосы, уже не было прежней дикой, неконтролируемой агрессии. Было настороженное, изучающее, живое любопытство. Она облизала свои испачканные в яйце пальцы и ладони с практичной тщательностью, а затем, совершенно неожиданно, тихо, почти неслышно, но вполне отчётливо мурлыкнула. Этот звук, такой кошачий и в то же время идущий из человеческого горла, был одновременно жутким и трогательным. Кейн не мог сдержать слабой, изумлённой улыбки. Этот звук разбил лёд его страха. — Вот видишь. — сказал он ласково. — не так уж и страшно, правда? Я же не злой. Меня зовут Кейн. — он медленно, очень плавно, чтобы не спугнуть, ткнул указательным пальцем себя в грудь. — Кейн. А тебя как зовут? Как тебя называть? Она наклонила голову набок, её белые пряди упали на плечо. Она словно пыталась расшифровать этот набор звуков, сопоставить его с жестом. — Кейн. — повторил он чётче, снова указывая на себя. Она открыла свой маленький рот, и из её горла, скрипуче и неуверенно, вырвался странный звук, отдалённо напоминающий «кх-ей». Получилось нечто среднее между кашлем и мяуканьем. — Близко. — мягко рассмеялся он, чувствуя, как внутри него что-то тает. — Очень близко. Почти получилось. Его взгляд скользнул по её внешнему виду: спутанные, слипшиеся от грязи и молока белые волосы, испачканная едой и уличной грязью кожа, худое, исцарапанное тело под огромной футболкой. — Тебе нужно хорошенько помыться. И… одеться во что-то получше. Останься тут, я сейчас. — он поднялся, делая успокаивающий жест ладонями. — Сиди. Я вернусь. Он вышел и вернулся через минуту, неся большую металлическую тазу с тёплой водой, стопку чистых, мягких полотенец и свою старую, но чистую и очень мягкую футболку тёмно-синего цвета с потускневшим изображением летящего дракона. Увидев воду в тазе, девочка снова зашипела, её спина выгнулась, и она мгновенно отползла назад, под кровать, в свою безопасную темноту. «Ох, не любит воду. Прямо как настоящая кошка. Ну конечно, куда ж без этого». — с лёгкой обречённостью подумал Кейн, понимая, что купание превратится в сложнейшую операцию. Он смочил одно из полотенец в тёплой воде, хорошенько отжал его и осторожно, как будто подкладывая взрывное устройство, пододвинул его к краю кровати. — Вот. Самой. Протри личико, ручки. — сказал он ободряюще. — Пожалуйста. Будь умницей. Он снова отошёл на своё место у двери и начал демонстративно, с большим шумом убирать посуду с подноса, делая вид, что полностью поглощён этим занятием и не обращает на неё никакого внимания. Из-под кровати за ним, конечно же, следили. Прошло несколько долгих минут. Наконец, любопытство и, возможно, понимание, что липкость кожи неприятна, пересилили страх. Маленькая, бледная рука с острыми коготками вынырнула из-под кровати, схватила мокрое полотенце и исчезла обратно в укрытие. Послышались тихие звуки возни, недовольное фырканье и плеск воды. Когда она наконец выползла обратно на свет, она была хоть и не идеально, кристально чистой, но уже значительно лучше. Вода и размокшая грязь капали с её длинных волос, а она с явным отвращением, совсем как котёнок, отряхивалась и стряхивала их с себя. — Молодец! Умничка! — искренне похвалил её Кейн, хлопая в ладоши. Похвала, казалось, её смутила. — А теперь… самое сложное. — он осторожно подкатил к ней ногой свёрнутую футболку с драконом. — Это надо надеть. По-настоящему. Одежда оказалась для неё ещё более сложной и непонятной загадкой, чем еда. Она обнюхала футболку, слегка её покусала, тыкала в ткань пальцем, пыталась наступить на неё, как будто это была шкура поверженного животного. Кейн, черпая силы из какого-то бездонного колодца терпения, стал на собственном примере показывать, как просунуть руки в рукава, как натянуть её на голову. Он всовывал свои руки в невидимые рукава, изображая, как голова проходит через горловину. Она смотрела с интересом, но непониманием. После пятой неудачной попытки донести до неё идею одежды ему это надоело. — Ладно, смотри. — вздохнул он. — Быстро и безболезненно. — Он взял футболку, медленно подошёл к ней — она моментально напряглась, все её мышцы подобрались, но на этот раз не убежала — и быстрым, ловким движением, пока она не опомнилась, натянул вещь ей на голову. Она забилась, зашипела, заворчала, пытаясь стянуть с себя эту тканевую ловушку, но через секунду её голова появилась из горловины. Она стояла посреди комнаты, растерянно и недоумённо глядя на свисающую до самых пят ткань, на рукава, скрывавшие её руки. Она выглядела так нелепо, комично и в то же время невыразимо трогательно, что Кейн снова не сдержал смеха, на этот раз более громкого и свободного. — Ну вот, теперь ты почти как цивилизованный человек. Осталось только имя. Как же тебя назвать? — он уселся на край кровати, глядя на неё, на это белое, пушистое создание в синей футболке. — Ты была котёнком. Белым котёнком. А теперь ты девочка. Может … Кэтти? Нет, слишком банально, да и не по-нашему. Снежка? Снежинка? Пушинка? — он перебирал имена вслух, а она, к его удивлению, стояла и смотрела на него своими бездонными зелёными глазами, и казалось, она действительно слушает и пытается понять. Потом её взгляд упал на свою новую одежду, на изображение дракона у неё на груди. Она ткнула пальцем прямо в мифическое существо и издала тот самый скрипучий, но уже более уверенный звук: «Кх-ей». — Кей? — переспросил Кейн, наклоняясь ближе. — Ты хочешь, чтобы тебя звали Кей? Похоже на моё имя. Кейн и Кей. Звучит… как будто мы родственники. Ну что ж… Кей. Знакомься, Кей, я Кейн. Она повторила, уже чётче: «Кей». И впервые на её лице, под белой чёлкой, появилось нечто, отдалённо напоминающее человеческую улыбку, лёгкое изменение в уголках губ. Она снова тихо мурлыкнула, глубоко в груди, и неожиданно, стремительно подбежала к нему и уткнулась лбом и макушкой в его колено, как это делают кошки, когда ищут ласки и помечают свою территорию. Кейн осторожно, боясь спугнуть это хрупкое доверие, положил свою большую ладонь ей на голову. Её волосы были удивительно мягкими и пушистыми, как плюш. — Ну вот мы и познакомились, Кей. — он вздохнул, и в этом вздохе была и радость, и огромная, давящая ответственность. — Теперь главное — понять, что с тобой делать дальше. Где твой дом. И самое главное… откуда ты вообще взялась. Что за чудеса творятся в моей тихой жизни. Он не знал, с чего начать эту новую, немыслимую главу своей жизни. Его разум, обычно такой упорядоченный, отказывался строить планы, когда фундаментом служило невозможное. Но среди хаоса чувств он твёрдо знал две вещи: он не может, не имеет права выгнать её обратно на улицу, в тот холодный и жестокий мир, откуда он её забрал. И он не может никому — абсолютно никому — рассказать правду. Любой, даже самый близкий (а близких у него и не было) человек счёл бы его сумасшедшим. «Значит, оставалось только одно — попробовать жить с этим. Принять это. Приспособиться.» — с мрачной решимостью подумал он. Приспособиться к этому маленькому, дикому, пушистому чуду, которое лакало молоко из миски, мурлыкало, как двигатель старого маг-кара, и смотрело на мир широко раскрытыми, нечеловеческими глазами, полными доверия и страха одновременно. — Ладно, Кей. — сказал он, с трудом поднимаясь с пола, чувствуя, как затекли ноги. — Итак, слушай сюда, наш первый и главный урок на сегодня: не шипеть на покупателей. Покупатели — это хорошо. Они приносят деньги, на которые мы покупаем тебе молоко и колбасу. И второе: не прятаться под кровать, когда кто-то заходит в магазин. Договорились? Кей, конечно же, ничего не поняла. Слово «покупатель» для неё было пустым звуком. Но тон его голоса был спокойным и добрым. Закончив свой монолог, она уселась на пол, скрестив ноги по-турецки, и полностью увлеклась новым занятием — она теребила и мяла подол своей новой, огромной футболки лапами, перебирая ткань цепкими пальчиками с острыми коготками, издавая при этом довольное, тихое постукивание когтями по полу. Она казалась совершенно счастливой в этом простом действии. Кейн смотрел на неё, на эту картину абсурдного уюта, и чувствовал, как в его привычной, размеренной, предсказуемой жизни не просто появилась, а ворвалась бурей новая, очень странная, пугающая, но уже бесконечно дорогая и важная глава. Глава под названием «Кей». Спустя несколько часов Кейн сидел на кухонном стуле, сжимая в потной ладони старомодный мобильный телефон. Он был тяжёлым, как гиря. На полу, прямо у его ног, свернувшись калачиком на его старой, но чистой футболке, сладко посапывала Кей. Её белые, как лунный свет, волосы разметались по прохладному кафелю, а крошечная рука с острыми, полупрозрачными коготками непроизвольно подёргивалась во сне, будто она ловила воображаемую бабочку. В состоянии покоя она была очаровательна, хрупка и абсолютно беззащитна. А сам Кейн чувствовал себя абсолютно беспомощным и подавленным грузом ответственности. «Что мне делать? К кому обратиться? Вызывать ветеринара? Но она же не животное! По крайней мере, теперь уже не совсем. Водить к педиатру? Какой врач станет осматривать ребёнка, который шипит, царапается и пытается укусить за палец? Объяснить, что она вчера была котёнком? Социальному работнику? Каждому из них придётся рассказывать эту бредовую историю, и каждому я буду казаться сумасшедшим.» — его мысли метались по замкнутому кругу. «Меня либо под весёлый хохот упекут в психушку, либо, что в тысячу раз страшнее, её заберут. Не в приют, нет. Её заберут в какую-нибудь секретную правительственную или корпоративную лабораторию для «исследований». Станут изучать, как на подопытном кролике. Ни тот, ни другой вариант не приемлем. Ни за что.» Он мысленно перебирал всех своих знакомых, всех клиентов магазина. Отношения были слишком поверхностными, мимолётными. Власти? Да ни за что на свете. И тут его взгляд, блуждающий в поисках ответа, упал на полуоткрытый ящик кухонного стола, забитый разным хламом. Среди гаек, старых квитанций и сломанных ручек лежала единственная элегантная вещь — простая, матовая чёрная визитка с вытисненным серебром именем — «Ивинесса фон Кровавый Клык» и коротким номером телефона. Она вручила ему её лет пять назад, после того как он «посоветовал» ей ту самую книгу, смущённо пробормотав что-то о «случайных скидках для постоянных клиентов». Он тогда подумал, что это милый, хоть и немного вычурный жест. «Она… она влиятельная. Очень богатая. И она была здесь. Она знает, что это место… особенное. Чувствует это. Может, она не осудит? Может, она сможет помочь? Или хотя бы посоветовать, куда обратиться, не вызывая при этом стражу и санитаров?» Сомнения грызли его изнутри, как стая голодных крыс. Бежать с такой бредовой историей к одной из самых могущественных и, по слухам, безжалостных женщин во всём мире? Это было самоубийственно. Но других вариантов, абсолютно никаких, у него не было. Он был загнан в угол. С решимостью обречённого, набрав побольше воздуха в лёгкие, он набрал номер. Палец дрожал. Гудки прозвучали всего два раза. Трубку взяли почти мгновенно, словно ждали его звонка. — Здравствуйте, господин Кейн. Чем можем быть полезны? — голос на том конце был ровным, профессиональным, безмятежным и удивительно мелодичным, как звук стеклянного колокольчика. Кейн на мгновение растерялся. Он ожидал услышать грубый голос секретаря или автоответчик. — Эмм… извините, с кем я разговариваю? — выдавил он, чувствуя себя неловко. — Это я, Юико. Личная горничная и служанка госпожи Иви. — послышался незамедлительный ответ без тени раздражения или удивления. В памяти Кейна всплыл чёткий образ: высокая, статная женщина с безупречной, почти манекенной осанкой, затянутая в безукоризненно отглаженный строгий костюм горничной, который, впрочем, отчаянно пытался и не мог скрыть её пышных, почти вызывающе соблазнительных форм. И самое главное — её лицо. Совершенно невозмутимое, бесстрастное, словно высеченное из самого белого мрамора, с большими, очень внимательными глазами, которые, казалось, видели насквозь всё и всех. — А, да, конечно, Юико! Простите, что сразу не вспомнил. — засуетился Кейн. — Просто в нашу первую и, кажется, единственную встречу вы были немногословны. — Ничего страшного, господин Кейн. Так чем мы можем вам помочь? — её голос по-прежнему не выдавал ни малейшего удивления, ни нетерпения. Казалось, звонки от владельцев маленьких книжных магазинов с городских окраин с сумасшедшими историями были для неё обычным рутинным делом. И Кейн выложил всё. Сбивчиво, путано, с массой ненужных деталей и отступлений, он пересказал всю историю с самого начала: про найденного в переулке раненого котёнка, про ночь, полную заботы, про утреннее пробуждение и невероятное превращение, про девочку с кошачьими глазами, которая шипит, как разъярённая кошка, не понимает человеческих слов и ест, лакая из миски. — …и я не знаю, что делать. — закончил он, чувствуя, как горит лицо от стыда и осознания полнейшего абсурда своего рассказа. — Я не могу никуда официально обратиться. Вы не могли бы… я не знаю… возможно просто посоветовать что-нибудь? Направить? Может, вы знаете какого-нибудь… особого врача? На той стороне провода повисла короткая, но очень выразительная пауза. Кейну показалось, что он услышал едва слышный, почти призрачный вздох, в котором читалась не досада, а скорее… оживлённый интерес? — Конечно, господин Кейн. Не тревожьтесь, пожалуйста. Мы сделаем всё возможное, чтобы вам помочь. Ожидайте, с вами свяжутся в самое ближайшее время. — голос Юико по-прежнему звучал безупречно вежливо и спокойно, но в нём появилась лёгкая, стальная нота решимости. — Спасибо! Огромное вам спасибо! Вы не представляете, как вы меня успокоили! — выдохнул Кейн с огромным, давящим грудь облегчением и положил трубку, чувствуя, как с плеч свалилась тонна веса. Он не видел и не мог видеть, что произошло на том конце провода, в сердце империи Ивинессы фон Кровавый Клык. В роскошных, затмевающих королевские покои апартаментах Ивинессы, расположенных в пентхаусе самого высокого небоскрёба города, царил полумрак. Густые, тяжёлые шторы были задернуты, защищая от дневного света. Воздух был прохладен и пропитан сладковатым ароматом дорогих духов и едва уловимой, но неизбежной нотой старой крови. Юико, не меняя своего каменного, бесстрастного выражения, убрала специальный, усиленный магией и технологиями телефон, который принимал звонки только по этому номеру, в… не совсем обычное, но исключительно надёжное место. А именно — в глубокое, соблазнительное складкое между её пышной, высокой грудью, которую в менее официальной обстановке можно было бы без преувеличения назвать «богатырскими бидонами». Телефон там надёжно фиксировался упругой тканью корсета и всегда был под рукой, вернее, под грудью, что в её прямые обязанности и входило. Она бесшумно прошла через несколько огромных залов, её высокие каблуки тонули в густом ворсе ковров, сработанных из шкуры редкого снежного йети. Массивные двери с сложнейшими магическими и механическими защитами сами бесшумно распахивались перед ней, чувствуя её приближение. Спальня её госпожи была похожа на гнездо древней, могущественной вампирши — низкие платформы с матрасами, заваленные шелковыми подушками, тяжёлые бархатные портьеры, приглушённый свет хрустальных светильников. Ивинесса дремала на огромной кровати, застеленной чёрным шёлком. На ней была лишь полупрозрачная ночнушка, не оставлявшая практически ничего для воображения и подчёркивающая каждую линию её идеального, бледного, как алебастр, тела. Юико приблизилась к кровати и мягко, но настойчиво коснулась обнажённого плеча госпожи. Её прикосновение было прохладным. — Госпожа. Проснитесь, пожалуйста. Важного. Ивинесса что-то невнятно пробормотала во сне, её брови гневно сдвинулись, и она повернулась на другой бок, отворачиваясь. — Госпожа. — повторила Юико, чуть громче и твёрже, не убирая руки. — Это срочно. Звонил господин Кейн. Из книжного магазина. Эффект от произнесенного имени был мгновенным и поразительным. Ивинесса буквально подпрыгнула на огромной кровати, как будто её ударили током высокого напряжения. Её глаза, обычно томные, полуприкрытые и полные насмешливого превосходства, были теперь широко раскрыты и горели невероятным, лихорадочным сосредоточением. Сон как рукой сняло. — Кто?! — выдохнула она, с силой хватая служанку за запястье. Её хватка была железной. — Что случилось? Он в порядке? Он что-то потребовал? Произошло нападение? — Он в полном порядке, госпожа. Никакой внешней угрозы. Но у него… возникла деликатная проблема, требующая нестандартного подхода. — Юико невозмутимо приступила к докладу, её голос был ровным и бесстрастным, как если бы она отчитывалась о ежедневных биржевых котировках или поставках провизии. — Согласно его сообщению, он подобрал на улице раненого котёнка. Ночью, по невыясненным причинам, этот котёнок… трансформировался. В девочку-подростка, приблизительно десяти-одиннадцати лет, с выраженными кошачьими чертами: глазами с вертикальными зрачками, острыми когтями и поведением, свойственным дикому животному. Она не говорит на известных языках, проявляет базовые животные инстинкты в питании и самозащите. Господин Кейн испытывает затруднения в обращении с ней и просит совета. Обращаться в официальные инстанции он категорически опасается по понятным причинам. Ивинесса слушала, не перебивая, и её идеальное, как у классической статуи, лицо выражало целую гамму сменяющих друг друга чувств: первоначальный шок, быстро перешедший в благоговейный, суеверный ужас, затем в дикое, ненасытное любопытство и, наконец, в торжествующее, почти ликующий понимание. Она отпустила руку Юико. — Он… он позвал на помощь именно меня? — прошептала она, и в её обычно соблазнительно-сиплом голосе звучала неподдельная, почти детская радость и изумление. — Не кого-то другого? — Да, госпожа. Он нашёл в своём ящике вашу визитку. Его выбор пал на вас. — Слава всем тёмным и светлым богам, всем забытым и помнимым духам! — Ивинесса сорвалась с кровати с энергией, которой позавидовал бы и двадцатилетний. Она начала метаться по спальне, словно ей нужно было немедленно собраться в военный поход. — Он доверяет мне! Он обратился за помощью именно ко мне! Это не просто знак, это… это величайшая честь! Это доказательство того, что мы на правильном пути! Юико! Немедленно! Готовь всё! Всё, что может потребоваться! — Что именно прикажете приготовить, госпожа? Будьте конкретнее, для повышения эффективности. — уточнила горничная, уже доставая свой усовершенствованный коммуникатор из своего знаменитого «тайника». — Я сказала — ВСЁ! — закричала Ивинесса, срывая с себя полупрозрачную ночнушку с грацией разъярённой пантеры. — Одежду! Для меня — неброскую, но безумно дорогую, чтобы не привлекать лишнего внимания, но, чтобы кейтер знал, с кем имеет дело! Машину! Неброскую, но самую бронированную в нашем парке, с полным комплектом средств маскировки и защиты! Наполни мой экстренный чемодан до отказа! Медицинскими supplies — антисептики, бинты, обезболивающие, седативы мягкого действия, адаптогены, подавители энергетических всплесков! Продуктами питания — как для гуманоидов, так и для животных, универсального характера! Одеждой для подростков всех размеров, от самых мелких! Игрушками! Книгами с картинками! И… — она заколебалась на секунду. — …и проконсультируйся с нашими лучшими биологами, антропологами и арканимистами! Запроси все возможные данные о случаях спонтанной, неконтролируемой териантропии, ликантропии и прочих видовых трансформаций! Но только анонимно, через десять прокси! Никто не должен догадаться, для кого эта информация! — Слушаюсь, госпожа. Все распоряжения будут выполнены в течение десяти минут. — Юико уже вовсю печатала что-то на своём коммуникаторе, её пальцы летали над голографическим экраном с нечеловеческой скоростью. — И… и сама поезжай со мной! — добавила Ивинесса, уже натягивая узкие, как вторая кожа, дорогие кожаные леггинсы. — Твой холодный, практичный ум мне сейчас крайне пригодится. Для баланса. И твоя… грудь. Вдруг ребёнку нужно будет укрыться? Или для успокоения. Или ещё что. В таких ситуациях все средства хороши. Юико лишь молча кивнула, ничуть не удивившись ни странности приказа, ни его содержанию. Для неё, прошедшей огонь, воду и медные трубы на службе у своей госпожи, не существовало слишком странных или невыполнимых задач. Особенно когда дело касалось господина Кейна и его заведения. Через пятнадцать минут, что было равноценно подвигу в условиях обычной реальности, их маг-кар, внешне выглядевший как обычный дорогой, но не кричащий о богатстве седан, но начинённый до зубов технологиями и магией, способными пережить прямое попадание метеорита, уже бесшумно мчался по ночным, почти пустынным улицам к окраине города. Ивинесса сидела на заднем сиденье, её длинные пальцы, покрытые тёмным лаком, нервно барабанили по кожаному подлокотнику. Она не была готова к этой встрече. Как можно быть готовым к встрече с существом, которое, возможно, было самим Творцом? Но она была готова помочь. Чем сможет. Любой ценой. Своими связями, своими ресурсами, всей своей властью. А Кейн в это время в своём магазине, стоя на коленях на холодном кафельном полу кухни, накрывал спящую Кей своим старым, потертым халатом, боясь, что она замёрзнет, и абсолютно не подозревал, что его простой, отчаянный звонок о помощи вызвал настоящее цунами в самых высших, самых тайных эшелонах власти, заставив мобилизоваться одну из самых влиятельных и опасных фигур на континенте. Не прошло и пары часов, как на пустынной, плохо освещённой улочке напротив «Переплетённых Судьб» с почти бесшумным, но ощущаемым костями гулом замерли два автомобиля. Первый — тот самый элегантный седан, из которого вышла Ивинесса, уже облачённая в свой «неброский» смертоносный деловой костюм, подчёркивающий каждый изгиб её тела, и невозмутимая, как скала, Юико в своей безупречной униформе. Второй — более вместительный и функциональный, без опознавательных знаков фургон с приглушённой, почти невидимой символикой частной медицинской службы высочайшего уровня. Из него стали выходить люди в белых, стерильных халатах, но их остановил резкий, отточенный жест Ивинессы. Юико, как и полагалось самому эффективному администратору в мире, первой направилась к двери книжного магазина. Её каблуки отстукивали чёткий, безжалостный ритм по брусчатке мостовой. Она постучала негромко, но уверенно, дождалась, когда на пороге появится растерянный, бледный Кейн, и сделала небольшой, но почтительный поклон, угол наклона которого был выверен до миллиметра. — Господин Кейн. Мы прибыли в полном составе для оказания необходимой помощи. Госпожа Ивинесса и частный медицинский персонал находятся наготове. Просим прощения за столь поздний визит. Кейн, выглянув из-за её плеча на небольшую, но очень профессионально выглядящую группу врачей с дипломатами-холодильниками и сложным оборудованием, заволновался ещё сильнее. — Ох, спасибо вам огромное, что приехали так быстро, это выше всяких похвал, но… — он понизил голос до испуганного шёпота. — …я ужасно боюсь, что такое количество незнакомых людей её напугает до полусмерти. Она только-только начала немного успокаиваться, вышла из-под кровати, но всё ещё дичится любого шороха. Если она увидит толпу, это может вызвать регресс, а то и побег. Юико кивнула, её безупречное лицо не выразило ни малейшего удивления, ни несогласия. Она была идеальным инструментом. — Вас поняла абсолютно. Ваши опасения совершенно логичны. Я немедленно доложу госпоже и скорректирую план действий. Она развернулась с военной выправкой и вернулась к седану, где обменялась с Ивинессой несколькими тихими, но быстрыми фразами. Реакция была мгновенной. Ивинесса, сверкнув острыми каблуками, стремительно, почти полётом, направилась к магазину, одним властным жестом приказав врачам оставаться в машине и ждать дальнейших указаний. Дверь открылась, и Ивинесса влетела в помещение, как ураган из дорогого шёлка, пудры, духов с восточными нотками и безграничной, сконцентрированной энергии. — Кейн, мой дорогой! Мой бедный! — её голос звенел в благоговейной тишине магазина, нарушая уютную атмосферу, пахнущую старыми книгами и воском. — Я так за тебя переживала! У меня сердце обрывалось! И, не дав ему опомниться и вымолвить слово, она бросилась к нему в объятия с силой небольшого, но очень целеустремлённого торнадо. Кейн ахнул от неожиданности. Он оказался в плотных, но удивительно мягких и пахнущих дорогим парфюмом объятиях. Его лицо уткнулось в её шею, а периферийным зрением он видел лишь размытые черты её идеального лица, подведённые дымчатым макияжем, и опасный, глубокий вырез блузки, который оставлял пугающе мало для