Испытания и откровения

      Эва стояла под ночным небом. Сперва показалось, что она где-то недалеко от Фив, но в поле зрения не нашлось города, а бордовые отсветы зашедшего солнца делали чернильный свод каким-то… ненастоящим, как будто она в очень большом зале под крышей. Что это, гигантский туннель? Как она здесь очутилась?       Сзади прорезался лязг металла, вопли и топот дерущихся воинов. Девушка развернулась, волосы взметнулись за спину. Она ахнула. Чудовища с телами людей и головами животных — крокодилов, диких собак, леопардов, змей и стервятников — с ревом и визгами нападали на мужчину. В окружении черной дымки, струящейся от тел хищников, он казался белым пятном, как луна на небосводе.       «Амен!».Теперь она вспомнила! Она пришла сюда за Аменом. Но что это за место такое? Неужели дорога испытаний на пути в Дуат?       Похоже на то. Ощущения были странные: чем-то похожи на вмешательство в сон, чем-то на состояние, когда призываешь душу, — но в то же время ни то ни другое. Амен оборонялся мечом, бил без остановки, от лезвия чуть не летели искры. Но монстров, казалось, с каждой секундой становилось все больше.       Он терял силы и решимость.       — Амен! — выкрикнула она и со всех ног ломанулась к нему, преодолевая сопротивление песка.       Амен продолжал отбиваться, но черномаги не умирали. Из них хлестала темная кровь, они падали, но тут же поднимались вновь. Наседали на него, сжимали в кольцо, и темная дымка их проклятой магии сгущалась. Амен крутился с предельной скоростью, рубил мечом уже не глядя, он даже не знал, успевает ли дышать. Силы заканчивались, в глазах рябило, и он понимал, что осталось недолго. Его сил не хватит.       Сколько он здесь — час, день, год? Сколько лет он борется с шезму, убивает их, но вместо каждого уничтоженного появляется еще трое? Какой смысл? Зачем он потратил на это всю жизнь, зачем, зачем?       Вдруг Амен услышал голос — отчаянный, звучный и совершенно инородный здесь, в этом кошмарном месте. Он рубанул очередной твари горло, та с хрипом и бульканьем осела, и за ней стало видно бегущую к нему женщину. Нет, девушку… Голубое платье, длинные темные волосы, испуганные глаза…       — Эва? — опешил Амен и отсек крокодилью голову за секунду до того, как острые зубы заклацнулись на боку девушки.       Она песчаной бурей влетела в толпу, врезалась в грудь Амена. Тот подхватил ее за талию одной рукой, переставил себе за спину и резанул по мордам чудовищ, подобравшихся слишком близко.       — Что ты здесь делаешь?       — Пришла за тобой!       В груди Амена что-то потеплело, ожило, но тут же покрылось корочкой страха.       — Здесь опасно! Ты должна бежать!       — Нет! Я! Пришла! За тобой!       Упрямая, непокорная девчонка! Думает, если наглая, то её не убьют? Амен сжал зубы и приказал:       — Держись за мной.       Он почувствовал небывалый прилив силы, точно в него влился сам Хека*. Кружась, Амен отбивал атаки и отгонял шезму подальше от Эвы, перемещавшейся за его спиной. Во что бы то ни стало нужно ее защитить!       Защитить.       Вот, для чего он это делает. Убивает, несет бремя палача. Он защищает тех, кто может пострадать из-за черных магов, из-за хвори, из-за проклятий…       Едва мужчина осознал эту мысль, как твари исчезли.       Он моргнул — и вокруг осталось только четыре фигуры. Тоже шезму, но на сей раз они выглядели привычно: укутаны в темные накидки, лица скрыты масками в виде шакальих морд.       — Вы еще кто? — буркнул Амен. Сбоку Эва вцепилась в его предплечье обеими руками, и мужчина мягко сдвинул ее чуть назад, прикрывая.       — Не узнаешь? — донесся голос из-под маски, и Амен вздрогнул, признав говорившего еще прежде, чем тот снял пластину.       Тизиан.       Амен отступил:       — Быть не может. Мы же вместе охотились… Ты не можешь быть одним из них!       — Неужели? — Тизиан гаденько усмехнулся. — Ты так уверен в себе, так неколебим, господин Верховный эпистат, что не допускаешь даже капли сомнений в правильности своих действий. Но ты слеп.       