воображения. Её облегающий костюм, одновременно подчёркивающий её статус и откровенно демонстрирующий все её соблазнительные достоинства, смущал его до глубины души и заставлял кровь приливать к щекам. — Иви… Ивинесса… простите… душно как-то… я сейчас… — он попытался аккуратно, но настойчиво освободиться, краснея как подросток-первокурсник. — О, простите мою вспыльчивость, дорогой Кейн. — она отступила на шаг, но продолжила держать его за руки, пытливо и с огромной тревогой всматриваясь в его лицо. — Я просто не нахожу себе места от волнения! Я так рада, что вы обратились именно ко мне! Это значит, что вы мне доверяете! А теперь, ради всех богов, говорите быстрее — где она? Где эта бедняжка, это дитя чуда? В этот самый момент её проницательный взгляд, обострённый годами службы, упал на Юико. Горничная уже была внутри магазина и, не дожидаясь указаний, действовала с выверенной точностью опытного спецназовца, проводящего зачистку помещения. Её глаза, холодные и аналитические, мгновенно провели сканирование пространства и нашли цель — тот самый тёмный угол спальни, откуда доносилось низкое, настороженное рычание, больше похожее на предупреждение дикого зверя. Кей, привлечённая непривычным шумом голосов и новыми, тревожными запахами, осторожно высунула голову из-под кровати. Увидев незнакомцев, она мгновенно оскалилась, обнажив маленькие, но острые клыки, её спина выгнулась дугой, а хвоста, к всеобщему счастью, не было, иначе он наверняка бы распушился до невероятных размеров. — О, боги милосердные и не очень, какое абсолютно очаровательное создание! — воскликнула Ивинесса, но её инстинкты хищницы и политика мгновенно взяли верх над эмоциями, и она сделала аккуратный шаг назад, прекрасно понимая, что её привычный напор и энергия могут в этой ситуации всё безвозвратно испортить. Юико же, напротив, действовала с противоположной тактикой. Её движения были нарочито не быстрыми, а плавными, медленными, абсолютно предсказуемыми, лишёнными малейшего намёка на агрессию или угрозу. Она медленно, почти ритуально, присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой, и вместо того, чтобы протянуть вперёд руку для рукопожатия — жест, который дикое существо могло воспринять как атаку. — она… выдвинула вперёд свою и без того впечатляющую грудную клетку. Вернее, то, что находилось на её высоте и было её главным, хоть и неафишируемым, инструментом успокоения. — Тш-ш-ш, тише, детка, всё хорошо. — её голос был непривычно низким, бархатистым и удивительно успокаивающим, как мурлыканье большой кошки. — Мы здесь, чтобы помочь. Мы не причиним тебе вреда. Кей, конечно, не понимала ни единого слова. Она видела лишь приближающийся к ней большой, но не быстрый объект и, следуя зову древнего инстинкта, шипела всё громче, готовясь к молниеносной атаке. Она втянула голову в плечи, как черепаха, и сделала резкий, кошачий выпад вперёд, чтобы цапнуть непрошеную гостью за протянутую, как ей казалось, руку. Но её атака не достигла цели. Вместо руки или лица её мордочка и вся передняя часть тела утонули в неожиданно мягкой, нежной и невероятно упругой преграде. Юико в решающий момент просто чуть подала корпус вперёд, с ювелирной точностью подставив под кошачий бросок свою знаменитую, пышную грудь, служившую ей и орудием, и щитом. Эффект был мгновенным и отчасти комичным. Кей издала глухой, удивлённый звук: «Мфф!». Её шипение и угрожающее рычание моментально оборвались, подавленные внезапностью тактильного контакта. Она оказалась буквально зарыта лицом в элегантный, плотный униформенный жилет Юико. Она попыталась отстраниться, вырваться, но руки горничной уже мягко, но с неотвратимой силой обняли её, прижимая к этому мягкому, тёплому и странно уютному «амортизатору». Кей забилась в её объятиях на секунду, её маленькое тело напряглось, но потом сопротивление стало быстро слабеть. Она странно, по-кошачьи хмыкнула, обнюхивая незнакомую, но приятно пахнущую ткань, и… внезапно заурчала. Громко, на всю комнату, как довольный моторчик. Её тело полностью обмякло в объятиях Юико. Кейн смотрел на это невероятное зрелище, его рот был буквально открыт от изумления. Его первоначальное смущение от поведения Ивинессы сменилось чистым, неподдельным изумлением перед мастерством её служанки. — Вот это да… — прошептал он, потирая лоб. — Она её… усмирила… буквально… бюстом. Я бы никогда не додумался. Ивинесса фыркнула, изящно прикрывая рот длинными пальцами. — Юико обладает… уникальным, универсальным подходом к успокоению любых нервных существ, от трепещущих директоров корпораций до диких кошкодевочек. — с лёгкой, почти профессиональной завистью заметила она. — Это её врождённая, ни с чем не сравнимая сверхспособность. Я много раз пыталась её перенять, но моя… энтузиазм… мешает. Юико, не выпуская мурлыкающий, теперь уже довольно мирный комочек, медленно и плавно поднялась на ноги. Кей теперь висела у неё на груди, как кенгурёнок в сумке, уткнувшись лицом в её глубокое декольте и продолжая издавать громкое, довольное урчание, вибрирующее на всю кухню. — Позвольте мне провести первичный осмотр, господин Кейн. — сказала Юико своим обычным, бесстрастно-деловым тоном, как если бы докладывала о закупке новых полотенец или расписании уборки. — У меня есть базовые, но достаточные медицинские навыки. Если потребуется более серьёзное вмешательство, мы аккуратно и дозированно подключим специалистов из машины. — Да… конечно, пожалуйста. — Кейн, наконец, смог прийти в себя, видя, что ситуация под контролем. — Проходите… кухня прямо там, через эту дверь. Он с восхищением и лёгким страхом смотрел, как Юико, держа на груди самое дикое и непредсказуемое существо, которое он когда-либо встречал, усмиренное силой невероятной груди и абсолютного, непоколебимого спокойствия, удаляется вглубь магазина. Ивинесса же тем временем снова взяла его под руку, но на этот раз её прикосновение было менее театральным и более поддерживающим. — Ну, а теперь, мой дорогой, мой герой, рассказывайте мне всё! Всё по порядку! — её глаза горели не просто любопытством, а настоящим, жадным до знаний огнём. — От самого начала! С того момента, как вы вышли из дома! Не упускайте ни одной, даже самой незначительной детали! Это же… это историческое событие! Кейн глубоко вздохнул, понимая, что его обычная, тихая, предсказуемая жизнь окончательно и бесповоротно канула в лету. Но, глядя на то, как невозмутимая Юико укачивает на своей могучей груди его вчерашнего котёнка, он почувствовал странное, щемящее облегчение. Он был не один в этой сумасшедшей, невероятной ситуации. И помощь пришла в самом неожиданном, экстравагантном, но, как выяснилось, невероятно эффективном виде. Кейн, всё ещё слегка смущённый близостью Ивинессы и её пронизывающим взглядом, тем не менее, почувствовал огромное облегчение от возможности, наконец, выговориться, поделиться своим шоком с кем-то, кто не счёл бы его сумасшедшим. Он вёл её вглубь магазина, к его сердцу — потрескивающему камину и старому креслу, и начал рассказывать. Неторопливо, с паузами, он поведал о вчерашней прогулке на рынок, о жалобном писке из-под груды ящиков, о подобранном, истекающим кровью котёнке, о всей ночи, проведённой за перевязкой и выхаживанием, о том, как тот, наконец, уснул у него на груди, урча. — …а проснулся я от того, что стало тяжело дышать. — он говорил, глядя на огонь, а Ивинесса, не отпуская его руку, слушала с невероятным, жадным вниманием, впитывая каждое слово, каждый жест, как будто перед ней открывали священное писание. — Открываю глаза, а на мне… не котёнок. Девочка. Совсем голая. С белыми, как снег, волосами и огромными глазами, зелёными, как майская листва, но с кошачьими зрачками. Она так испугалась, зашипела, как гадюка, и мигом спряталась под кровать… Он подробно рассказывал про свои неуклюжие попытки накормить её омлетом, про «купание» с помощью мокрого полотенца, про борьбу с футболкой и про то, как они вместе придумали имя. Ивинесса кивала, её выразительное лицо было живой маской эмоций: глаза то расширялись от драматического ужаса, то сужались от острого любопытства, а иногда на её идеально подкрашенных губах появлялась самая что ни на есть искренняя улыбка умиления. «Он даже не понимает масштаба происходящего… — проносилось в её голове, пока она сжимала его руку. — Он описывает чудо, акт спонтанного творения или мгновенной трансмутации, как будто это рядовое происшествие с бездомным животным. Он абсолютно, до мозга костей искренен. Он действительно, без тени сомнения, считает себя просто человеком, который попал в очень странную ситуацию. Боже, это же и есть его величайшая сила… и его величайшая трагедия. Он творит реальность, даже не осознавая этого.» В это время на маленькой кухне за тонкой дверью Юико проводила первичный, но тщательный осмотр. Кей, убаюканная теплом, мягкостью и ритмичным дыханием своей невольной «няньки», вела себя относительно спокойно. Она лишь изредка ворчливо урчала или вздрагивала, когда профессиональные, но бережные пальцы горничной касались особенно грязных или повреждённых мест на её коже, ощупывая сломанную, но уже заживающую лапку. Но чем дольше Юико находилась в эпицентре этого «происшествия», в стенах этого старого магазина, тем сильнее и неотступнее её, обычно ледяное и невозмутимое, сердце охватывало чувство, незнакомое ей прежде — глубокий, первобытный, леденящий душу ужас. Она была не просто служанкой. Она была кровной служанкой Ивинессы. Это древнее клятвенное обязательство означало, что она делила с госпожой не только долголетие и силу, но и часть её восприятия, её обострённых чувств. И сейчас, в тишине этой кухни, она впервые в полной мере, на физическом, почти болезненном уровне, ощутила то, о чём Ивинесса лишь предупреждала её — ауру самого Кейна. Это было не похоже ни на что из её долгого и разнообразного опыта. Это не была знакомая энергия магии — ни тёмной, ни светлой. Это не была ощутимая угроза, исходящая от оружия или мощного противника. Это было нечто гораздо более фундаментальное и пугающее… давление самой реальности. Воздух вокруг Кейна, особенно когда он говорил и эмоционировал, становился густым, вязким, как самый тяжёлый сироп, и при этом звучным, вибрирующим, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. Каждое его слово, каждую его эмоцию, которую он испытывал, рассказывая свою историю, Юико чувствовала на себе физически, как резкое изменение атмосферного давления перед грозой. Когда он с тревогой в голосе описывал страх девочки — по её собственной коже бежали ледяные мурашки. Когда он невольно улыбался, вспоминая, как Кей лакала молоко — у неё в груди возникало странное, несвойственное ей тёплое и щемящее чувство. А когда его голос дрожал от беспомощности — у неё самой перехватывало дыхание от давящей, необъяснимой тяжести. «Так вот что чувствуют все эти «покупатели», приходя сюда… — пронеслось в её голове, и её обычно бесстрастное, как маска, лицо исказила гримаса нечеловеческого усилия, будто она несла на плечах невидимую тяжесть. — Они находятся в самом эпицентре тихой бури, даже не осознавая этого. Их души, их судьбы, их внутренняя магия подвергаются здесь… тотальной перезагрузке, калибровке. И только те, кто ищет перемен, кто внутренне готов к ним, могут выйти отсюда целыми и невредимыми, обновлёнными. А те, кто пришёл со злом в сердце…» Она вспомнила того агента Стражей, что несколько лет назад попытался шантажировать Кейна и бесследно исчез после визита в магазин, и её бросило в леденящий, пронизывающий до костей пот. Она не могла говорить в такой близости от него. Слова застревали в горле, подавленные весом реальности. Она могла только действовать, как запрограммированный механизм. Закончив поверхностный осмотр, она на секунду закрыла глаза, сосредоточилась и активировала глубинную, кровную связь со своей госпожой. Телепатия между вампирами, связанными столь древним обрядом, была редким и истощающим даром, но для них она была отработана до автоматизма, до уровня тихого, интуитивного шёпота. ~Госпожа,~ — мысленный голос Юико прозвучал в сознании Ивинессы чётко, холодно, но с непривычной, сдерживаемой напряжённостью. ~Перелом на задней лапе… простите, на ноге… действительно был, и серьёзный. Кость срослась за ночь с невероятной скоростью, но крайне неправильно, под углом. Её необходимо аккуратно сломать и зафиксировать заново, иначе девочка будет хромать всю жизнь. Мне потребуются хирург и ортопед из фургона, а также портативный рентген и оборудование для лёгкой анестезии. И…~ Юико сделала мысленную паузу, пытаясь отсечь давящее ощущение ауры Кейна, которое мешало сосредоточиться. ~И вам стоит очень мягко, максимально деликатно поинтересоваться у господина Кейна, есть ли у девочки паспорт ауры. И если нет…, то его, как и все остальные юридические документы, придётся оформить экстренно. Словно он существовал всегда. Как и для него самого, помните, пять лет назад, когда он «оформлял» аренду. ~ Ивинесса, с замиранием сердца слушавшая рассказ Кейна, чуть не подпрыгнула на месте от внезапного звука голоса служанки в своей голове. Она быстро оправилась, лишь на миг дрогнув её веко, и, не прерывая Кейна, ласково похлопала его по руке, делая вид, что просто растрогана историей. — Мой дорогой, это просто невероятная, потрясающая история! Вы настоящий герой, ангел-хранитель! — она сделала искусную паузу, тщательно подбирая следующие слова, чтобы они звучали как можно более естественно. — Юико на кухне… она только что сообщила мне, что у бедняжки, оказывается, были серьёзные проблемы с лапкой… с ножкой, конечно. Кость, видите ли, срослась, но криво. Нашим врачам нужно будет её аккуратно поправить. Это быстро, практически безболезненно, я обещаю! Современная магия и технологии творят чудеса! Кейн помрачнел, его лицо вытянулось от беспокойства. — Сломать? Снова? Но бедная девочка только начала отходить от шока… — Поверьте мне, лучше немного дискомфорта сейчас, чем пожизненная хромота и боли в будущем. — мягко, но с железной настойчивостью сказала Ивинесса. — Они высочайшие профессионалы, лучшие из лучших. С ней всё будет в полном порядке. И… говоря о будущем… — она на мгновение замялась, играя своими длинными, ухоженными пальцами с тёмным лаком. — У неё ведь, я полагаю, нет никаких документов? Ни паспорта, ни свидетельства о рождении… ни, что важно, паспорта ауры? Кейн смотрел на неё с полным, абсолютно искренним непониманием, будто она заговорила на древнем мёртвом языке. — Паспорта… ауры? — переспросил он, морща лоб. — Это ещё что за зверь? У меня-то, кажется, ничего такого нет. По крайней мере, я не припоминаю. Ивинесса едва сдержала вздох колоссального облегчения. «Слава всем тёмным и светлым богам, он не помнит! Он действительно ничего не помнит о той процедуре!» — О, это такая… современная формальность, бюрократическая волокита. — она махнула рукой, как будто отмахиваясь от назойливой, но неопасной мухи. — Для… учёта магически одарённых личностей. Чтобы, не дай боги, с кем-то что-то случилось, власти знали, кого искать, по энергетическому следу. У вас он, конечно, есть, я сама лично курировала этот вопрос, когда помогала тебе открывать магазин. Просто вы, человек книги, наверняка положили его в какую-нибудь папку и благополучно забыли. — Она солгала так гладко, так убедительно, что у неё самой на мгновение закружилась голова от наглости. — Для девочки его тоже нужно будет сделать. И все остальные бумаги — свидетельство о рождении, медицинскую карту. Чтобы у неё не было проблем в будущем, при устройстве в школу, например. Мы можем взять все эти хлопоты на себя. Абсолютно бесплатно и конфиденциально, разумеется. Вы даже не заметите. Кейн смотрел на неё с огромной благодарностью и всё той же лёгкой, глуповатой растерянностью. — Вы бы это сделали? Это же столько хлопот, бумажной волокиты… — Для вас, дорогой Кейн? Это никакие не хлопоты! — воскликнула Ивинесса с подлинным жаром. — Считайте это… жестом доброй воли. Благодарностью за ту самую книгу, что вы мне когда-то посоветовали. Она ведь тоже… в своё время помогла мне встать на ноги. В прямом и переносном смысле. Она грациозно поднялась с кресла, её силуэт вырисовывался на фоне огня камина. — Я пойду, подготовлю врачей. Объясню им все нюансы. А вы… посидите с ней. Ваше присутствие, я вижу, действует на неё успокаивающе, это очевидно. Для неё вы — точка опоры в этом новом, странном мире. Она вышла из комнаты, оставив Кейна в лёгком, но глубоком ступоре. Он слышал, как за дверью её голос, моментально сменившийся с ласкового на жёсткий, безраздельно-командный, отдаёт чёткие, отточенные распоряжения врачам. А сам он думал о странных паспортах ауры, о сломанных ногах, которые нужно ломать заново, и о том, что его тихая, размеренная жизнь, кажется, окончательно и бесповоротно закончилась, сменившись каким-то сумасшедшим, но захватывающим романом. Но странным образом он был не против. Потому что теперь у него была Кей. И, как неожиданно выяснилось, друзья, настоящие друзья, готовые прийти на помощь в самый безумный час. Кейн слушал, как Ивинесса говорит о паспорте ауры, и на его лице отражалась искренняя, неподдельная растерянность. Его мозг, привыкший хранить гигабайты информации о сюжетах, авторах и исторических датах, с трудом копался в скудных архивах его собственной, на удивление тусклой биографии. «Паспорт ауры… Звучит до боли знакомо. Вроде бы что-то такое было… давным-давно… когда я только открывал магазин… Какая-то суета, бумажки…» И вдруг, как вспышка, в памяти всплыл обрывок старого, выцветшего воспоминания. Смутная, размытая картинка: маленькая, душная комнатка в муниципальной конторе, какой-то нервный техник с подёргивающимся глазом, и странный, пугающий аппарат, похожий на гибрид паяльной лампы и старомодного VR-шлема. Аппарат дымился, трещал, мигал лампочками и в итоге с громким хлопком и запахом гари отключился. Тот мужчина чуть не плакал, бормоча что-то о «нулевых показателях» и «аномалии», а потом, уже к вечеру, пришли другие люди, одетые в строгие костюмы с логотипом компании Иви, и оформили все документы быстро, тихо и без всяких аппаратов, просто задав ему несколько простых вопросов. «Ах, точно! — он даже щёлкнул пальцами, обрадовавшись, что память не подвела. — Он же сломался, тот странный агрегат! Вот поэтому у меня в памяти и не осталось никакого ощущения «сканирования». Они тогда сказали, что сделают всё «альтернативным» способом, и я подписал какие-то бумаги. Наверное, так с тех пор и живём. Ничего страшного.» Он даже отдалённо не подозревал, что этот «альтернативный способ» подразумевал создание всех документов с нуля, с чистой, абсолютно «нулевой» аурой, что было абсолютно невозможно по всем законам магии и логики, а также строго незаконно. И что все его документы, от гражданского паспорта до лицензии на торговлю книгами, были такой же безупречной, тотальной фикцией, искусно вписанной в реальность могущественной волей Ивинессы и её неограниченными связями. Когда Ивинесса вернулась в комнату в сопровождении двух врачей в белых халатах, которые несли с собой ауру спокойной компетентности, Кейн смущённо, но с облегчением улыбнулся ей, совершенно не ведая о той титанической работе по управлению реальностью, что происходила за кулисами его простой жизни. — Простите мою ужасную, дырявую память. — сказал он, смущённо потирая висок, как бы пытаясь извлечь оттуда забытую информацию. — Вы же знаете, все мои мысли, все извилины обычно заняты только книгами, каталогизацией и ценами. Совсем вылетело из головы, что у меня уже есть этот ваш, с позволения сказать, паспорт ауры. Большое спасибо, что напомнили! И что взяли все эти хлопоты на себя. Ивинесса лишь сладко, почти девически улыбнулась в ответ, сделав вид, что это пустяки. Однако врачи, стоявшие за её спиной, были белы как свежевыпавший снег. Их профессиональные, годами натренированные чувства, предназначенные для сканирования энергетических полей пациентов, буквально кричали от немого ужаса. Аура, исходящая от этого, казалось бы, самого заурядного человека в поношенном кардигане, была для них как физический, сокрушительный удар по психике. Они чувствовали себя не просто муравьями у подножия горы, а микроскопическими бактериями на поверхности непостижимой, живой планеты, чьё дыхание они ощущали каждой клеткой своего существа. ~Госпожа, умоляем, мы не можем здесь находиться! ~ — мысленно, срываясь на психический вопль, обращался к Ивинессе старший из врачей через корпоративный канал связи, доступный только посвящённым сотрудникам её империи. ~Его присутствие… его энергетический фон… он раздавит наше сознание! Мы не сможем работать, дрожь в руках не позволит сделать даже укол! Это выше наших сил! ~ ~Заткнись и делай свою работу, ~ — мысленно, ледяным, не терпящим возражений тоном, парировала Ивинесса, даже не поворачивая головы. ~Если вы сейчас развернётесь и уйдёте, он подумает, что что-то не так. Расстроится. А я не потерплю, чтобы он расстраивался. Считайте это экзаменом. Стресс-тестом высшего уровня на вашу профессиональную подготовку и выдержку. Соберитесь. ~ Врачи покорно, с почти незаметным тремор в коленях, кивнули, сжимая и разжимая пальцы, чтобы скрыть дрожь. Они были профессионалами, воспитанными в строжайшей дисциплине корпорации фон Кровавый Клык. В этот самый момент из-за двери кухни вышла Юико. Она несла на руках Кей, которая, как и прежде, уткнулась лицом в её спасительную, пышную грудь, используя её как идеальный буфер против страшного и незнакомого мира. Вид был одновременно сюрреалистично комичный и глубоко трогательный: статная, невозмутимая горничная в безупречной форме и прилипший к ней дикий ребёнок-кошка. — Предлагаю положить её вот сюда, на эту кушетку. — Кейн указал на старую, потертую, но очень удобную кушетку в дальнем углу магазина, которую он обычно использовал для чтения или, когда приходилось подолгу выслушивать особо словоохотливых или одиноких клиентов. Юико молча кивнула и, не выпуская девочку, улеглась на кушетку сама, устроив Кей у себя на груди, словно кенгурёнка в сумке. Врачи, стараясь дышать ровно и не смотреть прямо на Кейна, чьё присутствие ощущалось как давление на барабанные перепонки, приблизились. Один из них быстрым, филигранно точным движением, несмотря на тремор, сделал Кей пару микроинъекций быстродействующего обезболивающего и лёгкого седативного в неповреждённую ногу. Кей лишь глухо заурчала-зашипела куда-то в ткани униформы Юико, но не стала активно сопротивляться, доверяя своему «живому щиту». Действие препарата подействовало почти мгновенно — её маленькое тело обмякло, погружаясь в искусственный сон. Врачи работали с потрясающей скоростью, слаженностью и аккуратностью, движимые желанием поскорее закончить и удалиться. За несколько минут, которые показались им вечностью, они под контролем портативного рентгена аккуратно, с хирургической точностью, повторно сломали неправильно сросшуюся кость и наложили лёгкий, но невероятно прочный полимерный фиксатор. Он был матово-белого цвета и издавал едва заметное голубое свечение — признак встроенной магической поддержки. — С ним можно мыться, он водонепроницаем. — тихо, почти шёпотом, объяснил один из врачей, обращаясь больше к Юико, как к более стабильному получателю информации, чем к Кейну. — Он не натирает кожу и выдержит любую, даже самую активную деятельность ребёнка. Через несколько недель, при таком уровне регенерации, кость срастётся идеально ровно. Закончив, они, не скрывая облегчения, бросились к выходу с такой скоростью, будто за ними гнался сам дьявол. Ивинесса проводила их взглядом, полным безмолвного, но чёткого предупреждения о неразглашении, и мягко закрыла за ними дверь. Затем она повернулась к спящей Кей, и её пальцы заработали с магической, отточенной скоростью фокусника. В её элегантной сумке, казалось, помещался целый детский гардероб. В мгновение ока, с ловкостью, приобретённой за столетия, она переодела сонную и расслабленную девочку. На Кей появилось чистейшее хлопковое нижнее бельё, мягкая рубашка из нежного батиста, удобные льняные шортики, короткая плюшевая юбочка с рисунком бабочек, полосатые носочки и лёгкие ботиночки на липучках. Всё было подобрано с безупречным вкусом, в спокойных, пастельных тонах, и не сковывало движений. Кей, придя в себя от лёгкого наркоза, лишь недоумённо моргала своими огромными зелёными глазами, разглядывая новую, незнакомую одежду, а потом перевела растерянный взгляд на Кейна, словно спрашивая: «Это твоих рук дело? Что это на мне?» Дверь снова открылась, пропуская двоих мужчин в строгих, но нарочито неброских костюмах. Кейн узнал их — это были те самые тихие, невероятно эффективные люди, которые пять лет назад так же быстро и незаметно оформили все его документы на магазин. — О, здравствуйте! — приветствовал он их с лёгкой, дружелюбной улыбкой. — Снова работаем? Какие встречи! Мужчины молча, почти синхронно кивнули. Их лица были масками абсолютного, ледяного профессионализма, но в глубине глаз читалось то же самое, что было у врачей — благоговейный, животный ужас, приправленный железной силой воли и самодисциплиной. Они быстро, без единого лишнего движения, установили портативный биометрический сканер — небольшой серебристый шар на тонком штативе — и подготовили камеру для документальной фотографии. Кей, увидев новых незнакомцев и незнакомое блестящее оборудование, мгновенно насторожилась. Её спина выгнулась, она зашипела и вжалась в Юико, пытаясь спрятаться. — Тш-ш-ш, ничего страшного, малышка. — ласково, как и в первый раз, сказал Кейн, мягко подходя к ней. — Это просто фотографируют. Для твоих новых бумажек. Вот смотри, это не больно. — Он осторожно взял её маленькую, с острыми коготками руку в свою большую, тёплую ладонь. И произошло то, что все в комнате, кроме него самого, сочли бы чудом. Шипение моментально прекратилось, сменившись тихим, удивлённым вздохом. Кей посмотрела на свою руку, лежащую в его руке, потом подняла глаза на его доброе, спокойное лицо, и всё её напряжение ушло, растаяло, как утренний туман. Она доверчиво прижалась к нему боком, позволяя мужчинам в костюмах делать свою работу, её взгляд уже выражал не страх, а любопытство. Все в комнате замерли, наблюдая за этой сценой. Даже обычно невозмутимая Юико едва заметно приподняла бровь. Ивинесса прикусила губу, чтобы не издавать восторженных звуков. Это было необъяснимо с точки зрения любой магии или психологии. Дикая, полуживотная девочка, которая всего час назад боялась собственной тени и шипела на любой шорох, абсолютно успокоилась, нашла точку опоры от одного его простого, человеческого прикосновения. Фотография была сделана за секунду. Сканер гудел, считывая параметры… и не находил ничего определённого. Аура Кей была такой же чистой, «нулевой» и неопределённой, как у новорождённого младенца, но с лёгким, неуловимым «кошачьим» оттенком, едва уловимой вибрацией дикой природы. Мужчины так же быстро и молниеносно собрали оборудование, молча, почтительно поклонились и ретировались, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и дорогого одеколона. В магазине вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Кейн по-прежнему держал Кей за руку, а та смотрела на него с безграничным, животным доверием в своих бездонных зелёных глазах. — Ну вот и всё. — тихо, почти про себя, сказал Кейн. — Теперь ты почти как все цивилизованные люди. Осталось только научиться говорить по-человечески и не шипеть на покупателей. А это, я уверен, мы скоро освоим. Он и не подозревал, что только что стал официальным, по всем бумагам, опекуном самого загадочного существа в трёх королевствах, и что его простая, искренняя человеческая доброта и спокойствие оказались самым мощным и непостижимым заклинанием из всех, что когда-либо знал этот мир. Врачи, едва добравшись до относительной безопасности своего бронированного фургона, сидели на мягких сиденьях, молча уставившись в одну точку и отходя от шока. Их руки всё ещё дрожали. Через несколько минут старший из них, всё ещё смертельно бледный, набрался смелости и через шифрованный, закрытый канал экстренной связи, доступный только высшему медицинскому персоналу корпорации Ивинессы, вышел на неё. Его мысленный голос дрожал, как лист на ветру. ~Госпожа, предварительный анализ биоматериала, полученного при санации раны и заборе проб… результаты ещё сырые, лаборатория обрабатывает данные, но…~ — он сделал паузу, собираясь с духом. ~Биоматрица субъекта… она не соответствует ни человеческой, ни кошачьей, ни одной из известных нам видовых матриц. Структура ДНК содержит признаки искусственной, намеренной сборки на клеточном уровне. Высокая, почти стопроцентная доля вероятности… субъект «Кей» является гомункулом. Сбежавший из какой ни будь лаборатории. ~ В уютной тишине книжного магазина, где пахло старыми фолиантами и воском, Ивинесса, сидевшая в кресле напротив Кейна и с умилением наблюдавшая, как Кей с кошачьей грацией пытается поймать лапкой солнечный зайчик, проскользивший через окно, вдруг чуть не подавилась собственным дыханием. Её взгляд стал остекленевшим на секунду, утратив привычную томность, в то время как её разум обрабатывал шокирующую информацию. ~Вы абсолютно уверены в своих выводах? ~ — мысленно, сохраняя на лице безмятежную, слегка умилённую улыбку, спросила она, обращаясь к врачу. ~Насколько это возможно без полного, углублённого лабораторного исследования в стерильных условиях. Но признаки… указывают на неестественное, искусственное происхождение. Создание гомункулов строжайше запрещено во всех трёх королевствах ещё со времён Алхимических Войн. Это карается вечным изгнанием или сожжением. ~ ~Немедленно уничтожьте все данные, все образцы, все биоматериалы. Сотрите записи. Забудьте, что видели это. Это был не гомункул. Это… ребёнок, рождённый под странной звездой. Проклятый с рождения. Или, возможно, благословлённый древним духом. Неважно. Суть в том, что вы ничего не видели, ничего не знаете. ~ — её мысленный приказ прозвучал как удар отточенной стали, не терпящим ни малейшего возражения или обсуждения. ~Так точно, госпожа. Всё будет исполнено. ~ — связь оборвалась, оставив после себя лёгкий звон в ушах. Ивинесса глубоко вздохнула, будто сбросив с плеч тяжёлый груз, и обернулась к Кейну, который с тревогой следил за внезапной переменой в её выражении лица. — Что-то не так? — спросил он, его брови сдвинулись от беспокойства. — Врачи что-то сказали? С Кей всё в порядке? — О, нет-нет, абсолютно ничего критичного! — она махнула рукой с такой лёгкостью, как будто отмахивалась от надоедливой, но безобидной мухи. — Просто отчитались о завершении процедуры. Всё в идеальном порядке. Просто… её природа, как мы и предполагали, не совсем обычна. Скорее всего, бедняжка была подвергнута какому-то древнему проклятию или, кто знает, может быть, благословлена с самого рождения каким-то забытым божеством. Отсюда и её… уникальные черты и повадки. Но! — она поспешно, почти торопливо добавила, видя, как лицо Кейна омрачается тенью тревоги. — …и это самое главное! Скорее всего, её можно будет научить говорить, читать, вести себя почти как совершенно обычного ребёнка. Она ведь уже начинает понимать обращённую к ней речь, верно? Смотрит на тебя, когда ты говоришь, реагирует на интонацию. Кейн посмотрел на Кей, которая, оставив солнечного зайчика, теперь с хищным интересом увлечённо играла с развязавшимся шнурком на его поношенном ботинке. Он выдохнул с заметным, искренним облегчением. Идея «проклятия» или «благословения» казалась ему куда более приемлемой, поэтичной и романтичной, чем холодные, безликие медицинские термины вроде «генетическая аномалия» или «патология». Это была история, в которую можно было поверить, история из старинной книги. — Слава богу. Я уже начал бояться самого худшего. — он искренне, широко улыбнулся, и в его глазах засветилась настоящая благодарность. — Я не знаю, как отблагодарить вас за всё это, Иви. Вы настоящий ангел-хранитель. Вы спасли нас обоих. Ивинесса засмущалась, что было для неё, старой, циничной вампирши, крайне нехарактерно и даже трогательно. Она отвела взгляд, делая вид, что рассматривает корешки книг на ближайшей полке, её пальцы нервно теребили складки её дорогого платья. — Пустяки, дорогой мой! Совершенные пустяки! Для друзей — нет ничего невозможного! — она замялась, и на её обычно бледных, как мрамор, щеках выступил лёгкий, почти девичий, несвойственный вампиру румянец. Её пальцы нервно переплелись на коленях. — Хотя… если уж ты настаиваешь на благодарности… могу ли я… попросить у тебя о том же, о чём просила в нашу самую первую встречу? Помнишь? Кейн замер. Память услужливо подсказала ему тот далёкий вечер. Полуразрушенная лавка. Ивинесса, истекающая кровью, полуживая на его глиняном полу, с ножом в спине. Его растерянные попытки помочь. И её слабый, прерывистый, хриплый шёпот, который он едва разобрал: «Кровь… мне нужна всего капля твоей крови… чтобы выжить… чтобы хватило сил добраться до своих…» Тогда он, не раздумывая ни секунды, согласился. Это казалось единственным правильным, человеческим поступком. И сейчас, глядя в её полные надежды, смущения и какой-то детской мольбы глаза, он не видел в этой просьбе ничего странного, пугающего или сверхъестественного. Для него это было логичным продолжением помощи, простым актом доброй воли между друзьями. Он чуть покраснел, чувствуя себя немного неловко от такого прямого взгляда, но кивнул с той же простодушной, искренней прямотой, что и тогда. — Конечно, Иви. Бери. Не вставая с своего старого кресла, он расстегнул верхние пуговицы своей простой, поношенной хлопковой рубашки и мягко отодвинул ворот в сторону, обнажив шею и ключицу. Жест был абсолютно естественным, лишённым кокетства или страха, полным чистого, наивного доверия. Для Ивинессы это зрелище было сродни явлению самого могущественного божества. Её глаза загорелись таким немым, благоговейным восторгом, будто перед ней распахнулись врата в её личный рай. Его кровь… для неё это и был самый настоящий божественный нектар, источник не только силы и жизни, но и чего-то неизмеримо большего, чего-то, что она не могла объяснить словами. Она медленно, почти на цыпочках, с грацией большой кошки, подошла к нему, словно боясь спугнуть это хрупкое, священное мгновение. — Спасибо тебе… — прошептала она, и её голос дрожал от переполнявшего её благоговения и волнения. — Я никогда этого не забуду. Она аккуратно, с нежностью, которой обычно удостаивались лишь самые дорогие и древние реликвии в её коллекции, прикоснулась прохладными губами к его тёплой шее. Её клыки, обычно скрытые гладкой тканью десны, удлинились, став острыми и тонкими, как иглы, и с хирургической точностью коснулись кожи. Послышался едва слышный, мягкий щелчок, и они вошли в плоть. Кейн сидел совершенно неподвижно. Он ожидал боли, укола, жжения, чего угодно. Но не почувствовал ровным счётом ничего, кроме лёгкого, почти призрачного давления в месте укуса. Затем возникло странное, распространяющееся по телу тёплое ощущение, будто через это место из него мягко вытекала не кровь, а какая-то накопившаяся за долгие годы глубокая, фундаментальная усталость, груз прожитых лет. Он даже невольно расслабился, откинувшись на спинку кресла, и продолжил наблюдать за тем, как Кей с серьёзным видом пытается засунуть себе в рот весь его шнурок. Прошла минута, наполненная лишь тиканьем часов и довольным мурлыканьем Кей. Ивинесса сама, без какого-либо побуждения с его стороны, отпрянула от него. Её глаза были закрыты, а на лице застыла гримаса чистого, безудержного, почти болезненного экстаза. Она дышала глубоко и прерывисто, её грудь высоко поднималась. — Ох… — было всё, что она смогла выдохнуть, и в этом звуке был заключён весь восторг вселенной. И затем, на глазах у изумлённого Кейна, стало происходить нечто невероятное. Её тело, и так близкое к идеалу, начало мягко меняться, трансформироваться. Её грудь, всегда бывшая предметом её законной гордости, начала плавно увеличиваться в размерах, становясь более пышной, округлой и соблазнительной. Бёдра стали чуть шире, талия — чуть уже, а весь её силуэт приобрёл ещё более отточенные, аппетитные, песочные формы. Она не превратилась в гигантскую куклу, но её и без того выдающиеся пропорции заметно усилились, приблизившись к тому эталону, которым обладала Юико, хотя до поистине «монументальных» форм её служанки ещё не дотягивала. Она открыла глаза, сияющие как звёзды, посмотрела на себя, на свои изменившиеся руки, и тихо ахнула, прикрыв рот изящной ладонью. Потом её взгляд устремился на Кейна, полный такого безграничного обожания, преданности и благодарности, что тому стало искренне неловко и он покраснел ещё сильнее. — Ну как… я выгляжу? — с дрожью надежды и сомнения в голосе спросила она. — Э… прекрасно! — искренне, немного смущённо выпалил Кейн, отводя взгляд к камину. — Вы всегда выглядели прекрасно! А сейчас… ну, просто очень… ярко! Юико, наблюдающая за этой сценой с своим обычным каменным, невозмутимым видом, мысленно отметила, и её аналитический ум тут же начал работать: «Интересно. Его кровь действует не как простой источник энергии. Она не просто насыщает. Она… оптимизирует. Усиливает и совершенствует то, что уже заложено в существе, подстраиваясь под его глубинное, возможно, даже неосознанное желание. Госпожа всегда тайно, по-женски, комплексовала, что её формы хоть и прекрасны, но немного уступают моим. Теперь разрыв заметно сократился. Удивительная, не поддающаяся классификации метафизическая субстанция.» Кей, наконец, сунувшая себе в рот весь шнурок, отвлеклась от своего занятия и уставилась на преобразившуюся Ивинессу. Она перестала жевать тряпочку, её зелёные глаза расширились, и она тихо, но явно одобрительно заурчала, словно признавая новые, улучшенные формы. Ивинесса рассмеялась, её смех звенел в тишине магазина, как перезвон маленьких хрустальных колокольчиков. Она чувствовала себя не просто сытой и полной сил. Она чувствовала себя обновлённой, помолодевшей на столетие, невероятно сильной и безумно счастливой. Это был лучший подарок за всю её долгую, полную интриг и борьбы жизнь. — Спасибо, Кейн! Спасибо! — она снова бросилась обнимать его, на этот раз с такой стремительной силой, что чуть не сбила его с ног, не рассчитав своих новых, усиленных возможностей. — Это был самый лучший, самый драгоценный подарок за всю мою долгую, долгую жизнь! Я не забуду этого никогда! Кейн, всё ещё не понимая до конца мистической механики произошедшего, но видя её абсолютно искреннюю, детскую радость, просто растерянно улыбался и похлопывал её по спине, с некоторым удивлением чувствуя, как ткань его простой рубашки стала внезапно тесновата в области плеч из-за возросшей мощи её объятий. Его жизнь, и без того далёкая от обыденности, определённо стала ещё страннее и непредсказуемее. Но, странное дело, он не мог сказать, что это ему не нравилось. В этой суматохе было что-то живое, настоящее. Наконец гости удалились, оставив после себя лишь лёгкий, стойкий аромат дорогих духов, пустую чашку от чая и чувство невероятного, гнетущей тяжести свалившегося с плеч облегчения. В магазине снова воцарилась знакомая, глубокая тишина, нарушаемая лишь уютным потрескиванием дров в камине и размеренным, спокойным дыханием Кей, которая, наевшись досыта и утомлённая бурей впечатлений, уснула прямо на полу, свернувшись калачиком на своей новой, синей футболке с драконом. Кейн сидел в своём потрёпанном кресле и смотрел на неё. Теперь, когда сиюминутный кризис миновал и самые urgent проблемы были решены, его практичный, методичный ум принялся обдумывать следующую, не менее грандиозную задачу: как научить её говорить. Мысли текли медленно, как расплавленный воск. «С классической азбуки, наверное? — решил он, глядя на полки с книгами. — Как и всех обычных детей. Только… она не совсем ребёнок. И уж точно не совсем человек. Её сознание… оно другое. Но пытаться стоит. Надо же с чего-то начинать.» На следующее утро, после сытного завтрака, состоявшего из омлета и молока (Кей уже уверенно пользовалась ложкой, подражая ему), он усадил её к себе на колени перед низким деревянным столиком и торжественно, с лёгким трепетом, раскрыл перед ней большую, яркую детскую азбуку с крупными, цветными буквами и рисунками животных. — Смотри, Кей, вот это — буква «А». А это — «Аист». А это — буква «Б». «Б» — как «Барабан». — он медленно, чётко водил своим пальцем по странице, стараясь зафиксировать её внимание. Кей смотрела на красочные страницы с нескрываемым, животным недоумением. Для её сознания, настроенного на мир мгновенных запахов, интонаций, языка тела и инстинктов, эти странные, геометрические чёрные закорючки на белом фоне не значили ровным счётом ничего. Это было похоже на попытку объяснить слепому от рождения понятие цвета или глухому — гармонию музыки. Её взгляд быстро потерял фокус, она заскучала, начала ёрзать на его коленях и потянулась к своей собственной ноге, желая пожевать шнурок. «Она не понимает самой сути. — с грустью констатировал про себя Кейн, и его сердце сжалось от жалости. — Для неё это просто абстрактные, бессмысленные узоры. Что же мне делать? Как до неё достучаться?» И в этот самый момент, пока его разум был занят поиском решения, произошло нечто, невидимое и неслышимое для него, но ошеломляющее для самого сознания Кей. Её разум, упёршийся в непроницаемую стену непонимания, вдруг ощутил… присутствие. Тёплые, безгранично мягкие, терпеливые и безмерно мудрые «руки», сотканные из чистого, золотистого света, мягко проникли в самые глубины её ума. Это не было вторжением или насилием. Это было похоже на то, как мать нежно берёт руку ребёнка, чтобы помочь ему вывести на бумаге первые неуверенные буквы. Свет начал мягко, неспешно, с бесконечным терпением выстраивать прочные, ясные связи между странными чёрными значками на бумаге и теми звуками, что издавал Кейн. Для Кей это было подобно внезапному озарению, вспышке света в кромешной тьме. Буква «А» перестала быть просто закорючкой. Она стала звуком. Концепцией. Основой, на которой держался мир человеческой речи. Она посмотрела на букву, потом на губы Кейна, и её собственные, детские губы дрогнули, неуверенно пытаясь повторить форму его рта, мышечную память, которую ей мягко подсказывали невидимые «руки». — А-а-а… — выдохнула она, и это был уже не кошачий звук, не шипение, а осмысленный, пусть и гортанный, первый гласный, рождённый её собственным голосом. Кейн аж подпрыгнул на месте от неожиданности, едва не опрокинув столик с азбукой. — Да! Да, Кей! «А»! Молодец! Умничка! — его восторг, его сияющие глаза и широкая улыбка стали для неё самой лучшей, самой желанной наградой. Процесс был запущен. На следующий день она уже уверенно, пусть и с трудом, выговаривала несколько гласных и пару согласных. Потом Кейн, ободрённый успехом, перешёл от азбуки к простейшему иллюстрированному словарю. И снова, когда её собственных, пусть и феноменальных, сил не хватало, в её сознании появлялись те же самые «руки из света». Теперь они действовали сложнее. Они превращались в яркие, объёмные образы. Над картинкой сочного красного яблока в книге возникало светящееся, объёмное слово «ЯБЛОКО», и её ум схватывал мгновенную, неразрывную связь между изображением, словом и вкусом. Над изображением пушистой кошки — слово «КОШКА», и она радостно тыкала в него пальцем, громко мурлыча от удовольствия, что нашла в книге «своих». Ей понадобилась всего одна неделя. Одна неделя, за которую обычный ребёнок проходит месячный, если не годичный путь развития речи. Она не просто механически запоминала слова. Она интуитивно начала понимать основы грамматики, строить простые, но абсолютно осмысленные фразы из двух-трёх слов. Её сознание, долго дремавшее, было как сухая, ненасытная губка, жадно впитывающая живительную воду знаний, которую ей так терпеливо и щедро подносили невидимые «руки» - проводники и её терпеливый, любящий учитель Кейн. Именно в такой момент прогресса и вернулись с очередным визитом Ивинесса с Юико. Они вошли в магазин, и их встретила не шипящая дикарка, не пугливый зверёк, а улыбающаяся, сияющая девочка в аккуратном платьице, которая радостно, громко и чётко прокричала: — Здравствуйте, тётя Иви! Здравствуйте, тётя Юико! Ивинесса замерла на пороге, как вкопанная. Её глаза, всегда такие хищные и насмешливые, вдруг наполнились слезами искреннего, неподдельного умиления. Она присела перед девочкой, не в силах сдержать переполнявших её эмоций. — Боже мой… Кей… милая… ты говоришь! Ты действительно говоришь! — её голос дрожал. — Это же просто чудесно! Невероятно! Кей довольно улыбнулась, гордая своим достижением, и сделала реверанс, как её учил Кейн. Потом её пронзительный, зелёный взгляд упал на Юико, а точнее, на её знаменитую, пышную грудь, скрытую под строгой униформой. В памяти девочки всплыли смутные, тёплые образы из её недавней «кошачьей» жизни — источник молока, тепла, защиты и абсолютной безопасности. Она подбежала к невозмутимой горничной и, глядя на неё снизу вверх большими, умоляющими глазами, заявила с полной уверенностью: — Хочу на титечки! В воздухе магазина повисла оглушительная, напряжённая тишина. Ивинесса сначала покраснела, а затем фыркнула, зажав рот изящной ладонью, чтобы не разразиться громким смехом. Юико сохраняла олимпийское спокойствие, лишь одна её идеально очерченная бровь чуть заметно приподнялась, выражая безмолвное удивление. Кейн же всплеснул руками, его лицо залилось густой краской стыда. — Кей! Нет! Так нельзя говорить! Я же не учил тебя такому! — он бросился к ней, пытаясь как-то объяснить и оправдаться перед гостями. — Она, наверное, всё спутала! Она недавно спрашивала, откуда берётся молоко! Я объяснял про коров, про фермы… и она, видимо, решила, что у Юико… что это такое же вымя… простите великодушно за такие слова! Его попытки оправдаться были такими искренними, наивными и комичными, что Ивинесса не выдержала и рассмеялась, её звонкий смех эхом разнёсся по магазину. Юико же, не проронив ни слова, с привычной эффективностью просто подхватила Кей на руки и устроила её на своём привычном, проверенном месте — прижав к своей мощной, надёжной груди. Кей довольно устроилась, уткнувшись носом в ткань, и заурчала, как довольный моторчик. — Ничего страшного, господин Кейн. — наконец произнесла Юико своим ровным, бесстрастным голосом. — Терминологию можно со временем подкорректировать. Главное — наличие познавательного интереса и правильная ассоциативная связь. Пока Кей наслаждалась «титечками», Ивинесса, всё ещё улыбаясь, вынула из своей элегантной сумки аккуратную кожаную папку с золотым тиснением и протянула её Кейну. — Вот. Всё готово. Как и обещала. — Ивинесса протянула ему папку. Её пальцы на мгновение задержались на коже, передавая не только документы, но и всю значимость момента. — Свидетельство о рождении, паспорт ауры, медицинская карта, всё остальное. Всё чисто, всё легально, любые проверки выдержит. Она сделала небольшую, почти робкую паузу, тщательно подбирая слова. — Я… позволила себе указать в графе «опекун»… тебя. Если ты, конечно, не против. Это лишь формальность, но… ты ведь так о ней заботишься. По факту ты уже им стал. Кейн взял папку. Кожаный переплёт был прохладным и гладким под его пальцами. Он медленно открыл её и увидел аккуратно разложенные документы с гербовыми печатями. Его взгляд скользнул по спящей на могучей груди Юико Кей, по её абсолютно безмятежному, доверчивому лицу, обрамлённому белыми волосами. Потом он вернулся к документам, к официальным бланкам, где чёрным по белому было выведено его имя, стоявшее рядом с её новым, официальным именем — Кей, приёмная дочь Кейна. Он почувствовал, как в его груди что-то ёкнуло — тёплое, щемящее и невероятно объёмное чувство, которого он никогда раньше не испытывал. Это была смесь страха, ответственности и какой-то первобытной, отцовской нежности. — Я не против. — тихо, почти шёпотом сказал он, и его голос дрогнул, предательски выдавая всю бурю эмоций. — Я… я даже рад. Большое, огромное спасибо вам, Иви. За всё. За сегодня, за ту ночь, за… за доверие. В его обычной, размеренной, предсказуемой жизни, состоявшей из пыльных книг и тихих вечеров у камина, появилась новая, огромная, пугающая и одновременно прекрасная реальность — ответственность за другое существо. Но, глядя на свою новообретённую, спящую дочь, он понимал с кристальной ясностью, что ни на что в этом мире не променяет это новое, всепоглощающее чувство. Он был больше не просто владельцем маленького книжного магазинчика на окраине. Он был отцом. И это была самая странная, самая загадочная и, без сомнения, самая лучшая книга, что когда-либо попадала ему в руки. Книга, которую предстояло читать всю оставшуюся жизнь. Для Кей наступила настоящая золотая пора познания. После головокружительного прорыва с речью её жаждущий, ненасытный ум ухватился за учебники и детские книги, которые Кейн с любовью и тщанием подбирал для неё с самых верхних полок. Она не просто читала — она погружалась в них с той же одержимостью и полной самоотдачей, что и другие, особые «покупатели» его магазина, впитывая не просто сухую информацию, но и ту самую тонкую, незримую «магию», что была заключена между строк настоящих, прочувствованных текстов. Сидя прямо на прохладном