Другая фигура сняла маску. Агния.       — Что ты сделаешь теперь, Амен? Убьешь нас? Своих друзей?       — Людей, которых любишь? — Еще одна маска. Амен почти не помнил эту женщину, но сейчас узнал.       — Мама? — прошептал он. Рядом с ней обнажил лицо мужчина. Его учитель и наставник.       Голова растрескивалась, дыхание участилось, обида заливала сердце. Амен сжал пальцами виски, зажмурился.       — Нет-нет-нет… этого не может быть… вы мои самые близкие люди… я не мог все это время любить шезму…       — Ты можешь исправить это, — раздался голос сбоку. Властный, гулкий, голос, перед которым весь Египет благоговел и которого боялся.       Амен обернулся.       Менес II сидел на золотом троне, положив обнаженные руки на подлокотники. Накладная борода в форме треугольника, густо подведенные брови и веки, длинные раздвоенные стрелки, удлиняющие внешние уголки глаз. Смуглая, лоснящаяся кожа, драгоценное пестрое ожерелье поверх белых одежд и, конечно, корона Атеф**.       Это зрелище Амен видел прежде десятки раз, но никогда еще — посреди пустыни. Он упал на колено раньше, чем успел осознать это.       — Повелитель, — склонил он голову.       — Полно, — фараон махнул пальцами, не отрывая ладонь от трона. — Ни к чему эти церемонии, ты здесь не для этого. Убей черномагов.       По телу Амена пробежали мурашки. Он и не помнил, когда в последний раз испытывал это чувство — безысходный страх.       — Повелитель… — прохрипел он, поднял голову. Выражение лица фараона не изменилось: холодное и выжидающее, ни капли сомнений. — Прошу. Они мои близкие.       — Они — шезму, — уронил фараон. — А ты убиваешь шезму. Я сделал тебя Верховным эпистатом, так выполняй же свою работу! Начать можешь с нее, — кивнул он Амену за спину.       Тот обернулся. Эва теперь тоже была одета в маску и накидку. Она растерянно вскинулась, осмотрела себя, стащила с лица пластину, подняла на него испуганный взгляд.       — Ты — тоже? — Амен неверяще качнул головой, глядя на нее с болью.       Эва затрясла головой:       — Нет-нет, Амен, послушай! Я не понимаю, почему я так одета, все не так, я не… — она осеклась, посмотрела на него отчаянно. Он зажмурился, не желая ни видеть их всех, ни слышать. Вообще исчезнуть из этого проклятого места, где все как удушающий кошмар…       — Я не могу…       — Это твое предназначение, — настаивал фараон. — Боги отвергли этих грешников. Отвергни и ты! Вознеси меч на ними, избавь мир от скверны. Ты служишь Египту. Служишь мне!       Меч налился силой в руках Амена, острие потянулось вверх, вынуждая поднять его для удара. Шезму запричитали:       — Сынок, не делай этого…       — Думаешь, он нас убьет?       — И бровью не поведет, я сотни раз это видел.       — Амен, мальчик, нельзя же так…       — Да чтоб вас всех! Заткнитесь! — прорвался среди голосов, раздирающих его на части, возглас Эвтиды. — Любимый, это все иллюзия! Слышишь? Испытание. Ты должен сделать выбор!       — Никакого выбора нет и никогда не было, — прогрохотал фараон. — Это приказ. Выполняй, Амен! Иначе их все равно казнят в пытках, но еще и тебя вместе с ними!       Меч потянул Амена к ближайшей фигуре — к Агнии. Убить ее? Фараон прав — это его предназначение, он не вправе ослушаться воли правителя. Да и сколько их было: знакомых, приятелей, обманувших его. Тех, кого пришлось казнить. Разве не окаменело его сердце давным-давно? Разве теперь это не легко и правильно — отнять их жизни? Да он даже ничего не почувствует — давно разучился. Так ведь?       Нет. Нет, нет… ведь это же Агния. Мама, Тизиан… Эва. Амен с глухим рыком дернул меч на себя, стараясь сдержать его, но оружие было сильнее, само управляло им. Мужчина сжал зубы, уперся ногами, всеми силами удерживая себя на месте, но песок рассыпался под ступнями, и лезвие с каждой секундой все ближе подтягивалось к шее неподвижной Агнии.       — Сопротивляйся! — руки Эвы сомкнулись у него на талии. Она прильнула к нему со спины, помогая тормозить. Лучше не стало — куда там ей было его удержать, — но Амен почувствовал прилив волевых сил, как и недавно в бою.       