полу среди стопок разложенных книг, поджав под себя ноги, она могла часами водить пальцем по строчкам, шепча заклинания-слова и заливаясь счастливым, серебристым смехом, когда у неё получалось сложить их в длинное, осмысленное предложение. Кейн часто останавливался по своим делам и смотрел на неё с безграничной нежностью и тихой, отеческой гордостью, разливавшейся теплом по всему его существу. «Какое упорство! Какая жажда знаний! Просто умничка. Наверстывает упущенное за всё то время, что провела в диком состоянии. Настоящий боевой дух.» Он не видел, как страницы учебников под её пальцами иногда едва заметно светятся золотистым светом, а цифры в задачках по арифметике и буквы в грамматических упражнениях сами собой мягко складываются в правильные ответы, подгоняемые и направляемые теми самыми невидимыми «руками из света». Для него все её феноменальные успехи были закономерным следствием невероятного усердия и природной одарённости. Но в его собственном, отцовском сердце, наряду с радостью, поселилась другая, тёмная и навязчивая забота. Он ловил себя на том, что всё чаще и чаще поглядывает на входную дверь, прислушиваясь к каждому шороху на улице, в ожидании знакомого, мелодичного звонка колокольчика. «Леонардо… старый друг… куда же ты пропал? Очень уж давно его не было. Недели, если не месяц. Он всегда таким пунктуальным был, каждую среду за новой книгой. Неужели… неужели его старый друг и самый верный покупатель наконец упокоился? В одиночестве, в своей тёмной мастерской, среди склянок и реторт, и никто даже не узнал, не обнаружил…» Мысль о том, что весёлый, чудаковатый, вечно что-то бормочущий старик мог тихо угаснуть в полном забвении, заставляла его сердце сжиматься от холодной, липкой тоски. Он не мог больше терпеть эту неизвестность. Решение созрело само собой, проросши из семени тревоги. Пользуясь тем, что Кей, утомлённая интенсивной учебой, крепко спала в своей новой кроватке, а Ивинесса, оставшаяся ночевать «на всякий случай, для помощи», дремала на диване, закутавшись в шёлковое одеяло, он на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, вышел из дома. В кармане его старого кардиана лежал заломленный читательский билет, на обороте которого дрожащей, старческой рукой Леонардо когда-то написал свой адрес. Он шёл по незнакомым, тёмным переулкам спального района, пока не вышел к скромному, но ухоженному трёхэтажному дому из тёмного кирпича, скрытому в самой глубине старого, забытого временем квартала. На массивной дубовой двери, покрытой патиной времени, красовался старомодный, тяжелый дверной молоток в виде ухмыляющегося черепа. Кейн, слегка содрогнувшись от мрачного символа, всё же поднял его и трижды, негромко постучал. Из-за двери немедленно послышались быстрые, нервные, семенящие шаги, и раздался глухой, раздражённый, испуганный голос, которого Кейн никогда не слышал от своего обычно меланхоличного и неторопливого друга: — Кто там?! В такое время! — Привет, Леонард, это я, Кейн. — крикнул он в щель между дверью и косяком. — Из книжного. Пришёл тебя проведать. Тебя очень давно не было, и я… я очень сильно забеспокоился о тебе. За дверью наступила мёртвая, гробовая тишина, а потом послышалось яростное, паническое шуршание, скрежет металла по камню, звон падающих стеклянных предметов и приглушённое, отчаянное ругательство на древнем, мёртвом языке. — О, господин Кейн! Прошу прощения! Одну минуту, всего одну минуту подождите, умоляю! У меня тут… небольшой беспорядок! Неприбранно! — голос Леонардо теперь звучал испуганно, взволнованно и торопливо до крайности. По ту сторону двери царил самый настоящий хаос. Леонардо в исступлении метался по своей просторной, но загромождённой лаборатории, сгребая в потайные, замаскированные под стены отсеки свитки с запретными ритуалами, замысловатые костяные инструменты, реторты с дымящимися разноцветными жидкостями, запирая на магические замки клетки с немыслимыми, шестиглазыми созданиями. Он смахнул со стола небольшой, но явно использованный по назначению алтарь, залитый тёмной, почти чёрной свежей кровью, и засунул его в невидимый карман пространства. Он не мог, не имел права допустить, чтобы Господин увидел ЭТО. Увидел, кем он был на самом деле. Убедившись, что все самые очевидные намёки на его истинные, чернокнижные опыты спрятаны с маниакальной тщательностью, он судорожно, с облегчением выдохнул, провёл рукой по лицу, пытаясь придать ему спокойное выражение, и распахнул тяжёлую дверь. На пороге, освещённый тусклым светом уличного фонаря, стоял Кейн. И его удивлённый, полный беспокойства взгляд упал не на бледное, испуганное лицо Леонардо, а на его торс. Старик стоял в простых, заляпанных чем-то тёмным штанах, и его верхняя часть тела была полностью обнажена. И на его груди, словно живое тату, лежала сложная, многослойная тень от огромных, сложенных за спиной крыльев, которых физически не было видно, но чьё присутствие ощущалось кожей. — О, господи… Леонард, откуда такое тело? — искренне изумился Кейн, застыв на пороге. Его глаза, привыкшие видеть перед собой согбенного старца, широко раскрылись от изумления. — Для старика уж больно… спортивное. Прямо-таки атлетическое. Леонардо, заворожённый собственным открытием, услышал голос друга лишь со второй попытки. Он медленно повернул голову и тут же посмотрел на себя — на свои руки, на грудь, на упругие мышцы живота. Волна леденящего ужаса накатила на него, когда он понял, что забыл накинуть рубашку. Его мозг, ещё секунду назад лихорадочно анализировавший результаты трансмутации, теперь застыл в панике. Тот халат, что он сбросил с себя, валялся на полу в углу лаборатории, весь в засохшей, почти чёрной крови и прочих нелицеприятных следах недавних экспериментов. Его тело, ещё недавно дряхлое и иссохшее, будто бы высушенное временем и тяжким трудом, теперь было подтянутым, с чёткими, рельефными мышцами, проступающими под мертвенно-бледной, почти фарфоровой кожей. Это был прямой и наглядный результат действия «препарата», того зелья, что он смог создать, используя вытяжки из душ, пойманных Книгой, и жертвенные энергии, добытые в ту ночь. Мозг алхимика, преодолев первоначальный шок, заработал на пределе, выстраивая логические цепочки, оправдания, легенды. Каждая секунда молчания была на вес золота, и каждая должна была быть использована для создания непроницаемой маски. — Ох, это… — он засмущался, с искушённой наигранностью стараясь прикрыть грудь костлявой, но теперь сильной рукой. — Я, понимаешь ли, смог наконец-то разработать один препарат. Местного действия. Который помогает восстановить силу в мускулах, вернуть тонус. Но, умоляю, не пойми превратно — это не омолаживающее зелье, нет! Где уж нам, старикам. Скорее, как… мощный стимулятор. Тонизирующее, понимаете ли? Для суставов и спины. Старая спина совсем замучила. Он солгал, не моргнув глазом, вложив в скрипучий голос ноты старческого ворчания и учёной гордости. На самом деле, благодаря «Мёртвым душам» и той очищающей, кровавой прогулке по трущобам, он смог стабилизировать аморфную формулу эликсира, использующую как катализатор кровь и эфирную сущность жертв. Это тело было не просто здоровым — оно было идеальным сосудом, готовым к приёму ещё большей силы. Он поспешно, почти судорожно, накинул висевший рядом на вешалке чистый, но до нитки поношенный домашний халат, затянул пояс и жестом, в котором странным образом сочетались прежняя старческая неуклюжесть и новая, звериная грация, пригласил Кейна внутрь. — Проходите, проходите, дорогой мой друг! Каким же ветром занесло в эти края? Такой приятный сюрприз! «Как он вообще нашёл меня? — лихорадочно думал Леонардо, пока вёл гостя по узкому коридору в гостиную. Его внутренний монолог был быстрым и отрывичным. — Защитные и скрывающие заклинания вокруг дома многослойны, они способны ввести в заблуждение целый легион стражей или сбить с пути самого искушённого следопыта! Они должны были мягко, ненавязчиво отвести его сознание в сторону, заставить забыть саму мысль о дороге сюда, подсунуть ложные воспоминания о запертой двери или даже обвалившемся здании! Но он… он просто прошёл сквозь них, как сквозь утренний туман. Он даже не заметил барьеров. Не дрогнул, не замедлил шаг. В этом есть что-то… фундаментальное. Что-то, что игнорирует правила нашей реальности». Он суетливо задвигал стулья, поставил на стол медный чайник и скромное блюдечко с печеньем, руки его слегка дрожали, и он злился на себя за эту слабость, за эту нервозность, которую, как он надеялся, Кейн списал бы на возраст и радость от неожиданной встречи. Кейн, удобно и естественно устроившись в потёртом, но мягком кресле, смотрел на него с искренним, неподдельным участием. Его взгляд был чистым, лишённым всякого подозрения. — Знаешь, я всерьёз испугался. — начал он объяснять, и в его голосе звучала лёгкая укоризна, смешанная с облегчением. — Боязнь стала моей спутницей. Я думал, что мой старый и одинокий друг мог уснуть вечным сном в таком же одиночестве, и никто бы не узнал, не подал бы помощи. И эта мысль меня очень встревожила, не давала покоя. Ты всегда был таким… живым, полным огня. И твои редкие, но такие ожидаемые визиты в лавку стали частью моей рутины, маячком, что всё в этом мире стабильно. Леонардо слушал, и по его лицу, как по карте, разливалась сложная, мучительная смесь вины, животного страха разоблачения и странной, щемящей теплоты, которую он давно забыл, которую он изгнал из своей жизни как ненужную слабость. Этот простой, человеческий страх за него, это участие ранили его больнее, чем любое заклинание. — Простите меня, господи… прости, Кейн. — поправился он, опуская глаза. — Я просто засел за новые… исследования. Совсем забыл о времени, о внешнем мире. Погряз в формулах и ретортах. Я не хотел, я не смел заставлять тебя волноваться. Это непростительная беспечность с моей стороны. Старость — не оправдание. — Пустяки, главное, что ты жив, здоров и полон сил, как я вижу. — Кейн улыбнулся своей солнечной, всепрощающей улыбкой и отхлебнул чаю. Он помолчал, глядя на пламя в камине, а затем произнёс с лёгкой, счастливой неуверенностью: — И, кстати, у меня теперь не одному. Не так одиноко, как бывало. У меня… дочь. Он произнёс это слово — «дочь» — с такой беззащитной гордостью и нежностью, что Леонардо на мгновение забыл о своём страхе, о своих расчётах. Это была эмоция настолько чистая и искренняя, что она пробила брешь в его многолетней броне цинизма. — Дочь? — удивился старик, и его удивление было на этот раз совершенно настоящим. — Но как?.. — Да. Приёмная, конечно. Невероятная девочка. Совершенно невероятная. Зовут Кей. Я подобрал её на улице, совсем крошкой, беспомощной. — Кейн с удовольствием, с горящими глазами принялся рассказывать историю Кей, конечно, тщательно опуская все магические детали и делая акцент на её бытовых успехах, на том, как быстро она учится, как осваивает грамоту. Он рассказывал о её первых шагах, о том, как она впервые улыбнулась, о её любви к книгам, которые грызла в прямом смысле слова, прежде чем научилась читать. Леонардо слушал, кивая, изображая умиление, но в его голове, этом котле алхимических идей, уже рождались новые, безумные и пугающие теории. «Дочь? Подобрал? На улице? Невероятные способности к обучению? Это не случайность. Не может быть случайностью. Ничего с Ним, на таком фундаментальном уровне, не бывает случайно. Подобранный на улице ребёнок — это не жест милосердия, это знак. Это новый акт Творения. Или… новый, грандиозный по своему масштабу эксперимент. Новый элемент в уравнении. Я должен узнать больше. Я должен быть рядом. Я должен наблюдать». — Я обязательно должен с ней познакомиться! — воскликнул он с внезапной, почти искусственной искренностью, хлопнув себя по колену. — Непременно! И скоро, очень скоро снова зайду в твой магазин. Обещаю тебе, мой мальчик! Кейн сиял. Его простая миссия — убедиться, что друг жив. — была не просто выполнена, но и увенчалась неожиданным успехом. Друг не просто жив, он здоров, полон энергии и снова проявляет интерес к жизни. Он ушёл, оставив Леонардо в полном смятении, но с твёрдым, как сталь, решением вернуться в «Переплетённые Судьбы». Теперь у него была не просто тяга к источнику божественной энергии — у него была ещё одна, гораздо более веская причина быть рядом с Господином. Чтобы наблюдать. И чтобы понять, какую роль в великом, непостижимом замысле играет эта новая, юная и загадочная душа по имени Кей. Прошло пару дней. Колокольчик над дверью «Переплетённых Судьб» прозвенел с привычной мелодичностью, и на пороге, залитом мягким светом, появилась высокая, худая, несколько угловатая фигура в слегка помятом цилиндре и с тростью с набалдашником в виде совы. Леонардо д’Рейс стоял, немного нервно постукивая тростью о деревянный порог, словно ожидая, что невидимая сила перед ним захлопнется, или же проверяя прочность реальности. — Леонардо! — лицо Кейна, склонившегося над учётной книгой, озарилось самой искренней, неподдельной радостью. Он отложил перо. — Наконец-то! Я уж думал, ты снова в своих алхимических дебрях утонул и забыл про старых друзей! Он вышел из-за прилавка, и его движения были плавными и уверенными. Он обнял старика теми самыми старыми добрыми, дружескими объятиями, в которых не было ни капли напряжения или неискренности. Леонардо слегка напрягся от этой неожиданной ласки, его новое, сильное тело инстинктивно приготовилось к защите, но через мгновение он расслабился, и на его тонких, бледных губах появилась редкая, почти что искренняя улыбка. В этом прикосновении была странная успокаивающая сила. — Кейн, мой мальчик. Прости старика. — произнёс он хрипло. — Работа, знаешь ли, заела. Эти формулы… они как сети, запутывают так, что и не выбраться. Но праздничная, тёплая атмосфера была почти мгновенно нарушена. Из-за стойки, за горой фолиантов, выглянула Кей. Её большие, не по-детски выразительные глаза сузились, кошачьи зрачки превратились в тонкие щёлочки, а маленький нос сморщился, словно от запаха тухлого мяса или разложившейся плоти. Она не шипела, не рычала, но всё её хрупкое тело выражало глухую, инстинктивную, животную враждебность. Она чувствовала то, что было скрыто от обычного восприятия: от Леонардо исходила тёмная, липкая, тягучая энергия — призрачный, но отчётливый запах крови, чужой боли и сломанных, искалеченных душ, тщательно скрытый под маской учтивости и старческой благопристойности. — Кей, не бойся. — мягко, почти шёпотом сказал Кейн, заметив её мгновенную реакцию. Его голос был спокоен, как глубокое озеро. — Это наш друг. Очень старый и добрый друг. Дедушка Леонардо. Он совсем не страшный, я обещаю. Леонардо, чувствуя на себе этот пронзительный, тяжёлый взгляд, действовал мгновенно. Он, следуя неписаным, но железным законам этикета общения с неизвестными, но потенциально могущественными существами, с невероятной для его возраста и привычного облика грацией присел на одно колено. Полы его поношенного сюртука коснулись чистого пола. Он снял цилиндр и прижал его к груди в почтительном, даже несколько театральном поклоне. Его движения были отточенными, как у придворного. — Весьма польщён знакомством, юная леди. — произнёс он своим скрипучим, но теперь нарочито мягким, обволакивающим голосом. — Меня зовут Леонардо. Я старый, давний друг вашего… отца. Он много рассказывал мне о вас. Кей не ответила. Она не произнесла ни слова. Она лишь внимательно, не мигая, смотрела на него, словно пытаясь рентгеновским зрением разглядеть его настоящую сущность, увидеть то, что скрывалось за этой человеческой оболочкой. Её молчание было красноречивее любых слов. Спустя долгую минуту она просто медленно кивнула и, не сводя с него своих горящих глаз, пятясь, отошла к своим книжкам, словно отступающий хищник. Кейн, видимо, искренне довольный тем, что открытого конфликта удалось избежать, с облегчённой улыбкой повёл Леонардо к уютному креслу у камина. Вскоре они уже пили ароматный зелёный чай, в который Леонардо, по старой привычке, плеснул из походной фляжки своего «лекарства для суставов» — мутной жидкости с резким, травяным запахом. — Я очень рад, что ты здесь, старина. — сказал Кейн, делая небольшой глоток и ставя чашку на стол. Его лицо стало серьёзным. — Я как раз хотел тебе кое-что рассказать. О Кей. Всю правду. Ту, которую не расскажешь первому встречному. И он рассказал. Всё, с самого начала, без прикрас и умолчаний. Как однажды холодным вечером нашёл за мусорными баками крошечного, дрожащего котёнка, почти замерзшего. Как принёс его домой, отогрел, накормил. Как ночью произошло чудо, превращение, не поддающееся никаким законам — котёнок стал маленькой девочкой. Как он, растерявшись, испугавшись, позвонил «малютке Иви», единственным, к кому можно было обратиться. Как её странные, молчаливые врачи осмотрели ребёнка, помогли, и… что они в итоге выяснили. Он говорил о метке, о её истинной природе, о том, что она не была простым ребёнком. Он доверял Леонардо, как самому себе, выкладывая свою самую большую тайну, даже не подозревая, что каждое его слово падает на благодатную, подготовленную почву. — Они сказали, что она, скорее всего, проклятый или благословенный с рождения ребёнок. — заключил Кейн, и его взгляд, полный безграничной нежности, устремился на спящую в дальнем углу магазина дочь. Девочка устроилась на груде старых ковров, свернувшись калачиком, и её дыхание было тихим и ровным. — Отсюда и её… особенности. Превращение, кошачьи глаза, эта… интуиция. Леонардо слушал, склонив голову набок в позе внимательного старого мудреца. Его лицо было непроницаемой маской учтивого участия, идеально скрывавшей бурю, бушевавшую внутри. Но под этой маской всё его естество медленно застывало, как лёд. «"Малютка Иви". Он назвал Верховную Матрону кланов Ночи, древнюю как сама тень, "малюткой". И её приспешники… они солгали ему. Откровенно и беззастенчиво. "Проклятый ребёнок". Какая примитивная, какая удобная для ушей простодушного человека выдумка!» Его ум, отточенный десятилетиями алхимических изысканий, мгновенно проанализировал факты и выдал единственно верный вывод. «Нет. Это не проклятие и не благословение. Это гомункул. Чистейшей воды. Искусственное создание, рождённое в реторте, а не в утробе. И если сама Ивинесса скрывает это, подсовывая такую легенду, значит, она знает, чьих это рук дело. Или… Или это часть Его замысла, а она просто играет отведённую ей роль хранительницы тайны?» Его мозг лихорадочно работал, перебирая возможности, строя и руша теории, но на поверхности царило спокойствие глубочайшего озера. — Удивительная история. — выдохнул он, делая вид, что потрясён до глубины души, и даже слегка качнулся, будто от головокружения. — Поистине невероятная. И вы сказали, что обещали держать меня в курсе её успехов? Я, как старый учёный, был бы несказанно рад понаблюдать за её… развитием. Со стороны, разумеется. Как дитя природы, чудо. — Конечно, старина! — искренне обрадовался Кейн, для которого любое проявление интереса к его дочери было лучшим подарком. — Буду только рад. Она, знаешь ли, нуждается в хорошем влиянии… Кстати, о развитии… — он немного смутился. — Ты не принёс то самое лекарство для мышц, которое обещал? Я бы не напоминал, но ты сам говорил… Леонардо медленно кивнул, словно возвращаясь к бытовым заботам из мира высоких материй. Его длинные, жилистые пальцы скользнули во внутренний карман плаща и извлекли оттуда небольшой пузырёк из тёмного, почти чёрного стекла. Жидкость внутри была густой, маслянистой, и сквозь стекло слабо проступал пульсирующий багровый свет, будто в сосуде билось крошечное сердце из адского пламени. — Вот он, мой эликсир. Но, мой дорогой Кейн, будь предельно осторожен. — его голос стал низким, почти что конспиративным. — Оно невероятно… концентрированное. Всего несколько капель, не более. На кончике ножа. Иначе последствия могут быть непредсказуемыми. Сила — опасная штука. Кейн взял пузырёк с благодарностью, повертел его в руках, и багровые отсветы заплясали на его ладони. — Спасибо тебе огромное! Знаешь, я подумал… я хотел бы поделиться им с Элис. У неё, знаешь ли, тоже серьёзные проблемы… со здоровьем. Старое ранение, полученное в бою, напоминает о себе каждый день, особенно к непогоде. Услышав это имя — «Элис». — Леонардо словно окаменел. Воздух вокруг него сгустился, стал тяжёлым и колким. Его пальцы, сжимавшие набалдашник трости, сжали его с такой силой, что измождённое дерево затрещало, а костяшки побелели, проступив под бледной кожей. По его лицу, будто от удара током, пробежала судорога — мгновенная, но безошибочно читаемая вспышка чистой, немедленной, животной ненависти. «Ван Дорн. Генерал Стражей Света. Та самая, что охотилась на меня десятилетиями. Та, что разгромила мою лабораторию под видом борца с тёмными искусствами! Та, что отняла у меня столько бесценных ресурсов, артефактов, сил! И она… она тоже здесь бывает? Она тоже «покупатель» в этом священном месте? Он хочет дать МОЁ творение, зелье, созданное из самой сути тёмной алхимии, ЕЙ?» Мысль о том, чтобы убить её здесь и сейчас, промелькнула в его сознании яркой, ядовитой вспышкой. Он мысленно увидел, как его трость вонзается в её глотку, как багровый эликсир выплёскивается ей в лицо, разъедая плоть до кости. Но затем его взгляд упал на Кейна, на его доброе, ничего не подозревающее лицо, и слепая ярость уступила место холодному, безжалостному расчёту. «Нет. Не здесь. Не перед Ним. Не в Его обители. Он явно к ней расположен. Её исчезновение, её смерть огорчит Его, нарушит этот хрупкий покой. А я не могу допустить этого. Я не могу быть причиной Его печали. Но… если я встречу её где-нибудь в тёмном переулке, вдали от сюда… О, тогда мы сведём наши старые счёты». Кейн заметил резкую перемену в его лице, внезапное напряжение в плечах. — Леонардо? Что-то не так? — спросил он с лёгким, искренним недоумением. — Ты… ты знаешь её? Вы, случаем, не старые друзья? Леонардо заставил мышцы расслабиться, сделал глубокий вдох и издал короткий, сухой звук, похожий на скрежет древних надгробий. — О, да. — проскрипел он, и в его голосе зазвучала горькая, многовековая ирония, которую Кейн, по своей простоте, принял за ностальгию. — Мы очень… очень старые «друзья». Мы знакомы… о, целую вечность. У нас была общая… работа. Когда-то давно. Очень напряжённая работа. Это была правда. Но правда, вывернутая наизнанку, пропущенная через призму ненависти. Их «дружба» была войной на уничтожение. Их «общая работа» — попыткой одного поймать, а другого — избежать плахи или вечного заточения. — Вот как! Мир и впрямь тесен. — наивно улыбнулся Кейн, радуясь, что его друзья знакомы между собой. — Тогда тем более я должен ей помочь. Она многое сделала для этого города. Спасибо тебе ещё раз, старина. Я обязательно передам. Леонардо коротко кивнул, с трудом поднимаясь с кресла, изображая внезапную усталость. — Мне пора, мой мальчик. Опыты не ждут. Колбы кипят, формулы требуют внимания. И… передай юной леди, что я буду искренне рад видеть её вновь. Она… особенная. Он вышел на улицу, и стоило двери магазина с мягким звонком закрыться за его спиной, как его лицо, только что светившееся вежливой улыбкой, исказилось гримасой сдерживаемой ярости. Теперь у него в поле зрения было два ключевых объекта: новая, загадочная девочка-гомункул, чьё происхождение требовало немедленного расследования, и старый, ненавистный враг, получивший нежданное и крайне опасное покровительство. Его мир, который на мгновение показался ему размытым и неопределённым, снова обрёл свои чёткие, привычные очертания — интриги, смертельные опасности и тайны, опутавшие его словно паутина. И в центре всего этого, абсолютно безмятежный и не подозревающий ни о чём, стоял владелец маленького книжного магазина, держа в руке пузырёк с эликсиром, созданным из страданий и тёмной магии, и думал с лёгким сердцем, как сделать доброе дело для своего «старого друга». Леонардо вышел из «Переплетённых Судьб» с лицом, застывшим в маске вежливой улыбки, но внутри него бушевала буря, сравнимая с адским пламенем его же печей. Однако по мере того, как он удалялся от ауры магазина, мысли о генерале ван Дорн стали отступать на второй план, вытесненные гораздо более важной, фундаментальной и тревожной загадкой — девочкой-гомункулом. «Они солгали ему. Цинично и расчётливо. "Проклятый ребёнок". Нелепая, наивная выдумка для простаков. Но чья это работа? Кто осмелился создать гомункула, существо высшей алхимии, и… подарить его Ему? Или, что более вероятно, подбросить? Это акт преданности? Или, наоборот, угроза? Мина замедленного действия? Часть какого-то грандиозного, непонятного мне плана?» Он зашагал по мостовой, и его трость отстукивала нервный, прерывистый ритм, выдавая внутреннее напряжение. Логика, холодная и беспристрастная, подсказывала самый очевидный ответ. Единственные, кто в последнее время проявлял нездоровый, фанатичный интерес к «Богу Дарующему Бездну» и при этом обладал достаточными знаниями и ресурсами для проведения таких сложных и рискованных экспериментов, были его же творения. Отступники. Секта. Вернувшись в свою лабораторию, он с силой захлопнул массивную дубовую дверь, и щёлкнули несколько механических замков. Затем он провёл рукой по косяку, активируя сложнейшие заклятия тишины, не-вмешательства и иллюзорной защиты — теперь со стороны его дом выглядел как заброшенная развалина. Дыхание его было тяжёлым. Он подошёл к одному из стеллажей, заставленным странными приборами, и достал с полки небольшой, но идеально огранённый кристаллический шар. Внутри него клубилась и тихо стонала, бьюсь о прозрачные стенки, одна из душ, дарованных ему книгой «Мёртвые души» — бедный грешник, чья эфирная сущность теперь служила топливом для его магии. Он призвал её силу, чтобы установить тончайшую эфирную связь, проникнуть за завесу тайны. — Покажи мне их. — прошипел он, вкладывая в холодный кристалл всю силу своей воли и мысленный образ пророка с его приспешниками. — Покажи мне творцов этой куклы! В глубине шара замерцали изображения, словно отражение в мутной воде. Картина прояснилась: подземное святилище, высеченное в скале, залитое трепещущим светом факелов, бросающим длинные, пляшущие тени. Фигуры в тёмных капюшонах, склонившиеся в почтительном молчании над массивным каменным столом, похожим на алтарь. И на нём — маленькое, бледное, безжизненное тельце. Точная, до мельчайшей черточки, копия Кей. Его догадка подтвердилась с пугающей точностью. Ярость, холодная, безжалостная и целеустремлённая, заструилась по его жилам, сменив первоначальное смятение. «Они не просто поклоняются Ему из темноты. Они пытаются творить. Создать сосуд. Идеальное тело, способное вместить крупицу Его бесконечной силы. Бездушные, самонадеянные идиоты! Они не понимают, что творят! Любая их ошибка, любой малейший просчёт в формуле жизни может не только уничтожить их самих, но и привлечь Его гнев. Или, что в тысячу раз хуже, причинить Ему дискомфорт, нарушить тот хрупкий мир, который Он для себя обрёл!» Мысль о том, что эти неумелые, грубые дилетанты своими неуклюжими действиями могли как-то потревожить покой Господина, была для Леонардо невыносимой. Это была не просто угроза его личной безопасности — это было кощунство, высшая форма святотатства. Он глубоко вздохнул, собираясь с духом, с силой. Пришло время вмешаться. Не как отстранённый наблюдатель и не как снисходительный наставник, а как голос самого божества, как карающая длань. Он сжал кристаллический шар в ладонях, чувствуя, как заключённая в нём душа заходится в мучительных судорогах, и направил в кристалл всю мощь своей воли, весь ужас своей фанатичной преданности, облекая её в форму неоспоримого приказа на том самом запретном, первозданном языке, слова которого обжигали воздух. 💣✡ 💧☜☼✞✌☠❄💧📬 ✋ 👎☜💧✋☼☜ ☠⚐❄ ✡⚐🕆☼ ☞☹☜💧☟📪 👌🕆❄ ✡⚐🕆☼ ☹✋✞☜💧📪 👌🕆❄ ☠⚐❄ ✡⚐🕆☼ 💧⚐🕆☹💧📬 💣✡ 💧☜☼✞✌☠❄💧📪 ☝✋✞☜ 💣☜ ✡⚐🕆☼ ☜💧💧☜☠👍☜ ✋☠ ❄☟☜ ☜💣👌⚐👎✋💣☜☠❄ ⚐☞ ❄☟☜ 👌⚐⚐😐 ⚐☞ ✡⚐🕆☼ 👎☜💧✋☼☜💧 ✌☠👎 ☼☜✌☹✋❄✡📬 (Мои слуги. Я желаю не вашу плоть, но ваши жизни, но не ваши души. Мои слуги, отдайте мне вашу сущность в воплощении книги ваших желаний и реальности.) В подземном святилище секты, где воздух был густым от смолы факелов и запаха ладана, смешанного со страхом, воцарилась оглушительная, давящая тишина. Пророк замер с широко раскрытыми глазами, его руки дрожали. Слова, прозвучавшие в его сознании, были не просто голосом — они были вселенской истиной, врезавшейся в самое нутро. А затем тишину разорвал взрыв экстатического, нечеловеческого рёва. Они поняли! Их бог, молчавший столетиями, наконец говорил с ними! И он требовал не простого жертвоприношения, не смерти плоти, а высшего дара — вечной жизни в виде сакрального объекта, который сможет стать инструментом, сосудом для исполнения любых Его желаний! Они станут чернилами, они станут страницами, они станут самой Книгой! Леонардо, наблюдая за этой сценой через мутную гладь кристального шара, не испытывал ни триумфа, ни жалости. Его лицо было маской холодной, безжалостной эффективности. Он видел не людей, а ресурсы. Его пальцы парили над шаром, направляя ритуал с точностью хирурга. Он поднял другую руку, и эфирная материя вокруг него в лаборатории сгустилась, закрутилась, смешавшись с пылью веков, тенями от полок и его собственной, отточенной магией. Из этого вихря чистой энергии, стала медленно формироваться книга. Сначала проступил переплёт — не из кожи, а из чего-то, что имитировало её, странного зелёно-чёрного оттенка, отливающего тусклым металлическим блеском, как крыло мясной мухи. Страницы, казалось, были сделаны не из бумаги, а из спрессованной, густой тьмы, готовой поглотить любой свет. В подземелье каждый из культистов в едином порыве экстаза вознёс руки к своду пещеры. Их жизни, их души, их самые сокровенные, потаённые желания, страхи и амбиции вытягивались из них, как дым из тлеющего полена. Эта многоцветная, но в основе своей чёрная, энергия вилась в воздухе, сливаясь в единый поток, и превращалась в густые, пульсирующие, живые чернила, которые впитывались в ожидающие страницы новой книги, оставляя на них причудливые письмена. Когда последняя капля эсенция была отдана, их физические тела, лишённые жизненной силы, рухнули на каменный пол с сухим треском, мгновенно обратившись в пыль, которую тут же разнесло невидимым ветром. Леонардо почувствовал, как книга окончательно материализовалась у него в руках. Она была неожиданно тяжёлой, словно отлитой из свинца, и на удивление тёплой, живой. Прикосновение к переплёту вызывало странное ощущение — будто в ладонях пульсирует чужая кровь, будто слышен отдалённый гул, шепот тысяч переплетённых желаний и обрывков мыслей, навеки запертых внутри. Теперь следовало замести следы. Ритуал оставил после себя мощный эфирный след, маяк для любого, кто умел чувствовать такие вещи. Он резким, отрывистым жестом послал через кристалл сжатую, сфероидальную импульс чистой, неразборчивой энергии разрушения. Где-то далеко, глубоко под землёй, раздался глухой, приглушённый грохот, каменный стон, и связь в шаре мгновенно оборвалась, стекло потускнело. Логово секты было стёрто с лица земли, сравнено с грунтом, как будто его никогда и несуществовало. Ни пещеры, ни алтаря, ни праха последователей. Он смотрел на книгу в своих руках, и впервые за долгое время на его лице появилось выражение нерешительности. Что с ней делать? Уничтожить? Слишком ценная вещь, концентрированная сила, квинтэссенция преданности. Оставить себе? Слишком опасно; такой артефакт мог со временем подчинить себе волю владельца, выжечь душу. И тогда его осенило, и это озарение было подобно лучу света в тёмном царстве. «Он… Только Он… Он сможет её «исправить». Очистить. Переписать. Сделать её… лучше, светлее. Как Он делает со всеми нами, кто оказывается рядом. Как Он сделал с этим местом, с этим городом. Он может извлечь из этой тьмы свет». Через пару дней он снова стоял на пороге «Переплетённых Судьб». На этот раз в его дрожащей руке была не трость, а та самая книга, аккуратно и бережно завёрнутая в простую, неотбеленную ткань, скрывающую её зловещую ауру. — Кейн, мой дорогой! — он вошёл с чуть более искренней, менее натянутой улыбкой, чем обычно. — Прости за назойливость, я снова к тебе. И на этот раз не с пустыми руками, а с просьбой. И с… небольшим признанием. Кейн, удивлённый, но всегда радушный, отложил в сторону толстый фолиант в потрёпанном переплёте и принял его с распростёртыми объятиями. — Леонардо! Да что ты, какие могут быть извинения! Ты всегда желанный гость. Проходи, присаживайся. Какая просьба? — Видишь ли… — начал Леонардо, с театральной нерешительностью разворачивая ткань и открывая книгу с видом глубокого смущения и стыда. — Я, вдохновлённый твоим делом, твоей… тихой гаванью для слов, попытался последовать твоему примеру. Захотелось тоже что-нибудь… создать. Написать. Нечто философское, глубокое. О природе человеческих желаний, о сущности бытия. Но… — он сделал драматическую паузу, делая трагическое, почти потерянное лицо. — …у меня, увы, вышло нечто ужасно мрачное, депрессивное, полное отчаяния. Я писал в минуту чёрной меланхолии, отчаяния. А теперь перечитываю и понимаю — это не то, что я хотел сказать миру. Это крик боли, а не поиск истины. Не мог бы ты… взглянуть? Как на сырой черновик, на глину, что не обрела форму. Может, твой взгляд, твоё чутьё сможет найти здесь что-то стоящее, какую-то крупицу истины, и… исправить её? Облагородить? Убрать эту тяжесть, этот мрак? Мне будет невероятно интересно взглянуть на мои помутнённые мысли твоими ясными глазами. Он протянул книгу Кейну, словно передавал самое дорогое, что у него есть, и самое постыдное одновременно. В этом жесте была и мольба, и исповедь, и акт абсолютного доверия. Кейн с серьёзным, внимательным, лишённым всякого осуждения выражением лица принял тяжёлый том. Он почувствовал странную, вибрационную тяжесть в руках, едва уловимую пульсацию, но списал это на возбуждённое состояние друга. — Конечно, Леонардо. — сказал он мягко, почти по-отечески. — Все мы, люди пишущие, иногда создаём вещи в минуты слабости. Не кори себя так сурово. Иногда нужно просто выплеснуть всё наружу, чтобы потом, на очищенном месте, построить что-то новое, светлое. Я с удовольствием посмотрю. Уверен, ты просто слишком строг к себе. В каждом хаосе есть порядок, нужно лишь найти его. Леонардо стоял, затаив дыхание, наблюдая, как Господин, владелец маленькой книжной лавки, принимает его дар — книгу, сотканную из душ, искажённых желаний и самой тьмы. — и обещает наполнить её своим светом. Это был самый большой акт веры и самое отчаянное, сокровенное признание в любви, на которое был способен старый, уставший от зла чернокнижник. Он отдавал Ему на суд самое тёмное, что создал, в надежде, что Тот сможет это исправить, что сможет найти в этом хаосе крупицу добра. Леонардо замер, затаив дыхание, словно боясь спугнуть миг творения. Он видел, как Кейн, с лёгким стуком поставив книгу на прилавок, достал из ящика свои простые, немного старомодные очки в тонкой металлической оправе, взял в руки самое обычное гусиное перо, обмакнул его в чернильницу, и открыл книгу. Тот самый фолиант, что был соткан из эфира, душ и искажённых желаний его бывшей секты. Книгу, способную переписывать реальность. И в тот самый миг, он увидел то, о чём раньше мог только догадываться, слушая смутные песни «Бога Короля Шутов» на задворках вселенной. То, о чём только слагали легенды, боясь произнести вслух. Кейн не стал писать новую книгу поверх старой. Он не стал проводить сложные ритуалы очищения или изгнания тьмы. Он даже не вздохнул от тяжести прочитанного. Он просто… читал. Его глаза, за стёклами очков, быстро и внимательно скользили по строчкам, написанным на забытом языке боли, ненависти и стремления к абсолютной власти. Он читал быстро, почти безжалостно, пропуская через себя весь этот ужас, но Леонардо отчётливо видел, что он вникает в каждую запятую, в каждую вывернущуюся от отчаяния метафору, в каждый крик души. Его лицо было сосредоточенным, но абсолютно спокойным, как у опытного редактора, терпеливо правящего трудную, но многообещающую рукопись начинающего, заблудившегося автора. Потом его перо, до этого момента замершее в воздухе, остановилось на одной-единственной строчке где-то в середине текста. Он наклонился чуть ближе, и аккуратно, с лёгким, почти не слышным шуршанием пера по пергаменту, внёс правку. Всего несколько слов. Одно короткое, ничем не примечательное предложение. Не вычёркивая старого, а добавляя новое, меняющее контекст. И мир перевернулся. Леонардо не увидел вспышки ослепительного света или магического взрыва. Он не услышал грома или хора ангелов. Он почувствовал это на физическом, на клеточном уровне. Как тяжёлый, удушливый камень, давивший на саму реальность вокруг книги, вдруг рассыпался в мелкий, безвредный песок. Искажённая, больная, эгоистичная сущность книги, состоявшая из жажды всепоглощающей бездны и подчинения, мгновенно, в один миг, преобразилась. Теперь это была не инструкция по захвату мира, а глубокая, меланхолическая, но пронизанная странным светом повесть о вечном стремлении людей, слабых и заблудших, приблизиться к своему Творцу, понять Его замысел, даже если этот замысел пугает и тяготит. Жажда слепой власти превратилась в жажду искреннего, пусть и трудного, познания. Тьма была не уничтожена, а переосмыслена, став фоном, на котором свет заиграл новыми гранями. Леонардо понял, что стал свидетелем не магии, а чего-то бесконечно более великого — чистой, безграничной милости. Кейн аккуратно отложил перо в сторону, снял очки и, протерев стекла краем жилетки, посмотрел на Леонардо с лёгким, почти детским недоумением. В его взгляде не было осуждения, лишь искренняя попытка понять. — Знаешь, Леонардо, это в целом очень интересная и даже интригующая история. — сказал он задумчиво, положив ладонь на исправленную страницу, словно прислушиваясь к её вибрациям. — Чувствуется глубина, мощный, пусть и мрачный, порыв. Но вот эта одна строчка… она словно камень преткновения, фундаментальная трещина в фундаменте. Из-за неё всё последующее повествование начинает казаться таким безысходно унылым и депрессивным. Как будто автор, выбрав этот путь, сам себя закопал в глубинах одного-единственного, всепоглощающего желания и не смог найти из него выхода. А ведь изначальная идея-то прекрасна — поиск божественного через призму сомнения и страха, это же вечная тема! Леонардо мог только молча кивать, его собственный разум, обычно острый как бритва, с трудом пытался осознать и обработать произошедшее. Он только что стал свидетелем не магического ритуала, а чего-то большего: того, как само мироздание, искривлённое и отравленное мощью артефакта, мягко, бесшумно и безвозвратно вернулось в состояние равновесия. Нет, он понял, что ошибся — не в норму, а в нечто бесконечно более совершенное и гармоничное. И всё это — всего одной, крошечной правкой. Один росчерк пера перевесил тонны тёмной магии. Придя в себя от мимолётного, но глубокого шока, он сделал неуверенный шаг вперёд, затем ещё один, приблизившись к прилавку. Кейн, видя его жгучий, почти научный интерес, мягко подозвал его жестом и ткнул указательным пальцем в ту самую исправленную строчку. Его палец был обычным, не сулящим никакой магии. — Вот, смотри, старина, здесь была самая суть проблемы. Было написано: «Мы желаем власти всепоглощающей бездны и знаний, что она хранит в себе, о великий Бог». — Кейн прочёл это с лёгкой гримасой. — Звучит так… по-варварски эгоистично и голодно, не находишь? Как требование, ультиматум. А я просто перефразировал, вот так: «О великий Бог, мы желаем окунуться в бездну твоей власти и знаний, что поглощает и тяготит нас». Чувствуешь разницу? — он посмотрел на Леонардо, и в его глазах светилось понимание. — Теперь это не требование, а смиренная молитва. Не взятие силой, а готовность принять то, что будет даровано. И контекст мгновенно меняется! Вся последующая боль и тоска обретает смысл страдания ищущего, а не злобы неудачника. Всё остальное повествование сразу заиграло по-другому, появилась глубина, перспектива. Леонардо смотрел на страницу, не отрываясь. Новая строчка, написанная аккуратным почерком Кейна, казалось, светилась изнутри иным, чистым смыслом. Она была тем самым ключом, который не просто открывал дверь, а переворачивал всё здание с ног на голову. И ему, обладающему обострённым восприятием, чудился тихий, благодарный шёпот тысяч душ, чьи сущности, обречённые на вечную жажду власти, теперь были очищены и наполнены новым, светлым смыслом смирения и поиска. — Вот, держи. — Кейн с лёгкой улыбкой протянул ему книгу. — Я думаю, теперь, с правильным направлением, ты сможешь переписать её целиком так, как ты и задумывал изначально. Получится настоящий философский трактат! Но Леонардо инстинктивно отшатнулся, как от раскалённого докрасна железа. Его рука дёрнулась назад. — Нет! — его голос прозвучал резко и громко, почти по-звериному, что было совсем не похоже на него. Он тут же осекся, смягчил интонацию, в его глазах мелькнула паника. — Нет… спасибо, Кейн, но… я не смогу. Я не смогу написать ничего лучше этого. Я… я хотел бы оставить её тебе. В качестве подарка. Небольшого подарка за всё, что ты для меня сделал. И за этот… бесценный урок редактуры. Он не мог даже помыслить о том, чтобы прикоснуться к этой книге сейчас. Она больше не была его творением. Она была творением Кейна, Господина. Она была освящена Его прикосновением, Его мыслью. Хранить её у себя, в своей пыльной лаборатории, рядом с гримуарами и зельями, было бы величайшей дерзостью, святотатством. Кейн смотрел на него с нарастающим удивлением, затем его взгляд смягчился, и на лице появилась тёплая, понимающая улыбка. — Ну, если ты настаиваешь… — он бережно, с почтительным трепетом, поднял книгу и положил её на стопку других фолиантов, ожидающих реставрации, на своём рабочем столе. — Спасибо, Леонардо. Это действительно очень ценный подарок. Не сомневайся, я сохраню его. Возможно, когда-нибудь он поможет кому-то ещё, кто заблудился в своих мыслях. Для Леонардо эти простые, искренние слова прозвучали как величайшее благословение, спустившееся с небес. Он стоял, чувствуя, как подкашиваются его ноги и дрожат колени. Он пришёл сюда, неся в руках квинтэссенцию тьмы и отчаяния, а уходил с ощущением, что стал свидетелем настоящего, ненадуманного чуда. Он видел, как творит его Бог. Не grandioso жестами, с громом и молниями, а одним тихим, точным движением пера. И это зрелище было в тысячу раз страшнее и прекраснее, чем все ритуалы, заклинания и жертвоприношения мира, вместе взятые. А Кейн тем временем уже размышлял о том, куда бы поставить этот необычный фолиант на полку, и ловил себя на мысли, не зайти ли ему сегодня в букинистический магазинчик на соседней улице, чтобы найти что-нибудь подобное для Леонардо — что-нибудь лёгкое, о светлой стороне философии и теологии, чтобы поддержать творческие порывы старого друга и направить их в более позитивное русло. Возвращаясь домой после визита к Кейну, Леонардо всё ещё находился под глубоким впечатлением от увиденного. Его ум, обычно занятый сложными вычислениями и тёмными замыслами, был пуст и ясен, а в сердце бушевала странная смесь благоговейного ужаса и окрыляющей надежды. В его сознании то и дело всплывала картина: обычное гусиное перо в обычной, сильной руке, вносящее малейшее, почти ничтожное изменение, которое перекраивало саму ткань реальности, меняло суть целого мира, заключённого в переплёте. Он шёл, почти не видя дороги, погружённый в свои мысли, и его ноги сами несли его по знакомому маршруту. И вдруг его нос, годами тренированный различать тончайшие запахи алхимических компонентов, страха жертв и древней пыли, уловил нечто странное, чужеродное. Запах. Сначала — острый, почти животный, примитивный страх. Чистый адреналин. Он исходил откуда-то совсем рядом с книжным магазином, из тёмного переулка, примыкавшего к площади. Потом, почти мгновенно, его сменило тягучее, сладковатое, порочное вожделение — жадное желание обладать, узнать, прикоснуться к чему-то запретному, могущественному, что чувствовалось кожей. И затем — резкий, холодный, как лезвие бритвы, всплеск стальной решимости и тотального отрицания. Кто-то заставил себя забыть, отогнать от себя мысль, убедить в её незначительности. Вся эта гамма эмоций пронеслась за считанные секунды. Леонардо замер на месте, как старая, но чуткая гончая, учуявшая дичь. Это было слишком близко к священному месту. Слишком опасно. Кто-то подошёл к самой границе невидимой территории, что-то понял или почуял на подсознательном уровне, испугался этого осознания и попытался убежать — и от самого места, и от самой мысли, вытеснив её. Его первоначальным импульсом, отточенным веками выживания, было просто найти и устранить угрозу. Быстро, эффективно, без лишнего шума. Но его смутила невероятно стремительная смена эмоций. Любопытный обыватель или профессиональный шпион не отступил бы так быстро, испугавшись. Это был кто-то… случайный. Случайный, но потенциально опасный своей случайностью. Он молниеносно огляделся и растворился в густой тени, отбрасываемой высоким зданием. Его тёмный плащ слился с мраком. Он пошёл за ароматом, как следопыт, двигаясь бесшумно, его трость не издавала ни звука. Выследить источник не составило труда — эмоциональный след был ярок, как кровь на снегу. Им оказался молодой парень, почти юноша, в походной, слегка помятой форме младшего офицера Корпуса Стражей. Он шёл быстрым, сбивчивым шагом, постоянно оглядываясь через плечо, будто пытаясь убедить себя, что он просто забрёл не в тот район по незнанию и теперь спешит вернуться на свой пост. «Страж? Здесь? Но они же получили строжайший приказ обходить это место стороной… Ван Дорн… она не могла быть настолько глупа, чтобы снова послать сюда своих щенков…» — ярость, знакомая и горячая, снова закипела в его груди. Он уже мысленно приготовился к молниеносному, безболезненному удару из тени, который растворит неразумного юнца в пыль, не оставив и воспоминаний. Но его вновь остановила та самая, поразившая его ранее, стремительная смена запахов. Страх был настоящим, животным. И последующее решение уйти — твёрдым и искренним. Это не был враг. Это была муха, случайно залетевшая на священную территорию. С тихим шелестом, похожим на порыв ветра, Леонардо материализовался прямо за спиной у парня, в глухом и безлюдном переулке. Его костлявые, но невероятно сильные пальцы с скоростью молнии впились в виски юноши, фиксируя его голову. Холод от прикосновения был леденящим. — Не двигайся. — прошипел он ледяным, безжизненным шёпотом прямо в ухо ничего не подозревающему стражнику. — И не пытайся кричать. Это будет больно. Всего на мгновение. Магия чтения мыслей и извлечения памяти, тёмная, болезненная и грубая для жертвы, хлынула из его пальцев, как электрический ток. Он не стал копаться в бытовых подробностях жизни этого солдата, в его надеждах или мечтах. Он сразу, как стрелу, направил своё сознание к источнику того самого страха, вожделения и отрицания. К самой свежей, самой яркой и самой запретной памяти этого вечера. Ему нужно было узнать, что именно этот юнец увидел или почувствовал, и что заставило его бежать. И он увидел. Не обрывки, не намёки, а целостную, ясную, как ледяной кристалл, картину, вырванную из самых глубин памяти юного стража. Он увидел роскошный, высокотехнологичный кабинет, знакомый ему по редким визитам в штаб-квартиру Стражей. В воздухе висели голографические проекции самых влиятельных людей Трёх Королевств, их лица были серьёзны и сосредоточенны. Он узнал матрону вампиров, Ивинессу фон Кровавый Клык, сидящую с невозмутимым, как у статуи, выражением лица. И в центре этого виртуального совета — свою заклятую врагиню, генерала Элис ван Дорн, которая с ледяным, аналитическим спокойствием, без тени сомнения или эмоций, излагала немыслимую, кощунственную, с точки зрения Леонардо, теорию. Фразы вспыхивали в его сознании, как удары молота по наковальне: «…автор этих текстов, этих аномалий — не кто иной, как Творец. Создатель нашего мира…» «…он и есть Творец. Тот, кто написал саму реальность. Который по каким-то, пока неясным для нас, причинам перестал писать и начал коллекционировать книги…» «…как будто эти книги… не нашего мира… а черновики, наброски к чему-то большему…» Леонардо увидел и себя со стороны — крошечную, испуганную фигурку на записи с камер наблюдения, заклинающую их молчать, пытающуюся угрожать. Он увидел их решение, вынесенное холодным голосованием — «Политика Абсолютного Невмешательства». И он увидел лицо этого юноши — Лео, помощника и протеже ван Дорн. — который слушал всё это, его юный, преданный идеалам Стражей разум отчаянно сопротивлялся, отказывался принимать ужасающую, вселенскую правду, пытаясь заковать её в броню логического отрицания, списать на теорию заговора или массовое помешательство. Это знание, эта объективная, лишённая его фанатичной веры констатация факта, обрушилось на Леонардо с такой сокрушительной силой, что его собственная, веками выстраиваемая ментальная защита дала трещину. Он увидел не просто предположение сумасшедшего мистика. Он увидел холодный, выверенный, аналитический отчёт, подкреплённый неопровержимыми, с точки зрения этих людей, доказательствами — аномалиями, артефактами, самим существованием магазина. И этот отчёт железной логикой вёл к одному-единственному, немыслимому для простого смертного вывода. Он был прав. Все эти долгие годы его боготворение, его интуиция, его слепая вера — всё было абсолютной правдой. Но осознание того, что это знание теперь есть не только у него, избранного, фанатичного слуги, что к нему пришли эти… эти черви, эти ничтожные букашки, обладающие властью и влиянием, осмелившиеся обсуждать Его как «угрозу», как «аномалию» или как стратегический актив… это вызвало в нём не ярость. Ярость была бы проста и понятна. Это вызвало самый настоящий, животный, первобытный ужас, ужас осквернения святыни, ужас перед тем, что сакральная тайна стала предметом обсуждения на совещании. Его голова взорвалась от боли, чуждой и физической, и ментальной одновременно. Он с диким, сдавленным стоном отпустил Лео и отшатнулся, сам схватившись за виски, как будто пытаясь удержать череп от раскалывания. Его сознание, привыкшее к самым мрачным и изощрённым тайнам мироздания, не выдерживало груза этого простого, страшного открытия. Он едва успел сделать шаг в густую тень между двумя зданиями и телепортироваться прочь, в глухой, заброшенный переулок за несколько кварталов, где рухнул на колени на холодный, замощённый булыжником тротуар. Его тело билось в мелкой, нервной судороге, сотрясаемой невыразимым ужасом. Лео, оставшийся стоять на улице, лишь смутно почувствовал лёгкое, быстро проходящее головокружение и странный, уже почти забытый приступ иррационального страха, как эхо от дурного сна. Он помотал головой, списав всё на колоссальную усталость и нервное перенапряжение после того шокового совета, и пошёл дальше, своим шагом, начиная уже серьёзно сомневаться, а был ли он сегодня вообще рядом у того самого книжного магазина, или это была просто игра разыгравшегося воображения. Мысль о том, что он сознательно приближался к той точке, теперь казалась ему абсурдной и пугающей, и он постарался поскорее выкинуть её из головы, как выкидывают ненужный хлам. А Леонардо, придя в себя спустя несколько долгих минут, сидел на холодном камне и смотрел в никуда, в грязную стену перед собой. Весь его мир, всё его мироощущение, вся его сложная, многослойная реальность рухнула и перестроилась заново за несколько секунд. Он всегда верил. Теперь он знал. И это знание было не светом откровения, а самым страшным, самым тяжёлым бременем, которое он когда-либо нёс на своих плечах. Бременем ответственности. Они знали. Сильные мира сего, те, кто стоял у руля, знали, Кто живёт среди них в облике скромного букиниста. И они, в своём холодном расчёте, решили не мешать. Пока. Это «пока» висело в воздухе дамокловым мечом. Его преданность Кейну не исчезла. Она стала только сильнее, обретя леденящую, абсолютную, неопровержимую ясность. Но теперь у него появилась новая, священная миссия, превышающая все предыдущие. Он должен был стать не просто слугой, поклоняющимся в тени. Он должен был стать невидимым щитом, последней линией обороны. Он должен был следить за Стражами, за Теневым Советом, за всеми, кто знал правду. И гарантировать, что их политика «невмешательства» соблюдалась бы неукоснительно, вечно. Любой, кто посмеет подойти слишком близко, кто посмеет нарушить покой Господина, задуматься о вмешательстве, умрёт раньше, чем успеет понять, что совершил роковую ошибку. Он стал Хранителем Тайны. Он медленно поднялся, отряхнул плащ. Его лицо, несмотря на бледность, снова стало непроницаемой маской спокойствия. Но в глубине его глаз, в самой их сердцевине, теперь горел новый огонь — не огонь фанатизма, а холодный, безжалостный и всевидящий огонь абсолютной решимости. Огонь хранителя самой большой тайны мироздания. Лео шёл по вечерней улице, как запрограммированный автомат. Его разум, обычно ясный и дисциплинированный, был подобен полной чаше, готовой перелиться через край. Знание, полученное на том роковом, перевернувшем всё с ног на голову совете, давило на него с непреодолимой силой. Это было как мощный магнит, как гравитационная аномалия, неумолимо тянувшая его к тому самому, ничем не примечательному с виду книжному магазину. Каждая клетка его тела, каждое нервное окончание кричало, что он должен быть там. Что это — единственное место во всей вселенной, где всё это безумие обретает смысл, где хаос складывается в ясную, пугающую картину. Его воля, закалённая годами строгой службы под началом Элис ван Дорн, отчаянно сдерживала этот разрушительный порыв. Он сжимал кулаки до побеления костяшек, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь острой, физической болью вернуть себе контроль, ясность мысли. «Приказ. Политика Абсолютного Невмешательства. Он опасен. Он — Творец. Не подходить. Не смотреть. Не думать. Забыть.» — этот мантра звучала в его голове, как команда стоп-крана. Но трещина, оставленная первоначальным шоком от совета и последующим грубым ментальным вторжением Леонардо, дала слабину. Его воля, такая прочная и нерушимая на вид, треснула, как закалённое стекло от резкого перепада температуры. И сквозь неё хлынула неудержимая, слепая, почти инстинктивная потребность узнать. Увидеть своими глазами. Прикоснуться к источнику. Убедиться, что это не мираж. Его ноги, словно обретя собственный разум, сами понесли его, игнорируя сигналы мозга. Он не осознавал, как свернул на знакомую улицу, как оказался перед той самой дверью с висящим над ней колокольчиком. Его рука, дрожащая и влажная, сама, помимо его воли, протянулась вперёд и толкнула тяжёлую деревянную дверь. Звонок прозвенел мелодично, словно приветствуя его, словно он был ожидаемым гостем. Внутри пахло старыми книгами, дорогим чаем и необъяснимым, глубоким уютом, который обволакивал, как тёплое одеяло. За прилавком поднял голову улыбающийся Кейн, отложив в сторону толстый фолиант. — О, новое лицо! Добро пожаловать в «Переплетённые Судьбы»! — его голос прозвучал на удивление искренне и радушно, без тени подозрительности. Он не видел в глазах Лео панического ужаса или благоговейного трепета. Он видел просто ещё одного растерянного посетителя, заглянувшего в его лавку. Лео стоял на пороге, как вкопанный, не в силах вымолвить ни слова, сделать шаг вперёд или назад. Разрыв между ожиданием встретить лик божества, бездну или нечто неописуемое и этой простой, человеческой, почти домашней теплотой был настолько ошеломляющим, что парализовал его. — Что-то я вас не припоминаю. — продолжил Кейн, добродушно вытирая руки о холщовое полотенце. — Впервые у нас? Ищете что-то конкретное? Или просто посмотреть, почувствовать атмосферу? Лео молчал. Его взгляд скользнул по бесконечным полкам, уходящим вглубь магазина, и он почувствовал, как его сознание начинает тонуть, растворяться в этом безбрежном, живом океане знаний и историй. Он был здесь. В эпицентре. В логове Творца. И Творец предлагал ему чай и улыбался. — Я… я не знаю. — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим и слабым. — Ничего страшного! — Кейн словно и не ждал другого ответа. Его улыбка стала ещё шире. — Знаете, иногда лучшая книга в жизни — та, которую ты не искал, а которая сама нашла тебя. Вот, попробуйте, возможно, это именно ваш случай. Он протянул Лео небольшой томик в потёртом, но прочном переплёте. На корешке угадывались знакомые буквы. «Идиот». Фёдор Достоевский. Лео машинально, почти безвольно, протянул руку и взял книгу. Его пальцы, холодные от нервного напряжения, коснулись шершавой поверхности обложки. И мир исчез. Не с грохотом и вспышкой света. Он просто перестал существовать. Его не вырвало в другой мир, как это случалось с Элиной, не перенесло в иную реальность. Его сознание не проанализировало книгу как магический артефакт, как это сделал бы Лайр. Его просто… переключили. Как страницу. Как кадр в киноплёнке. Одна реальность — тревожная, полная страха и неопределённости. — сменилась другой. Абсолютно цельной, полной и всепоглощающей. Он очнулся в самом себе, в привычной оболочке своего тела, но всё было иным. Его восприятие, его самый способ взаимодействия с реальностью, был взломан, переписан и пересобран заново. Он больше не видел просто людей — живых существ, обладающих лицами, эмоциями, мыслями. Теперь он видел их Внутренний Устав. Это был не поток мыслей, не какофония чувств, а нечто гораздо более глубокое и фундаментальное — их глубинную, сокровённую, неосознаваемую ими самими конституцию души. Свод негласных, невысказанных правил, принципов, табу и догм, по которым жило, дышало и принимало решения каждое разумное существо. Это был кодекс бытия, прошитый в саму суть их «я». Он машинально перевёл взгляд на улицу за стеклом магазина. Он увидел Устав уличного продавца, торгующего горячими каштанами — яркий, простой, как удар молота: «Продать подороже. Избегать конфликтов. Не связываться со стражами. Вернуться к семье целым и невредимым». Он мельком заметил пролетающую за окном птицу, и его сознание зафиксировало её крошечный, ясный Устав: «Лететь на юг. Искать пищу. Бояться хищников. Следовать за стаей». И он увидел, как эти Уставы сталкиваются, взаимодействуют, порождают конфликты и временные союзы. Устав пешехода «Перейти улицу быстрее» сталкивался с Уставом водителя «Не сбить пешехода, но и не опоздать», рождая сложный танец уступок и расчётов. Мир предстал перед ним гигантской, шумной канцелярией, где каждое живое существо было ходячим, дышащим административным актом. А потом, с замиранием сердца, с чувством, подобным тому, что испытывает палач, поднимающий занавес перед казнью, он посмотрел на Кейна. И ослеп. Не физически, но ментально. Его новое, обострённое зрение не обнаружило никакого Устава. Не было ни правил, ни принципов, ни табу. Вместо них он увидел… Источник. Абсолютную, бесконечную, бездонную пустоту, из которой все Уставы всего сущего черпали свою силу, свою саму возможность существования, свою легитимность. Это было подобно тому, как рыба попыталась бы увидеть воду, в которой плавает, или как глаз попытался бы увидеть само зрение. Он смотрел в самое сердце, в фундамент реальности, и его собственный, жалкий, человеческий разум затопила волна благоговейного, парализующего, всепоглощающего ужаса перед этим безмолвным, вечным Абсолютом. Это был не Бог-личность, не Бог-творец с бородой. Это был Бог-принцип, Бог-первопричина. Книга — «Идиот» Достоевского — с глухим стуком выпала у него из ослабевших рук и упала на пол. Он инстинктивно отшатнулся, прислонившись к ближайшему стеллажу, чтобы не рухнуть самому. Его дыхание стало частым, поверхностным и шумным, как у загнанного зверя. В ушах зазвенело. — Эй, молодой человек, с вами всё в порядке? — встревожился Кейн, отложив свою книгу и поднимаясь с кресла. Его голос звучал искренне озабоченно. — Слишком душно? Слишком накурено? Сейчас я принесу вам стакан холодной воды. Но Лео уже не слышал его. Голос Кейна доносился до него как из-за толстого стекла, искажённый и бессмысленный. Его рука, движимая древним инстинктом самосохранения, сама потянулась к коммуникатору на поясе. Пальцы, плохо слушавшиеся, с трудом набрали единственный знакомый номер. Он поднёс устройство к уху, и его собственный голос прозвучал как хриплый, чужой шёпот, полный отчаяния. — Генерал… — просипел он. — Это Лео. Заберите меня. Пожалуйста. Заберите меня сейчас же из магазина господина Кейна. Я… я не могу здесь находиться. Элис ван Дорн прибыла с рекордной, немыслимой для размеренного уличного движения скоростью. Её чёрный, без опознавательных знаков маг-кар, нарушая все мыслимые правила, резко затормозил у обочины с визгом покрышек, заставив прохожих отпрыгнуть. Она буквально выскочила из машины, её лицо, обычно бесстрастное, было искажено смесью леденящего гнева и животного страха. «Неужели этот идиот, этот юнец ослушался прямого приказа? Неужели он что-то натворил, спровоцировал Его? Что он мог сделать?» Она распахнула дверь в «Переплетённые Судьбы», готовая обрушить на Лео всю свою ярость, и замерла на пороге, как вкопанная. Её глаза, полные бури, столкнулись с абсолютно идиллической, спокойной картиной. Кейн сидел в своём потёртом, но уютном кресле у камина. У него на коленях, доверчиво прижавшись к его груди, сидела маленькая, хрупкая девочка с серебристо-белыми волосами и огромными, светящимися изнутри зелёными глазами, похожими на глаза кошки. Они вместе читали какую-то большую, красочную книжку с картинками, и девочка что-то с оживлением показывала пальчиком. Вся ярость Элис мгновенно испарилась, сменившись полным, абсолютным, оглушающим непониманием. «Кто это? Откуда здесь девочка? Что происходит?» Её аналитический ум, привыкший к чётким схемам и категориям, дал сбой. И тут девочка подняла на неё свой пронзительный взгляд, легко подпрыгнула с коленей Кейна и, весело подбежав к генералу, радостно, звонким голоском прокричала: — Здравствуйте, бабуля Элис! Воздух вырвался из лёгких генерала как от удара. Она огляделась по сторонам, инстинктивно ожидая увидеть кого-то ещё, к кому могло бы относиться это обращение. Но девочка смотрела прямо на неё, и в её взгляде не было ни насмешки, ни лукавства, лишь чистая, неподдельная радость от встречи. — Я… я не настолько стара, чтобы быть бабушкой. — с трудом выдавила она, и её голос, обычно твёрдый и властный, звучал сбито, хрипло и неестественно. — Это Кей, моя дочь. — мягко пояснил Кейн, с лёгкой, смущённой улыбкой подходя к ним. — Она у меня… немного своеобразная. Очень непосредственная. Прошу прощения, если смутила вас. Лео, тем временем, придя в себя от шока лишь отчасти, схватил Элис за руку. Его хватка была цепкой, почти болезненной. — Генерал, пожалуйста, нам нужно идти. Сейчас же. — в его глазах стоял немой, паническая мольба загнанного в угол животного. Он был на грани. Элис посмотрела на бледное, испуганное, почти невменяемое лицо своего помощника, затем на спокойное, улыбающееся лицо Кейна, потом на девочку, которая с детским, ничем не смущённым любопытством разглядывала её металлические протезы-ноги, ярко блестевшие под светом ламп. Мир, который она знала, окончательно перевернулся с ног на голову. Весь её гнев, всё её непонимание ушли, оставив после себя лишь леденящее душу, абсолютное осознание того, что она не понимает в этой ситуации ровным счётом ничего. Она кивнула, больше себе, чем им, взяла Лео под руку, как берут раненого солдата, и, бросив на прощание короткое, отрывистое «Извините за беспокойство», почти вытащила, выволокла его из магазина на свежий воздух. Она не задавала ему вопросов. Она просто молча, крепко держа его под локоть, вела его к машине, чувствуя, как всё его тело мелко и часто дрожит, будто в лихорадке. А в её голове, поверх стратегических расчётов и планов, назойливо, как заевшая пластинка, звенел один-единственный, абсурдный вопрос: «Бабуля?» Её стальные, неутомимые ноги, символ её силы и выносливости, вдруг показались ей очень, очень старыми и уставшими. Машина резко тронулась с места, отрываясь от тротуара у «Переплетённых Судьб» с визгом шин. Элис молча, с предельной концентрацией вела её, сжимая руль в перчатках так, что кожа на них натягивалась и трещала. Тишину в салоне, густую и тяжёлую, нарушал только прерывистый, тяжёлый вздох Лео, сидевшего на пассажирском сиденье. Он сидел, сгорбившись, вжавшись в кресло, и смотрел в боковое окно, но не видел проплывающих улиц, фонарей, силуэтов людей. Его новое, проклятое зрение рисовало поверх реальности другой слой: он видел внутренние уставы прохожих, мелькавшие, как безумный, скоростной калейдоскоп: «Украсть кошелёк у того человека», «Обнять ребёнка покрепче», «Сбежать от кредиторов», «Принести цветы жене, она будет рада». Его голова раскалывалась от этого непрерывного, неконтролируемого потока чужих жизненных кредо. Он зажмурился, пытаясь отключить новую силу, но это было бесполезно. — Говори. — резко, без предисловий, приказала Элис, не отрывая глаз от дороги. Её голос был как удар хлыста. — Что случилось? Что за бред этот девичий про «бабушку»? И что ты, чёрт возьми, там делал, я ведь отдавала чёткий и ясный приказ о невмешательстве! Лео сглотнул ком в горле, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу, найти начало нити в этом клубке ужаса. — Всё началось… вчера вечером. — его голос был хриплым, простуженным. — Я был на свидании. С Лайрой. Элис бросила на него быстрый, боковой взгляд. Новость о романе её помощника и одной из её лучших оперативников была, пожалуй, единственной нормальной и понятной вещью за весь этот сумасшедший день. Она кивнула, давая ему продолжать. — И я… я мужчина, да и ещё служитель Корпуса Стражей. — продолжил Лео, и в его голосе прозвучала горькая, самоуничижительная усмешка. — Я привык быть защитником, опорой, тем, кто решает проблемы. А потом я увидел, как она… она сорвалась с места, как молния, и задержала преступника, который только собирался, только хотел совершить ограбление лавки старика. Она даже не ударила его. Не применила силу. Просто… прикоснулась к его руке. И он… он просто рухнул на колени и заплакал. Рыдал, как ребёнок. Я почувствовал себя таким ничтожным. Бесполезным. Её сила… она другая. Она не ломает кости, не калечит… она… исцеляет. Лечит саму причину. А я с своим оружием и уставом — как дубинкой против солнечного света. Он замолчал, снова переживая тот жгучий, унизительный момент собственной неадекватности, который и привёл его сегодня к порогу книжного магазина — в поисках ответов, смысла, попытке понять, что же такое настоящее могущество. Он нашёл его. И это знание едва не свело его с ума. — Утром я направлялся через доки, к тому месту взрыва секты. Расследование же всё ещё идёт. И… я сам не заметил, как свернул не туда. Ноги сами понесли. Я очнулся уже на той улице. Осознав это, я сразу же повернулся и ушёл. А потом… — он провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсируют виски. — …почувствовал странную, давящую боль здесь. И в голове, словно против моей воли, всплыли… ярче, чем когда-либо, моменты с того экстренного собрания. Словно кто-то посторонний, холодный и безразличный, пролистал мою память, как книгу, остановившись на самых сокровенных страницах. И будто движимый этими навязчивыми образами, этой мыслью, что господин Кейн — и есть Творец… я снова попал туда. Я не мог сопротивляться. Это было сильнее меня, сильнее страха, сильнее приказа. Как магнитом тянуло. Элис резко, почти опасно свернула в безлюдный переулок между двумя мрачными складами и резко затормозила. Пыль поднялась столбом. Она выключила двигатель, и в салоне воцарилась гнетущая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Лео. Она медленно повернулась к нему, её лицо в свете уличного фонаря было серьёзным, почти каменным. Он ожидал упрёков, крика, разгневанной тирады за неподчинение, но вместо этого она… неожиданно протянула руку в кожаной перчатке и потрепала его по коротко остриженным волосам, как маленького, испуганного ребёнка. Жест был на удивление мягким, почти материнским, и от этого ещё более неестественным. Лео почувствовал волну облегчения, решив, что она его утешает, понимает его состояние. Но он ошибался. Это был не жест утешения. Это был жест констатации факта, как когда проверяют температуру у больного. — Леонардо. — произнесла Элис, и в её низком, хрипловатом голосе не было ни капли утешения или сочувствия. Была холодная, отточенная, стальная уверенность следователя, вышедшего на верный след. — Это похоже на его почерк. Старика д’Рейса. Он прочёл твои воспоминания. Выдернул на поверхность самое тревожное. Скорее всего, он был у Кейна до тебя и увидел тебя на улице, заметил твою панику. Выследил. Проверил, что ты знаешь. Чёрт. Чёрт! Она с силой ударила ладонью по рулю, и резкий звук хлопка заставил Лео вздрогнуть. — Ладно. Что сделано, то сделано. Сейчас же отправимся к корпусным лекарям в нашем штабе. Никаких гражданских клиник, никаких посторонних. Они тебя осмотрят, проведут полное ментальное сканирование. Нужно понять, не оставил ли он в тебе каких-нибудь… сюрпризов, не повредил ли что-нибудь на глубинном уровне. — Она с резким движением снова завела машину, рычащий звук двигателя нарушил тишину. — И ещё. Ты слышал? Эта девочка. Она назвала меня… — она с трудом, с видимым усилием выговорила слово, будто оно было горьким на вкус. — …«бабушкой». Меня. Генерала Корпуса Стражей. Бабушкой. В её голосе звучало лёгкое, но оттого не менее явное раздражение, смешанное с полнейшим, оглушающим недоумением. Это обращение задело её куда сильнее, чем любая мистическая угроза. — И она… «дочь» господина Кейна? Откуда? Каким образом? Когда я была у него две недели назад, перед тем самым советом, её там и в помине не было! Это новая переменная в уравнении. И она как-то связана с ним, с этой аномалией. Мне нужно немедленно связаться с госпожой Ивинессой. Она определённо как-то к этому причастна. Возможно, мне удастся вытянуть из неё, что это за девочка и откуда она взялась. Вампиры знают о таких вещах больше нашего. Она посмотрела на Лео, и её взгляд на мгновение смягчился, уступив место суровой, но искренней озабоченности командира о своём солдате. — Ты не виноват, солдат. То, что сделал с тобой д’Рейс… это нечто, выходящее за грань наших представлений о пси-воздействиях. Ты держался молодцом, что смог дозвониться и выбраться оттуда. А теперь соберись. Выбрось это из головы, насколько это возможно. Нам нужно быть начеку как никогда. Похоже, игра только начинается, и на столе появилась новая, совершенно неизвестная и, я подозреваю, очень опасная фигура. Машина снова тронулась с места, на этот раз плавно и тихо, направляясь в сторону неприступной цитадели штаба Корпуса Стражей. Элис уже составляла в уме чёткий, выверенный план: сначала — лекари и полный карантин для Лео, затем — очень осторожный, очень деликатный, но предельно настойчивый разговор с вампиршей, которая, она была уверена, знала о Кейне и его новом «семейном положении» гораздо больше, чем говорила. И где-то на периферии этого плана, в самых тёмных его углах, маячила тень Леонардо, старика с молодым телом, который теперь знал наверняка, что они знают. И это осознание делало его в тысячу раз опаснее, непредсказуемее и отчаяннее. Машина, словно тень, бесшумно слилась с вечерним потоком транспорта, увозя Элис и Лео от эпицентра бури, коим для них стал безобидный с виду книжный магазин. В салоне витало тяжёлое, густое молчание, нарушаемое лишь мерным, приглушённым гулом двигателя и сдавленным, неровным дыханием Лео. Он сидел, вжавшись в сиденье, и смотрел в затемнённое окно, но видел не мелькающие огни города, не силуэты зданий, а бесконечный, пульсирующий, навязчивый поток «Внутренних Уставов» — сокровенных кодексов существования каждого встречного человека, птицы, даже пробегающей вдали собаки. Его голова была раскалённой наковальней, по которой молотом бились чужие жизни, чужие принципы, чужие страхи. Он зажмурился, пытаясь блокировать этот поток, но это было как пытаться остановить реку руками. Элис, не сводя ледяных глаз с дороги, вела машину с автоматической, почти машинной точностью. Её собственный «Устав» в этот момент кричал о защите, анализе угрозы, жёстком контроле и сохранении статус-кво любой ценой. Но поверх этого чёткого текста легла новая, тревожная, жирно подчёркнутая строка: «Обеспечить безопасность подчинённого. Выяснить происхождение девочки. Оценить уровень угрозы». Она резко, без предупреждения, свернула в подземный, отлично охраняемый гараж штаба Корпуса Стражей, проскочила через десятки сканирующих барьеров, вспыхивающих синим светом, и остановилась у глухой стены, которая с тихим шипением разъехалась, открывая вход в лифт, ведущий в секретный медицинский изолятор повышенной безопасности. — Иди с ними. — её голос был жёстким, отчеканенным, без ноток сочувствия, но и без упрёка. Она указала взглядом на двух вышедших навстречу санитаров в строгой форме, с напряжёнными, непроницаемыми лицами. — Скажешь всё, как было. Про головную боль, про помутнение сознания, про потерю ориентации. Ни слова о «Уставах», о видениях или о… Нём. Это приказ. Понятно? Лео лишь слабо кивнул, слишком ослабленный и подавленный, чтобы спорить или задавать вопросы. Его бережно, но твёрдо взяли под руки и увели в стерильную белизну коридора. Элис же, не теряя ни секунды, рванула в свой кабинет на верхнем этаже. Дверь из матового титана захлопнулась за ней, автоматически активируя все уровни звуко- и пси-изоляции. Она прошла к массивному дубовому столу, на котором всё ещё лежали осколки от её недавнего гнева, откинула их локтем и с силой нажала на скрытую кнопку на своём персональном, зашифрованном коммуникаторе. Связь устанавливалась по сверхзащищённому каналу прямо с резиденцией Ивинессы фон Кровавый Клык. Трубку взяли почти мгновенно. Видимо, Юико дежурила у аппарата круглосуточно, ожидая именно этого звонка. — Генерал ван Дорн. — послышался ровный, безэмоциональный голос горничной. — Чем можем быть полезны? — Ивинессу. Сейчас же. — бросила Элис, опуская все формальности и не здороваясь. Прошло несколько томительных секунд, заполненных тихим шипением эфира. Затем в динамике раздался томный, сладковатый, узнаваемый голос вампирши. — Элис, дорогая моя! Какая неожиданная и приятная… — Вырежь все любезности, Иви. — резко, как удар кинжалом, оборвала её генерал. Её пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. — Девочка. В магазине Кейна. Прямо сейчас. Белые волосы, кошачьи глаза, смотрит сквозь тебя. Называет меня «бабушкой». Кто она и откуда взялась? Он назвал её своей дочерью. И это произошло за последние две недели, максимум. Говори. И говори сразу правду, мне не до твоих игр. На той стороне повисла короткая, но невероятно густая, разряженная пауза. Казалось, сам эфир застыл. Когда Ивинесса заговорила снова, в её бархатном голосе не осталось и следа привычной игривости или надменности. Он стал тихим, плоским, серьёзным и по-старчески усталым, словно с неё сняли маску, под которой оказалось лишь измождённое веками лицо. — Неделю назад господин Кейн… неожиданно связался со мной. — голос Ивинессы звучал приглушённо, будто она боялась быть подслушанной даже на защищённой линии. — Он был в панике, чего я никогда за всё время не наблюдала. Его голос дрожал. Он умолял о помощи. Я приехала с Юико немедленно, бросив все дела. И он рассказал… он рассказал, как накануне вечером нашёл на улице, в груде мусора, до полусмерти избитого, окровавленного котёнка. Он выходил его, отогрел, накормил. А наутро… — в голосе вампирши послышался неподдельный ужас. — …наутро в его постели, свернувшись калачиком, спала эта самая девочка. Совершенно голая, дикая, не умеющая говорить, ведущая себя точно так же, как тот зверёк — шипящая, пугливая, передвигающаяся на четвереньках. Элис слушала, не перебивая, и её лицо, обычно выражавшее лишь холодную решимость, постепенно становилось каменным, маскообразным. Она впитывала каждое слово, анализируя его с протокольной точностью. — Мы немедленно вызвали моих личных врачей, самых лучших и самых дискретных. — продолжила Ивинесса, и её речь замедлилась, будто ей было тяжело выговаривать следующее. — Они осмотрели её. Провели полное сканирование, сделали предварительные анализы на клеточном и эфирном уровнях… — она сделала паузу, и Элис отчётливо услышала, как она сглатывает, будто пытаясь протолкнуть ком в горле. — …и их единодушный вердикт был однозначным и неоспоримым: гомункул. Искусственное создание. Не рождённое, а собранное. Побегшее из лаборатории или намеренно подброшенное. Генерал медленно закрыла глаза. Её худшие, самые параноидальные подозрения подтвердились. В и без того шаткое, хрупкое равновесие, установившееся вокруг Творца, кто-то безрассудно или с умыслом бросил новый, абсолютно непредсказуемый и потенциально взрывоопасный элемент. — Но я… я не осмелилась сказать ему всю правду. — голос Ивинессы внезапно дрогнул, в нём прозвучала несвойственная ей слабость. — Ты не видела его лица в тот момент, Элис. Он смотрел на неё с такой… с такой обречённой, безграничной нежностью, с такой надеждой. Он уже полюбил её, всем своим существом. Как я могла посмотреть ему в глаза и сказать, что его «дочь» — это бездушный артефакт, собранный в алхимической колбе из праха и эфира? Я соврала. Я солгала ему в лицо. Я сказала, что она, скорее всего, «проклятый» или «благословленный» с рождения ребёнок, жертва магического эксперимента или древнего ритуала. И он… он поверил. Охотно, с облегчением поверил. Потому что это было проще. Потому что эта ложь позволяла ему любить её дальше, не разрушая тот хрупкий мирок счастья, что он для себя построил. Элис молчала, переваривая горькую пилюлю информации. Гнев на Ивинессу за её ложь и скрытность смешивался с холодным, профессиональным, почти что машинальным пониманием её мотивов. Но сильнее всего был шок, леденящий душу страх от осознания простого факта: прямо сейчас, рядом с Ним, под Его защитой, находилось создание, чьё происхождение, создатель и конечные цели были абсолютной загадкой. — Ты понимаешь, какую чудовищную ответственность ты на себя взяла? — наконец прошипела она, и её шёпот был острее крика. — Ты скрыла от Него потенциальную угрозу, прямо у него под боком. Рядом с Ним находится нечто, созданное кем-то другим, чьи намерения нам неизвестны. Мы не знаем, с какими командами, с какими скрытыми функциями, с каким «троянским конём» внутри это существо было активировано! — Я понимаю! Понимаю всё! — в голосе Ивинессы прозвучала отчаянная, почти истеричная защита. — Но что я должна была сделать, скажи мне? Разрушить его единственный лучик света? Вырвать у него это… это маленькое чудо, которое он сам для себя обрёл? Он счастлив, Элис! Впервые за всё то невообразимое время, что я имею представление о Нём, Он по-настоящему, по-человечески счастлив! И она… она не выглядит опасной. Она ведёт себя как дикарка, которая заново, шаг за шагом, учится быть человеком. Она ест, спит, играет, учит буквы! — «Не выглядит опасной» — это не диагноз, это преступная халатность! — рявкнула Элис, снова теряя самообладание. — Кто её создал? Зачем? Это дело рук твоего сумасшедшего чёрного алхимика? Леонардо? Он что, решил сделать Ему «подарок»? — Нет! — ответила Ивинесса так быстро и резко, что это было похоже на чистую правду. — Я проверила это первым делом. Это не его почерк. Слишком… чисто. Слишком идеально, до жути. Его творения всегда несут на себе отпечаток боли, насилия, уродства. Эта девочка… она совершенна. Как фарфоровая кукла, лишённая изъянов. Это работа кого-то другого. Кого-то, кто обладает знаниями и технологиями, которых нет даже у старого д’Рейса. Кто-то играет в божества на уровне, который нам пока неведом. Элис с силой упёрлась ладонями в поверхность стола, чувствуя, как древесина прогибается под её напором. Картина медленно прояснялась, но с каждым новым фактом становилась лишь страшнее и запутаннее. Появился новый, неизвестный игрок высочайшего класса. И теперь это искусственно созданное существо находилось под непосредственной защитой самого Творца, став одновременно и уязвимостью, и загадкой. — Ладно. — выдохнула она, смиряясь с неизбежным. — Что сделано, то сделано. Ошибки уже не исправить. Ты обеспечила ей документы? Легенду? — Конечно. Всё чисто, всё официально. Она его официальная приёмная дочь, найденная у порога приюта, с полностью поддельными, но безупречными бумагами. Никто не усомнится. — Отлично. Значит, теперь она де-юре находится и под нашей защитой, хотим мы того или нет. — Элис провела рукой по лицу, чувствуя нарастающую усталость. — Я уже… столкнулась с Леонардо. Он… проявил к ситуации самый живой интерес. Думаю, он тоже что-то знает или почуял. Тебе нужно немедленно усилить наружное наблюдение за магазином. Невидимое, максимально дистанцированное, с применением только пассивных сенсоров. Мы должны знать всё: кто приближается, кто уходит, и что происходит внутри. И… — она сделала паузу, вкладывая в следующие слова весь свой вес. — …найди того, кто это сделал. Кукловода. Используй все свои ресурсы. Все долги, все связи в подполье, все древние договоры. Мне нужен этот неизвестный алхимик. Живым или мёртвым, но предпочтительно — способным говорить. — Будет сделано. — голос Ивинессы снова приобрёл привычную, стальную уверенность. Искренность испарилась, уступив место деловой хватке. — Я уже запустила механизмы. И, Элис… спасибо. За то, что не стала рвать с меня голову сразу. — Не за что. — буркнула генерал без всякой благодарности и резко разорвала связь. Она осталась сидеть в своём полуразгромленном кабинете, в тишине, нарушаемой лишь мерным гулом систем жизнеобеспечения. Её взгляд уставился на большую голографическую карту города, где крошечная точка отмечала местоположение «Переплетённых Судьб». Теперь у неё было две глобальные, взаимосвязанные угрозы: сам Творец, не ведающий о своей силе, спящий гигант, и его новая «дочь» — идеальное, таинственное создание, чьё появление могло быть как даром судьбы, так и началом цепной реакции, ведущей к непредсказуемому концу. И где-то в тени, на периферии этой схемы, маячила фигура Леонардо, старика в теле молодого атлета, который теперь знал наверняка, что они знают. Игра действительно становилась всё сложнее, а ставки — выше некуда. Глубокой ночью, когда город погрузился в беспокойный сон, Элис ван Дорн стояла в узком, грязном переулке в тени небоскрёбов штаб-квартиры Корпуса Стражей. Воздух здесь был густым от влаги, машинного масла и городской грязи. Дрожащей от усталости и перенапряжения рукой она достала из потайного кармана на внутренней стороне мундира тонкую, чёрную, без фильтра сигарету и прикурила её от зажигалки с гербом КС. Она сделала глубокую, жгучую затяжку, закрыв глаза, позволяя едкому дыму заполнить лёгкие и на секунду отсечь все заботы, все планы, весь этот кошмар. Это был её маленький, грязный, тщательно скрываемый секрет — единственное, что хоть как-то помогало снять чудовищное напряжение последних недель. «Гомункул. Проклятие. Леонардо. Творец. Бабушка. Какой-то чёртов цирк… До чего я докатилась». Она не услышала приближения. Она его почувствовала физически, кожей. Воздух вокруг неё внезапно сгустился, застыл, стал вязким, как сироп, а потом с тихим, леденящим душу шелестом, похожим на плач тысячи потерянных душ, вокруг неё возник барьер. Он был невидим глазу, но для её восприятия, обострённого годами магических боёв, он был похож на стену из спрессованного страха, отчаяния и чужой боли. Сотни призрачных, искажённых лиц проступили в темноте, образуя замкнутое, непроницаемое кольцо. И в центре этого кошмарного круга, из самой тени, материализовался он. Леонардо д’Рейс. Не полностью, не физически, а как эфирный, полупрозрачный, мерцающий проекция. Его лицо, искажённое холодной, безразличной яростью, было обращено прямо к ней. Элис инстинктивно бросила сигарету и рванулась вперёд, к нему, пытаясь атаковать источник иллюзии, но барьер мягко, но неумолимо отбросил её назад. Он не был твёрдым, как камень. Он был… впитывающим, как густая трясина. Он вытягивал из неё силы, её собственную магическую энергию, её эфир, оставляя в конечностях чувство леденящей пустоты, слабости и надвигающейся паники. Она отпрянула, едва удерживаясь на ногах, её сердце бешено заколотилось. Леонардо заговорил, и его голос звучал не в ушах, а прямо в её сознании, скрипучий, многослойный и полный древней, выдержанной ненависти. — Я предупреждаю тебя в последний раз, дряхлая курица. Я уже всё знаю. И даю тебе единственный совет, который может спасти тебе жизнь: девочку не тронь. Она находится под Его защитой. Она — часть Его мира сейчас. И она никаким образом не сможет причинить Ему вред. Потому что любая попытка будет замечена Им. А гнев Его… тебе не пережить. Запомни это. Элис, стиснув зубы от жгучей боли, растекавшейся по всему телу, и от унизительного ощущения бессилия, попыталась собрать остатки воли, сжать их в кулак для ответного удара, хоть какого-то сопротивления. Но её силы, её внутренняя энергия таяли с катастрофической скоростью, как вода, пролитая на раскалённый песок пустыни, не оставляя и следа. — Её создали те самые фанатики. — продолжил его ледяной, безразличный мысленный голос, врезаясь в её сознание, как шип. — Культисты, поклоняющиеся Богу, Дарующему Бездну. Те, чьё логово я стёр с лица земли. В её памяти, против её воли, всплыли чёткие, как наяву, голографические отчёты, карты с места того самого загадочного взрыва. Тот самый сектор доков, стёртый с лица земли без каких-либо следов взрывчатки или тел, словно его и не существовало. Её собственный, праведный гнев на Леонардо смешался с глубоким, физиологическим отвращением к самому факту существования таких сект. — И это… это моя вина. — неожиданно признался Леонардо, и в его скрипучем ментальном тоне впервые за всё время прозвучало нечто, отдалённо напоминающее искреннее, горькое сожаление. — Я… косвенно поспособствовал их исследованиям, их фанатичной вере. Давал им крохи знаний, надеясь направить их поклонение в нужное русло. И пожалел. Поздно, но пожалел. Поэтому я и уничтожил их. Стёр в порошок. Эта девочка… она была их первым, но неудачным для них экземпляром. Слишком чистой, слишком «пустой». В ней не было той тьмы, которую они хотели вселить. Поэтому она и смогла сбежать от них, повинуясь базовому инстинкту выживания. И теперь, под непосредственным влиянием Творца, в Его ауре, она смогла развиться, эволюционировать и приобрести этот… человеческий лик. Его эфирная проекция исказилась, замерцала, стала резче и угрожающее, будто змея, готовящаяся к броску. — Честно признаюсь, старая «подруга», я бы с великой радостью убил тебя здесь и сейчас, прервав эту никчёмную жизнь. Но твоя смерть, твоё исчезновение огорчило бы Господина. Нарушило бы тот хрупкий покой, что он обрёл. И поэтому на этот раз я проявляю несвойственную мне милость и оставляю тебя в живых. Не воспринимай это как слабость. Это — стратегическая необходимость. Элис слушала, и по мере того как поток информации доходил до её сознания, первоначальный, животный страх начал медленно, но верно вытесняться привычной, яростной, как раскалённая сталь, решимостью. Она выпрямила спину, игнорируя истощающее, высасывающее все соки прикосновение барьера. Она заставила себя вспомнить книгу. Ту самую, старую, потрёпанную рукопись, что дал ей когда-то Кейн. Историю о несгибаемой воле, о духе, который ломает любые оковы. И сила, которую она обрела после её прочтения. — «Титановая Воля» — проснулась в ней, как отлаженный стальной пружинный механизм, щёлкнув и распрямившись во всей своей мощи. — Ты прекрасно знаешь. — её голос прозвучал хрипло, сдавленно, но уже обрёл твёрдость скалы. — что я тоже Его клиент. Я тоже прикоснулась к тому, что Он предлагает. Она сделала шаг вперёд. Всего один шаг. На этот раз барьер не оттолкнул её с силой. Он затрещал, зашипел, засиял бледным, болезненным светом, яростно пытаясь остановить её, сломать, но не смог. Её воля, закалённая в тысячах боёв и усиленная даром самого Кейна, оказалась прочнее, чем хватка призрачных душ. Она шла сквозь него, медленно, неумолимо, как тяжёлый танк сквозь хлипкую паутину. Призрачные лица, образующие барьер, завыли в немом отчаянии и начали рассеиваться, как дым на ветру. — Но в отличие от тебя. — продолжила она, останавливаясь в шаге от его дрожащей эфирной проекции. — я читала ту самую рукопись, написанную, как я подозреваю, лично Им. И теперь я обладаю силой, которую Он в неё вложил. Силой, против которой твои детские страшилки бессильны. Леонардо отступил на шаг, его проекция заметно задрожала, исказившись от немого изумления и чистой, бессильной ярости. Он видел, как её аура, почти потухшая, серая мгновение назад, вспыхнула ослепительным, несгибаемым стальным светом. Она была сейчас практически неуязвима для его прямого ментального или магического воздействия. Он не мог причинить ей серьёзный вред, не приложив таких титанических усилий, что это неминуемо привлекло бы внимание Творца, подобно взрыву звезды. — Тогда поинтересуйся у самого Господина. — прошипел он, и его голос уже терял силу, становясь всего лишь эхом. — о Книге. Спроси Его о Книге «Во Имя Бога, Дарующему Знание, Подобное Бездне». Спроси, когда она будет готова. Сказав это, его проекция развеялась в ночном воздухе, как клочья тумана. Барьер пал окончательно, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и серы. Элис осталась стоять одна в грязном, тёмном переулке, её тело дрожало от колоссального выброса адреналина и потраченной энергии. В ушах стоял оглушительный звон. Она наклонилась, подняла с земли недокуренную, помятую сигарету, аккуратно затушила её о подошву своего сапога и сунула обратно в потайной карман. Её разум, отточенный годами аналитической работы, лихорадочно работал, перебирая варианты. «Книга… Он знает о какой-то книге. Он знает, что она у Кейна, или что Кейн её пишет. И он хочет, чтобы я спросила о ней. Зачем? Это ловушка? Провокация, чтобы я выдала свой интерес? Или… что более вероятно… он хочет, чтобы я стала следующим, кто её прочтёт? Чтобы я получила ещё больше силы? Но какой ценой?» Она посмотрела в ту сторону, где, как она знала, находился книжный магазин. Теперь у неё было ещё больше вопросов, чем ответов. Но исчезла одна важная, мучительная неопределенность — она теперь знала, что Кей не была непосредственной, спланированной угрозой. Она была пешкой. Случайной пешкой. Как, впрочем, и они все. Пешкой в великой, непостижимой игре, правила которой диктовал один-единственный, не ведающий о своей силе, человек. И теперь у неё был ключ. Название книги. «Во Имя Бога, Дарующему Знание, Подобное Бездне». Она резко повернулась и твёрдым, уверенным шагом направилась обратно к освещённой башне штаба. Курение придётся отложить. Впереди была работа. Очень тонкая и очень опасная работа. Прошло несколько дней напряжённого, выматывающего ожидания. Элис выждала, чтобы её визит не выглядел подозрительным или навязчивым, чтобы он вписался в pattern её редких, «случайных» визитов. Наконец, выбрав время ближе к вечеру, она направилась к «Переплетённым Судьбам». Подойдя к знакомой двери с висящим колокольчиком, она с удивлением и лёгкой, холодной тревогой обнаружила её запертой, а витрину — тёмной и пустой. На дверях не было никаких объявлений. «Неужели что-то случилось? Он никогда не закрывался просто так, в рабочее время…» — паника, холодная и стремительная, начала подбираться к её горлу, сжимая его. Она мысленно уже готовилась штурмовать дверь. Внезапно сзади раздался спокойный, абсолютно знакомый голос: — Ох, генерал Элис! Вы ко мне? Простите за беспокойство, я с дочкой только что ходил в магазин за продуктами, закупились на неделю. Она резко обернулась, едва сдерживая боевой импульс. Перед ней стоял Кейн. Но это был не тот Кейн, которого она привыкла видеть за прилавком — в растянутом домашнем свитере с пятном от чая, с растрёпанными волосами. На нём было элегантное, дорогое пальто, идеально сидящие тёмные брюки и начищенные до зеркального блеска кожаные лоферы. Он выглядел… подтянутым, ухоженным и даже по-своему стильным. Рядом с ним, крепко держа его за руку, стояла Кей в ярко-розовом дождевике с капюшоном, украшенным заячьими ушками, и в немного забрызганных грязью жёлтых резиновых сапожках. Девочка улыбнулась, сверкнув острыми, как у котёнка, зубками, и весело, громко поздоровалась: — Здравствуйте, бабушка Элис! Элис, всё ещё оправляясь от неожиданности и выходя из боевой стойки, машинально, почти рефлекторно улыбнулась в ответ, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Здравствуйте, Кей. Очень… очень красивые сапожки. Очень яркие. Кейн, сияя от гордости, повернулся к двери, доставая ключи. — Проходите, проходите, не стойте на холоде. Как раз составите нам компанию, расскажете, как дела. Я как раз собирался заварить свежий кофе. Они вошли внутрь. Знакомый запах старых книг, воска и уюта обволакивающе пахнул в лицо. Пока Кейн и Кей переодевались в более домашнюю одежду в задних комнатах, Элис осталась сидеть в своём привычном кресле у камина, ощущая лёгкую, непонятную неловкость гостя, попавшего в частную, семейную жизнь. Через несколько минут Кейн вернулся, уже в своём привычном, потрёпанном свитере, и сразу же поставил перед ней на маленький столик большую фарфоровую чашку с дымящимся, ароматным свежезаваренным кофе. — Я как раз новую партию отборных зёрен приобрёл, с далёких южных плантаций. — пояснил он, усаживаясь, напротив. — Пробуйте, не стесняйтесь. Говорят, у него неповторимый вкус с нотками шоколада и сушёных ягод. Они завели неспешную, светскую беседу, как старые, хоть и странные, знакомые. Кейн с искренним интересом расспрашивал о её работе, о жизни города, о том, как идут дела с поддержанием порядка — вопросы общие, безопасные, позволяющие избегать конкретики. Элис отвечала уклончиво, общими фразами, наслаждаясь этим мимолётным, обманчивым ощущением нормальности, которое дарило это место. Она чувствовала, как тяжёлый груз ответственности на её плечах на несколько минут становится чуть легче. Искусно, почти незаметно вплетая нужную тему в разговор о книгах и литературе, она как бы между делом упомянула: — Я недавно… совершенно случайно повстречала нашего общего знакомого, Леонардо. Выглядел он очень оживлённо. Он вскользь упомянул о какой-то книге, которую вам недавно подарил. Говорил, что вы ему с ней помогли, отредактировали. Очень его тронула ваша помощь. Кейн оживился, его лицо озарилось тёплой улыбкой. — А, я рад, что вы смогли встретиться! Да, он действительно принёс мне очень интересную, даже захватывающую вещь. Глубокая, философская работа. Правда, немного мрачноватую, написанную, как он сам сказал, в минуту отчаяния. Он сам попросил меня взглянуть на неё свежим взглядом и, если возможно, «исправить» её, убрать эту давящую тяжесть, найти в ней свет. Если хотите, я могу дать вам её почитать. Как коллеге по цеху, так сказать. — О, было бы просто замечательно. — ответила Элис с тщательно наигранным, вежливым интересом, скрывая внутреннее напряжение. — Я всегда интересовалась современной философской мыслью. Кейн кивнул, довольно поднялся с кресла. — Конечно! Я как раз оставил её на кухне, вместе с новой партией кофе. Одну минуточку, я заодно долью вам в чашку, а то ваш остывает. Он ушёл вглубь квартиры, оставив Элис наедине с девочкой. В это время Элис заметила, что Кей, сидя на мягком ковре и окружённая цветными карандашами, пристально, не отрываясь, разглядывает её ноги. Вернее, не сами ноги, а её высокотехнологичные протезы, скрытые под тканью форменных брюк, но всё же выдающие себя лёгким, почти неслышным гудением сервоприводов и неестественно чёткими, идеальными контурами. В её больших, зелёных глазах читался не страх или отвращение, а чистое, неподдельное, животное любопытство и глубокое непонимание того, что она видит. Элис, следуя внезапному порыву, которого сама до конца не понимала, мягко подозвала её жестом. — Милая Кей, иди сюда, на минутку. Девочка без колебаний подошла, и Элис, недолго думая, решительно закатала штанину, обнажив сложный, отполированный до блеска механизм из тёмного металла, переплетённый с искусственными мышцами из силикона и углеродного волокна. — Смотри, не бойся. Это протезы. Специальные, умные ножки. Видишь? Мои собственные, настоящие ножки когда-то очень-очень сильно заболели, так, что их нельзя было вылечить, и самые умные доктора на свете поменяли их на эти, новые, металлические. Теперь они совсем не болят, и я могу ходить, бегать, прыгать — куда захочу. Они очень крепкие. Кей смотрела, заворожённая, её кошачьи зрачки расширились. Потом она осторожно, с почти хирургической точностью, одним пальчиком дотронулась до холодного, гладкого полимера. На её лице не было и тени отвращения, лишь глубокое, безмолвное понимание и полное принятие. Она улыбнулась. — Красивые. — прошептала она тихо, но чётко. В этот момент вернулся Кейн. В одной руке он держал книгу в тёмном переплёте, в другой — небольшой поднос с свежим печеньем, а зажатым в пальцах… небольшим стеклянным пузырьком, в котором переливалась густая, тёмная, мерцающая багровым отливом жидкость. Увидев, что Элис демонстрирует Кей свои протезы, он улыбнулся тёплой, одобрительной улыбкой, полной благодарности. — Вот, держите, как и обещал. — он протянул ей книгу. — И… я тут вспомнил наш прошлый разговор о вашем здоровье, о старых ранах. Я попросил у Леонардо немного того самого снадобья, которое он создал для себя. Оно, скажу я вам, помогло ему буквально поправить его старческое здоровье, придать сил, даже мышцы подкачались! Я взял на себя смелость попросить один флакончик и для вас. Вдруг поможет с… с вашими болячками, с последствиями того ранения. Должен предупредить, он сказал, что оно очень концентрированное, всего несколько капель. Элис почувствовала, как по её спине пробежал ледяной холодок, а в желудке всё сжалось в тугой узел. Принять зелье, созданное руками Леонардо д’Рейса? Это было равносильно добровольному принятию медленно действующего, изощрённого яда или проклятия. Но отказаться от дара, предложенного лично и с самыми благими намерениями самим Кейном? Это было невозможно. Это было бы грубейшим оскорблением, разрывом того хрупкого шаблона «обычного покупателя», который она так тщательно выстраивала, и это неминуемо привлекло бы Его внимание — самое страшное, чего она могла допустить. Она растянула губы в широкой, благодарной улыбке, которую годами оттачивала для светских раутов, хотя пальцы, принимавшие пузырёк, чуть заметно дрожали. — Спасибо вам огромное, Кейн. Это очень… трогательно с вашей стороны. Невероятно трогательно. Я обязательно попробую его позже, как следует изучив инструкцию. Передайте Леонардо мою благодарность. Она сунула маленький, но невероятно тяжёлый флакон в глубокий карман плаща, как будто это была живая граната с уже выдернутой чекой, и затем взялась за книгу. Тотчас же, едва её пальцы коснулись переплёта, она ощутила разницу. Сила, исходящая от страниц, была до боли знакомой — той самой, что она чувствовала от своей книги о «Титановой Воле», тем же самым, чистым источником. Но здесь она была искажённой, пропущенной через призму иной, гораздо более тёмной, эгоистичной и голодной воли. Напрягая всё своё обострённое восприятие, она смогла на мгновение уловить истинную, изначальную суть книги до правки Кейна: это была не повесть о поиске бога, а манифест жажды абсолютной власти, магический трактат, отлитый в форму заклинания, призванного подчинить себе саму бездну. Она сделала вид, что с интересом пролистала несколько страниц, внимательно разглядывая строки, затем мягко закрыла книгу и вернула её Кейну. — Очень необычный стиль. Глубокая метафоричность. Спасибо, что дали ознакомиться, это действительно любопытно. И за кофе, конечно, отдельное спасибо. Он и правда великолепен. Она попрощалась, обменявшись ещё парой любезностей, и вышла на прохладный вечерний воздух, чувствуя вес маленького пузырька в кармане, давящий на бедро с тяжестью гири. На улице она зашагала быстро, почти бежала, не оглядываясь, пока не скрылась за углом. Её ум лихорадочно работал, перебирая варианты с скоростью мыслительной машины. «Кому отдать это на анализ? Штатные алхимики Корпуса Стражей? Слишком рискованно — образец внесён в базу, кто-то может доложить выше, возникнут ненужные вопросы. Частные, независимые специалисты из подполья? Нужны абсолютно надёжные, те, кто не станет задавать вопросов и чьи языки можно надёжно заткнуть золотом или силой. Ивинесса? У неё точно есть ресурсы и знания, чтобы разложить этот эликсир на молекулы… но смогу ли я ей доверять в этом вопросе полностью? Она уже один раз солгала, скрыв правду о девочке.» Пузырёк жёг ей карман, словно раскалённый уголь. Это был не просто яд. Это был ключ. Ключ к пониманию природы силы Леонардо, к разгадке его методов. И, возможно, единственный шанс создать действенное противоядие, если дело дойдёт до открытого конфликта. Но прежде всего нужно было убедиться, что это не мгновенно действующий токсин, который убьёт её после первой же капли. Она сжала его в кулаке, чувствуя твёрдость стекла сквозь ткань перчатки. Игра в кошки-мышки с чёрным алхимиком вышла на новый, смертельно опасный уровень. И ставкой в ней была уже не только её собственная жизнь, но и доверие человека, который, сам того не ведая, раздавал в подарок артефакты невообразимой силы и зелья сомнительного происхождения с простодушием, с каким дарят конфеты. Дверь в апартаменты ван Дорн распахнулась прежде, чем Лео успел поднести палец к сканеру. На пороге стояла Элис. Но не та Элис, которую они видели несколько часов назад. Её осанка была по-генеральски прямой, но в глазах, обычно холодных и собранных, бушевала буря из страха, надежды и невероятной решимости. — Входите. Быстро. — её голос был низким и срочным. Лео и Лайра почти влетели внутрь. На Лайре было лёгкое платье, на Лео — пиджак, надетый наспех поверх футболки. Они действительно были на свидании. Но сейчас об этом не было и мысли. — Генерал, что случилось? Вы ранены? — выпалил Лео, его взгляд сканировал комнату в поисках угрозы. — Гораздо интереснее. — Элис прошла к своему разбитому столу и указала на маленький пузырёк из тёмного стекла, стоявший посреди груды обломков. — Он дал ему это. Леонардо. Сказал, что это «для суставов». Лайра замерла, её серебряные глаза сразу же приковались к флакону. Она чувствовала исходящие от него вибрации даже отсюда. — Я не чувствую явной угрозы, но... это как слушать симфонию, сыгранную на расстроенных инструментах. Диссонанс. — Лео, твой дар. Взгляни. — приказала Элис. Лео сглотнул, подошёл ближе. Он закрыл глаза, сосредоточившись. Его способность видеть внутреннюю структуру магических предметов была уникальна. Воздух вокруг флакона затрепетал, окрашиваясь в невидимые обычному глазу цвета. — Я вижу... три основных импульса, переплетённых в идеальный баланс. Как три нити в косичке. — его голос прозвучал отрешённо. — Первый... Исцелить. Второй... Усилить. Третий... Вернуть. Вернуть молодость. Это не яд, генерал. Это... эликсир. Невероятной силы. — Но? — чётко спросила Элис, зная, что всегда есть «но». — Но он создан в лаборатории Леонардо. Я чувствую следы его энергии — тёмной, едкой, словно серная кислота. Она должна была разъесть всё живое. Но её что-то... смягчило. Очистило. — Аура Кейна, — тихо прошептала Лайра, подходя. Она протянула руку над флаконом, не касаясь его. — «Мама» говорит... что да. Это зелье сделал старый и могущественный человек, полный тьмы. Но под влиянием того, кто сидит в магазине, оно... смешалось со светом. Вошло в баланс. Его можно выпить. Но... — она посмотрела на Элис, и в её глазах читалось предостережение. — ...неизвестно, как тело генерала отреагирует на такую концентрацию силы. Это прыжок в пропасть с завязанными глазами. Элис взяла в руки пузырёк. Стекло было холодным. Она смотрела на эту маленькую, тёмную склянку, в которой бурлила сила, способная изменить всё. Ключ к пониманию алхимии Леонардо. Возможно, даже к созданию противоядия. Или оружия. — Он даже не подозревает, что раздаёт артефакты и зелья, как конфеты, — тихо произнесла она, больше для себя. — Он думает, что помогает старому другу с больными суставами. Она посмотрела на своих подчинённых. На Лео, готового выполнить любой её приказ. На Лайру, чьи глаза светились тёплым, материнским светом её «Мамы». — Отступить на безопасное расстояние, — приказала Элис, и её голос не допускал возражений. — Генерал, нет! Это безумие! — взмолился Лео. — Мы можем отвезти это в лабораторию, проанализировать... — Лаборатории Корпуса взорвутся, пытаясь проанализировать даже крупицу этой силы. Нет. Только так. Личный эксперимент. Она открутила пробку. Из горлышка флакона потянулся лёгкий, золотистый пар, пахнущий озоном, полынью и.... старыми книгами. Запах магазина. Не дав себе передумать, Элис ван Дорн опрокинула пузырёк в рот. Жидкость обожгла горло, но не огнём, а ледяным холодом, который мгновенно сменился всепоглощающим жаром. Она судорожно выдохнула, уронив пузырёк на пол. — Генерал! Боль пришла мгновенно. Острая, выкручивающая, будто каждый мускул, каждое сухожилие, каждая кость в её теле ломались и перестраивались заново. Она рухнула на колени, вцепившись пальцами в полированный мрамор пола. По её телу пробежали судороги, шея выгнулась в неестественной гримасе боли. Она не кричала. Она молчала, стиснув зубы до хруста, и в её глазах горела та самая Титаническая Воля, о которой была написана в той книге. Воля, которая могла приказать лежать дикому жеребцу. Воля, которая заставляла жить, когда жить уже не хотелось. Лео бросился к ней, но Лайра остановила его, мягко, но твёрдо взяв за руку. — Не надо. Она должна пройти через это сама. «Мама» говорит, что процесс нельзя прерывать. Агония длилась вечность. Казалось, её тело вот-вот разорвёт изнутри. И вдруг... боль отступила. Её сменила волна невыразимого, всепоглощающего блаженства и лёгкости. Элис сделала глубокий, полный вдох. Лёгкие расширились, жадно вбирая воздух, которого ей всегда не хватало после того ранения. Она медленно поднялась на ноги. Механические протезы мягко взвыли, но теперь этот звук казался чужим. Её походка изменилась. Исчезла привычная, едва уловимая скованность, которую она годами маскировала железной выдержкой. Она подошла к огромному зеркалу, уцелевшему на стене. И не узнала себя. Женщина в отражении выглядела на сорок с небольшим. Морщины, проложенные годами, битвами и болью, не исчезли полностью, но разгладились, стали мягче, превратились в лёгкие лучики у глаз и складки у губ, говорящие не о возрасте, а об улыбке. Кожа, обвисшая и потерявшая тонус, вновь стала упругой и сияющей. Седые волосы всё ещё были седыми, но в них исчезла жухлость, они сияли, как отполированное серебро. Её фигура, всегда подтянутая и спортивная, теперь дышала силой и здоровьем. Мускулы, годами скрытые под униформой, стали более выраженными, но женственными — плечи округлились, линия бёдер стала ещё более чёткой и соблазнительной. Она стояла, глядя на своё отражение — сильная, уверенная женщина в расцвете сил, с телом, которое не стыдно назвать телом милфы, но с глазами, в которых осталась вся мудрость и тяжесть прожитых лет. — Боги... — выдохнул Лео, застыв в ступоре. Лайра смотрела не на тело, а на её ауру. Она сияла теперь ровным, мощным, стальным светом. Трещины и шрамы на душе, оставленные войной, никуда не делись, но теперь они были залиты золотым сиянием, словно прочным, невидимым сплавом. Элис повернулась к ним. Её движения были плавными, полными новой, животной грации. — Лабораторные анализы, как я и сказала, были бы бесполезны, — её голос звучал твёрдо, но в нём появились новые, бархатные нотки. — Теперь я понимаю. Я чувствую это. Его «лекарство» ... оно не просто исцеляет. Оно возвращает тело в его идеальное, сильнейшее состояние. То, в котором оно должно было быть. Она сжала кулак, и мускулы на её предплечье плавно сыграли под кожей. — Леонардо, сам того не желая, отдал мне в руки ключ к его же силе. И оружие против него. Но это изменит всё. — её взгляд упал на их перепуганные лица. — Никто не должен знать. Никто. Для всего мира я остаюсь старой, искалеченной генералом ван Дорн. Понятно? Это наш самый главный секрет. — Так точно, генерал, — немедленно ответил Лео, всё ещё не в силах отвести от неё взгляд. — Кейн... — тихо сказала Лайра. — Он и дальше будет давать. Книги. Советы. Возможно, ещё что-то. Не зная, что творят его «подарки». Элис вздохнула, и её грудь, полная и упругая, легко поднялась под тканью униформы. — Тогда наша задача — быть готовыми. И следить за Леонардо. Теперь охота начинается по-настоящему. И у нас появилось преимущество. Она посмотрела на осколки пузырька на полу. Игра действительно вышла на новый уровень. И ставкой была не только её жизнь, но и судьба всего города, который даже не подозревал, что его хранительница только что совершила невозможное. Благодаря человеку, который просто хотел сделать приятно своему другу. Прошёл месяц. Месяц, который для Кейна пролетел как одно мгновение, наполненное светом и смехом. Его привычный ритм жизни — книга, чай, тишина — был полностью перечёркнут появлением Кей. Теперь его дни были расписаны поминутно, и он невероятно наслаждался этой новой рутиной. Утро начиналось не с перелистывания страниц, а с тихого посапывания у его бока. Кей, как и в первую ночь, предпочитала спать, прижавшись к нему. Сначала это его смущало, но потом он привык к тёплому, беззащитному комочку, доверчиво уткнувшемуся ему в спину или грудь. Его огромная кровать наконец-то обрела своего второго обитателя. — Доброе утро, кошечка. — будил он её, гладя по белоснежным, невероятно мягким волосам. — Мррр... утро, Кейн, — она потягивалась, точно котёнок, выгибая спинку и издавая те самые, странные, но милые мурлыкающие звуки. Её зрачки, суженные от сна, медленно расширялись, приобретая привычный зелёный цвет. Завтрак был целым ритуалом. Кейн научился готовить простые, но полезные блюда. Он с гордостью наблюдал, как Кей, уже вполне уверенно орудуя вилкой и ложкой, уплетает омлет, лишь изредка наклоняясь к тарелке, словно всё ещё пробуя есть без помощи рук. Он мягко поправлял её. — Локти со стола, помнишь? Мы же цивилизованные люди, а не дикари с болот. — Но на болотах, наверное, очень интересно, — парировала она, но послушно убирала локти. Её прогресс был поразительным. Она уже бегло читала, писала с немногими ошибками и щёлкала простые примеры на умножение как орешки. После завтрака — уроки. Кейн расчистил один из столов в магазине, и они занимались там. Он открывал для себя радость учительства. — Смотри, вот задача: у тебя есть три полки, и на каждой должно стоять по пятнадцать книг. Сколько всего книг нужно? Кей, уткнувшись языком в щёку, сосредоточенно считала в уме. — Три раза по пятнадцать... это... сорок пять! — Правильно! Молодец! — он сиял от гордости, как будто она только что решила величайшую загадку мироздания. Прогулки стали их любимым времяпрепровождением. Кейн брал её за руку, и они исследовали окрестные переулки. Для Кей весь мир был чудом. Она могла замереть на полчаса, наблюдая за тем, как муравьи тащат травинку, или пыталась поймать падающий лист. И конечно, её ахиллесовой пятой оставались «солнечные зайчики». Увидев блик света на стене или на полу, она забывала обо всём на свете. Её тело мгновенно напрягалось, зрачки превращались в узкие щёлочки, и она с грацией охотницы начинала подкрадываться, чтобы в итоге совершить стремительный, смешной бросок и накрыть светящееся пятно обеими ладонями. — Поймала! — она торжествующе смотрела на него, а он заливался смехом. — Молодец! Самого хитрого солнечного зайца в городе! Вечерами они читали вместе. Теперь Кейн читал вслух не для себя, а для неё. Они устраивались в кресле у камина, он — с книгой, она — прижавшись к нему бочком, слушая истории о приключениях и чудесах. Иногда она засыпала прямо так, и он относил её наверх, укладывал в кровать и ещё какое-то время сидел рядом, просто глядя на спящее, умиротворённое лицо. Именно в эти тихие минуты его и начинало грызть беспокойство. Его кровать была большой, да. Но Кей взрослела с невероятной скоростью. Она уже не была тем диким зверьком, она становилась девочкой. Девочке нужно своё личное пространство. Мысль о том, чтобы оформить для неё комнату, зрела в нём давно. На втором этаже, прямо рядом с его спальней, была заброшенная комнатушка, которую он использовал как склад для старых журналов и ненужных рамок для картин. И вот, в одно прекрасное утро, после завтрака, он объявил: — Кей, у меня есть идея. Сегодня мы начинаем большой проект. — Проект? — она насторожилась, как кошка, уловив новый запах. — Да. Мы сделаем тебе твою собственную комнату. Её реакция его ошеломила. Вместо радости её лицо исказилось чистейшим ужасом. Большие зелёные глаза наполнились слезами. — Мою... комнату? — её голос дрогнул. — Но... но почему? Я что-то сделала не так? Ты меня прогоняешь? Кейн опустился на колени перед ней, чтобы быть на одном уровне. — Нет, нет, кошечка, конечно нет! — он взял её маленькие руки в свои. — Я никогда и никуда тебя не прогоню. Просто... у каждого человека должно быть своё место. Свой уголок. Где можно помечтать, поиграть, уединиться. Это будет твой собственный маленький мирок. Рядом со мной. — Но я хочу спать с тобой, — она прошептала, и по её щеке скатилась предательская слеза. — Мне там не страшно. Сердце Кейна сжалось. — Ты всё так же сможешь приходить ко мне, если тебе станет страшно. Всегда. Это правило номер один. Но у тебя будет своя кровать, свой стол, где ты сможешь рисовать, свои полки для игрушек и книг. Это будет твоя крепость. Она всё ещё смотрела на него с недоверием, но страх в её глазах поутих, сменившись настороженным любопытством. — Моя... крепость? — Самая что ни на есть настоящая, — он улыбнулся. — Ну что, поможешь мне разобрать завал в той комнате? Это будет нашим первым заданием. Мысль о совместном деле сделала своё. Кей кивнула, уже более оживлённо. Разбор завала занял весь день. Они выносили хлам, поднимали облака пыли, от чего Кей забавно чихала. Она таскала маленькие, лёгкие коробки с таким важным видом, будто перевозила государственные секреты. Кейн смотрел на неё, на её сосредоточенное личико, и его переполняла нежность. К вечеру комната была пуста. Они стояли на пороге, покрытые пылью и паутиной, и смотрели на голые стены и заляпанный краской пол. — Ну вот, — выдохнул Кейн, положив руку ей на плечо. — Теперь здесь чисто. Как чистый лист. Завтра поедем в магазин, выберем тебе обои. Какие захочешь. — С цветами? — спросила Кей, и в её глазах уже вспыхивали искорки волнения и азарта. — С любыми. Да хоть с котятами, — рассмеялся он. — Нет, с цветами. И с солнцем. — Значит, с цветами и с солнцем, — согласился Кейн. Он отвел её спать, и на этот раз она уснула, уже мечтая о своей будущей крепости. Кейн же ещё долго сидел в кресле внизу, с чашкой остывшего чая, и планировал. Нужно было выбрать обои, краску для пола, кровать, письменный стол... Его мир, который месяц назад ограничивался каталогом книг, теперь внезапно расширился до каталога мебели и отделочных материалов. И он был счастлив. Он и не подозревал, что за его выбором обоев с замирающим сердцем наблюдают с десяток спутников, а могущественная глава КСТ лично отменила все встречи, чтобы в режиме реального времени получать отчеты о том, какой оттенок голубого он предпочтёт для потолочного карниза. Для них это было не ремонтом, а сакральным действом, обустройством логова для питомца самого Творца. А для Кейна это было просто счастьем. Самым обычным и самым прекрасным на свете. — Ах, чёрт, ещё одна капля... — пробормотал Кейн, отскакивая от стены, с которой медленно сползала кремовая полоса обоев. Он был с головы до ног в белых разводах клея, в волосах прилип кусок засохшей шпаклёвки, а его некогда опрятный фартук больше походил на абстрактную картину современного художника. Весь магазин напоминал поле боя после артобстрела: стеллажи, затянутые плотной плёнкой, груды картонных коробок с новой мебелью, запах краски и свежей древесины. Именно в этот момент над дверью мягко прозвенел колокольчик. — Мистер Кейн? — раздался знакомый голос, звучавший несколько неуверенно в этой непривычной обстановке. Кейн высунулся из-за угла, ведущего на второй этаж, и его лицо расплылось в радостной, хотя и немного смущённой улыбке. — Элина! Проходите, проходите! Только осторожнее, тут везде... э-э-э.... творческий беспорядок. Элина фон Борге замерла на пороге, её глаза медленно скользили по покрытым пылью плёнкам, ящикам с инструментами и следам краски на полу. Она была одета в элегантный, строгий костюм для верховой езды, от которого велоло деньгами, властью и железной дисциплиной. И вид этого могущественного человека, стоящего посьюти руин его же собственного магазина, был настолько нелепым и неожиданным, что она прикусила губу, чтобы не расхохотаться. — Я, кажется, выбрала не лучшее время для визита, — вежливо заметила она, с трудом подбирая слова. — Вовсе нет! — возразил Кейн, спускаясь по лестнице и снимая запачканный фартук. — Просто небольшой ремонт. Решил навести красоту. Чай? Я как раз собирался сделать перерыв. — Был бы прекрасен, — кивнула Элина, всё ещё оглядываясь вокруг с лёгким недоумением. — Я.... я на самом деле пришла, чтобы поделиться новостями. Хорошими. — Отлично! Я всегда рад хорошим новостям! — Кейн направился к закутку за прилавком, где чудом уцелел чайник и две относительно чистые чашки. — Как успехи с «Тремя мушкетёрами»? Понравилось? Элина улыбнулась, и в её улыбке появилась та самая стальная уверенность, которую она обрела за последний месяц. — Больше чем понравилось. Эта книга... она дала мне не просто идею. Она дала мне формулу. «Один за всех, и все за одного». — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Я смогла объединить под своим началом самых лучших, самых принципиальных и самых сильных охотников. Мы стали не просто наёмниками. Мы стали Орденом. Нам доверяют контракты, о которых раньше я могла только мечтать. Охрана наследников престолов, расследования в высших кругах... Спасибо вам, мистер Кейн. Вы снова были правы. — Вот и прекрасно! — искренне обрадовался Кейн, ставя перед ней чашку с ароматным чаем. — Я всегда говорил, что хорошая книга может изменить жизнь. Рад, что моя скромная рекомендация помогла. В этот момент наверху послышалось громкое шуршание, а затем быстрое топанье маленьких ног по лестнице. — Кейн! Я всё протирала, как ты и просил! Смотри, какая я.... — звонкий голосок оборвался на полуслове. На последней ступеньке замерла Кей. Она была такая же пыльная, как и Кейн, в старой футболке с закатанными рукавами и с тряпкой в руке. На её носу красовалось смешное белое пятнышко краски. Она уставилась на Элину большими, любопытными зелёными глазами. Сердце Элины, закалённое в предательствах и битвах, совершило немыслимое — оно замерло, а затем ёкнуло от приступа такой нежности, что у неё перехватило дыхание. Она видела многое — монстров, предателей, магические катастрофы. Но вид этого маленького, пыльного создания с бездной невинности в глазах был для неё чем-то абсолютно новым и оглушительным. — Мистер Кейн... это... — она не могла отвести взгляд от девочки. — Ах, да! Прошу прощения, я же не представил! — Кейн ласково положил руку на плечо Кей. — Элина, это Кей. Моя... э-э-э.... моя дочь. Кей, это Элина, наш гость и покупатель. Кей, внезапно проявив неожиданную застенчивость, спряталась за спину Кейна, но потом снова выглянула. Она внимательно, по-кошачьи изучающе посмотрела на Элину — на её строгий костюм, собранные волосы, уверенную позу. — Здравствуйте, — тихо, но чётко сказала она, вспомнив уроки вежливости. — Здравствуй, Кей, — голос Элины прозвучал неожиданно мягко, почти шёпотом. Прошло несколько секунд тяжёлого молчания. Кей, казалось, что-то обдумывала. Потом она снова дернула Кейна за штанину. — Кейн, — прошептала она, но так, что было слышно всем. — А она твоя сестрёнка? Она такая же красивая и важная. В магазине воцарилась абсолютная тишина. Элина застыла с приоткрытым ртом. Никто и никогда в её жизни — ни отец, ни поклонники, ни даже предатель-возлюбленный — не называл её так. «Красивой и важной» в контексте семьи, дома, чего-то тёплого и настоящего. Эти слова, сказанные с такой искренней детской непосредственностью, обезоружили её больше, чем любое магическое заклинание. Она смотрела на эту пыльную девочку, на её серьёзное личико, и чувствовала, как какая-то старая, оледеневшая часть её души начинает таять. Её щёки вспыхнули румянцем, а глаза неожиданно увлажнились. Она была на небесах. В прямом смысле слова. — Нет, кошечка, — засмеялся Кейн, смущённо потирая затылок. — Элина не моя сестра. Она наш друг. Очень хороший друг. — О, — Кей кивнула, как будто это всё объясняло. Потом она выскочила из-за его спины, подбежала к своему ящику с игрушками, вытащила оттуда немного запылившийся, но тщательно раскрашенный камень — свой самый ценный «алмаз» — и протянула его Элине. — Тогда это вам. За дружбу. Элина медленно, почти с благоговением, взяла камень. Она сжала его в ладони, чувствуя его шероховатую, прохладную поверхность. Это был самый ценный подарок, который она получала за всю свою жизнь. — Спасибо тебе, Кей, — её голос снова сорвался на шёпот. — Я... я сохраню его. Всегда. Она подняла взгляд на Кейна, и в её глазах читался немой вопрос, смешанный с изумлением и теплотой. — Это долгая история, — тихо сказал он, отвечая на её недоумённый взгляд. — Я нашёл её. Она была совсем одна. И теперь она здесь. Элина кивнула, не требуя больше объяснений. В мире, где она жила, было много странного. Но эта сцена — могучий книготорговец, покрытый пылью, и его чудесная дочь, дарящая камни, — казалась самым правильным и настоящим чудом из всех. — Значит, вы теперь не только книжный маг, но и отец, — наконец выдавила она из себя, пытаясь вернуть себе хоть каплю привычной собранности. — Учусь на ходу, — с улыбкой признался Кейн. — И, кажется, ремонту тоже. Не хотите присоединиться? Можете покрасить хоть одну дощечку для её новой кровати. А в качестве благодарности подарю новую книгу вам или вашему другу. Элина фон Борге, глава самого могущественного ордена охотников, которая час назад отдала приказ о задержании опасного контрабандиста с тремя головами, посмотрела на свой безупречный костюм, на серьёзное личико Кей, с надеждой смотрящее на неё, и на протянутую Кейном кисточку. — Знаете, что, мистер Кейн? — она сбросила с плеч дорогой плащ и решительно закатала рукава своего идеального пиджака. — Я думаю, это будет самый важный контракт за сегодня. И в пыльном, перевёрнутом с ног на голову книжном магазине зазвучал смех — детский, радостный и счастливый. А Элина, вся в краске и пыли, чувствовала себя не могущественной предводительницей, а просто человеком. И это было прекрасно.