Преодолевая напряжение во всем теле, даже в мышцах языка, он с усилием и злостью выкрикнул:       — Н-н-нет! Я ни за что не убью их, кем бы они ни были!       Давление исчезло вместе с мечом, и Амен рухнул вперед, пропахав носом и локтями песок, а Эва шлепнулась сверху. Он перевернулся, помог ей встать. Облик шезму исчез, и девушка облегченно выдохнула. Смахнула прядь со лба.       — Думаешь, если спас любимых, то достоин прощения? — проскрежетал злой старческий голос. — А как же наши любимые?       Эва недовольно вздохнула и цокнула языком. Амен устало глянул вправо. Там стояла пожилая женщина. Седовласая, немного сгорбленная, в белой накидке, с темной сморщенной кожей и крупным носом.       — Кто это? — спросила Эва, беря его за руку.       — Ее сын был шезму. Я его казнил.       — Убил! — закричала старуха, хрипло и визгливо, как пеликан с перебитым горлом. — Жестоко растерзал, как какого-нибудь раба!       — Не правда. Это была казнь после суда.       — А как же суд для моего брата? — встряла в разговор молодая черноволосая женщина слева. Амен уже не удивлялся, что люди появлялись из ниоткуда. — Отец не пережил его смерть!       — Твой брат сам напал на наш отряд…       — Моя дочь была шезму! Ты убил ее! — сказал лысый мужчина.       — Ты лишил нас кормильца, и семья погибла от голода!       — Один черномаг должен был спасти мою доченьку, но ты казнил его, и она умерла…       — Мой муж…       — Мой друг…       — Моя сестра…       Поднялся ветер, закружил, вздымая песчинки. Эва дергалась, оглядывалась по сторонам, жалась к нему. Люди появлялись и появлялись вокруг, множились, как круги на воде, говорили все одновременно, бросались в него обвинениями. Справедливыми ли? Он не знал. Но их боль, горе, отчаяние, ненависть стискивали сердце с каждым вздохом, и словно становились его собственными. Он ошибся — все он чувствовал, еще как. Просто так глубоко, что сам не замечал. Вина топила его, как воды Нила, погребала, как зыбучий песок. Он бы с радостью вернулся к бою с неиссякаемыми чудовищами, чем терпеть эти удары обвинениями.       Потому что он был виновен.       Амен схватился за голову, зажмурился, стал оседать наземь. Никогда прежде он не был таким жалким, беспомощным и ничтожным. Таким… чудовищем.       Чьи-то теплые ладони обняли за щеки, он открыл глаза и встретился с перепуганным, но в то же время решительным янтарным взглядом Эвы.       — Да, может, эти люди пострадали из-за тебя, — почти прокричала она сквозь рокот чужих стенаний, — но черномагия — это риск, и каждый делает выбор за себя! Вспомни, скольких ты спас! Ведь были и злые шезму, убийцы, насылающие проклятия!       — Я все равно виновен.       — Виновен! Виновен! Виновен! — подхватила толпа. Слово отбивалось приговором.       — Виновен! Виновен! Виновен!       Погибающий от осознания собственной вины Амен нашел взглядом старуху, появившуюся первой.       — Простите! — выкрикнул он.       Голоса смолкли. Родственники казненных им черномагов исчезли. Все, кроме старухи, но вот уже в ее белом балахоне стоит сам Амен. Другой Амен, его отражение.       Нет, он сам. Он смотрит на себя его глазами — такого жалкого, на коленях. Он — жестокий палач. Он — бесстрастный судья. Он… обычный человек.       — Прощаю, — прогремел он и исчез.       Амен сел на пятки, запрокинул голову и закрыл глаза. Что дальше? Кто на этот раз?       Но в ночной пустыне стояла тишина, и тревожило ее только их с Эвой прерывистое дыхание.       — Смотри! — воскликнула она.       Мужчина распахнул глаза. Девушка указывала куда-то вперед. Недалеко от них чуть над землей висели две арки распахнутых ворот. Золотые, резные, украшенные самоцветами, иероглифами и изображениями богов. Амен вгляделся: те, что слева, вели в ночную пустыню, но какую-то более живую, чем здешняя; те, что справа — показывали комнату в доме, угол кровати, столик, окно. Амен смутно припоминал ее, но левые ворота манили его небывалым спокойствием и уютом. Спокойствием, столь необходимым после жуткой ночи. Правые ворота, наоборот, обещали сотни новых испытаний.       — Там Дуат, — прошептала Эва, кивая влево. — А там — дом. — кивнула направо. — Смерть. Или жизнь. — Она повернулась к Амену, умоляюще заглянула в глаза. — Ты должен выбрать ж…       Она исчезла, как и все призраки ранее. Амен смотрел на врата, и спокойствие пустыни притягивало его все больше. Он смотрел, и смотрел, и смотрел…       Эва распахнула глаза, судорожно вдохнула, громко втягивая воздух. Резко села на кровати, и голова сразу же закружилась.       — Лежи! — рявкнул Исман над ней и толкнул обратно на подушку. — Проклятие, Эме, я думал, ты умерла! Ты была в таком же состоянии, как эпистат! — брат положил ладонь ей на лоб, пощупал запястье. — Побледнела, потом начала задыхаться, пульс еле бился! Я чуть, к демонам, с ума не сошел!       Эва дождалась, пока головокружение отхлынет, а зрение прояснится, и повернула голову. На соседней подушке Амен все так же спал.       — Это потому что моя Ба была где-то на пути к миру мертвых, значит, покинула тело, — пробормотала Эва.       Место, в котором они с Аменом оказались, не было Дуатом — хоть выглядело и похоже, там не нашлось ни монстров, упомянутых в Книге Мертвых, ни врат и их стражей. Только личные демоны Амена. Его душа застряла на пороге двух миров, и нужно было решить, в каком из них оставаться. Жить или умереть. Но только Эва попыталась подсказать правильный вариант, как ее вышвырнуло обратно. Очевидно, потусторонние правила требовали невмешательства, а она и так влезла в испытания Амена без позволения. Там было очень плохо, она задыхалась и каждую секунду чувствовала, что вот-вот растворится в небытие. Ведь она-то знала, что ей там не место, что на самом деле она не умирает, а вот Амен — не знал.       Но сделала ли она самое главное? Помогла ему найти нужный путь? Или все было зря?       Он должен выбрать. Он выберет правильно, так ведь? Девушка перевернулась, села на край кровати и склонилась к спящему.       — Ну давай же! — пробормотала она, не отрывая взгляда от его век. — Выбери жизнь. Возвращайся!       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Эва сжала его руку. Вдох. Выдох. Неужели он ушел в пустыню?       Губы скривились, горькие слезы туманом застили глаза. Она больше не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.       И поэтому пропустила момент, когда белые ресницы дрогнули и… Амен открыл глаза. В первую секунду Эва подумала, что воображение её одурачило — так сильно она хотела, чтобы он очнулся, что ей это привиделось.       Но мужчина пошевелился, моргнул несколько раз и сконцентрировал взгляд на Эве.       — Амен, — вместо того, чтобы кинуться ему на шею, она почему-то судорожно начала стирать слезы с щек. Как будто он не заметил!       — Эва, — он улыбнулся. Так нежно и тепло, так… влюбленно. Словно они не выбрались только что с того света, а проснулись на рассвете в одной постели, когда ещё ничего не соображаешь, но уже рад видеть любимого человека.       — Ты очнулся! — воскликнула Эва. До нее наконец-то дошло, а точнее, она поверила, что он правда жив. Рывком склонилась, чмокнула в лоб, нос, щеки, губы.       — Что случилось? — прохрипел мужчина.       — Не помнишь? На обратном пути на тебя напал сбежавший шезму и отправил в подз… в какой-то странный сон, — Эва смахнула волосы с его лба.       Амен нахмурился: белесые брови сошлись, образовав такую привычную морщинку, что Эва едва не разрыдалась.       — Да. Вспоминаю, — сказал он, хмурясь, вглядываясь куда-то в глубины памяти. — Там было ужасно. Сначала чудовища, потом родственники черномагов, и все чувства были усилены в сотню раз…       Он рассеяно качнул головой. Эва затаила дыхание.       — Что еще тебе снилось? — не выдержала она и тут же мысленно обругала себя за вопрос. Проклятая несдержанность!       — Мне снилась ты, — Амен улыбнулся, положил мозолистую ладонь ей на щеку, ласково провел большим пальцем по скуле. — Ты спасла меня. Помню, как увидел тебя, сразу сил прибавилось, ты… — Амен вдруг замолк, оглядел ее внимательнее, отнял руку от щеки. Эва вздрогнула, сжалась, по плечам и спине прошли мурашки. — Ты выглядела так же, как сейчас. Платье, причёска, как будто… — он подтянулся на локтях и всмотрелся Эве в глаза.       И по ее испуганному, беззащитному перед неизбежным виду, конечно, сразу все понял.       В глазах вспыхнула боль даже горше той, которую Эва видела в пустыне, когда в виде шезму перед Аменом предстали его близкие. Вот только никто из них в действительности не был черномагом, и эта картинка осталась в кошмаре.       А она — была.       Она врала, она лицемерила, она предала. Она разбила ему сердце.       Правда хлестнула Амена кнутом — руки, на которые опирался, ослабели, и он рухнул обратно на подушку.       Эва спрятала в ладонях пылающие щеки, снова открыла рот, чтобы сказать… хоть что-нибудь, что угодно, лишь бы он поверил, простил, только бы не смотрел на нее вот так — как на совершенно чужого, незнакомого человека…       — Ам-мен… — Она хватнула ртом воздух, но тут в домик ворвались Ливий и Тизиан, а следом за ними вошел Исман — наверное, он их и позвал. В присутсвии посторонних поговорить откровенно не выйдет, и девушка малодушно обрадовалась визиту.       — Амен! — рявкнул помощник.       — Эпистат! Вы таки очнулись! Ничто вас не берет! — хохотнул лекарь.       Мужчины кинулись к кровати, оттеснили Эву. Она хлопала губами, как рыба на суше, рыдания сдавили горло и мешали дышать, а осознание, что тайна раскрыта, сковывало, как сотня цепей.       К счастью, Амен не стал тыкать в нее пальцем и приказывать: «хватайте шезму!». Только смотрел, но от взгляда этого было не легче. Ничего не оставалось, кроме как, воспользовавшись суматохой, трусливо сбежать.       Как и следовало ожидать, долго Амен постельного режима не вытерпел и, вопреки возражениям Ливия, уже через день во всю работал: составлял письма фараону, подсчитывал потери и постоянно решал какие-то срочные вопросы. В доме его было не застать — хотя, признаться честно, Эва всего раз отважилась заглянуть к нему, не обнаружила на месте, и на этом ее с трудом накопленная смелость иссякла.       Исман вовремя передал сообщение Эвы, и Реммао с учениками уехали чуть ли не в ту же секунду как узнали, что эпистат очнулся. Учитель состряпал для девушки письмо, в котором огорчался ее безрассудством и отсутствием… мозгов. Точнее, назвал «глупой безумной девчонкой, наплевавшей и на себя, и на друзей».       Рем смог вкинуть Тизиану какое-то оправдание своему отъезду, а тот на радостях отпустил без вопросов. Эва не слышала, чтобы бывших писарей объявляли черномагами и посылали погоню, да и саму ее никто не спешил казнить. Пока что.       Ожидание истощало.       Она могла бы тоже уехать — так было бы правильно, наверное. Но отчего-то в последнее время ее желание сохранить голову на плечах притупилось до ненормальности. Да и что-то подсказывало — Амен не отпустил бы. Она оставалась в лагере и ждала невесть чего. Чего-чего, разговора. С Аменом, который ее избегал. Или она его избегала? Пожалуй, и то и другое.       Минуло четыре или пять дней, прежде чем они столкнулись, впервые с тех пор, как эпистат очнулся. К тому времени Эва извела себя настолько, что в один момент готова была броситься в реку к крокодилам, а в следующий — швырнуть туда Амена как источник всех ее терзаний.       Это случилось в храме Амона-Ра: Эва шла через анфиладу, держа в охапку свитки, и, заворачивая за колонну, врезалась в чью-то грудь. Грудь, которая находилась как раз на уровне ее глаз. Очень знакомую грудь.       Эва ойкнула, подняла взгляд на хмурое лицо эпистата. Тот наклонился, подобрал упавшие свитки и водрузил их сверху на те, что Эва прижимала к себе. Несколько секунд смотрел ей в глаза, внимательно, прищурившись, как будто пытался разглядеть что-то, недоступное ему прежде. Под этим взглядом девушка не могла пошевелиться. Наконец Амен выдохнул:        — Нам нужно…       — Амен, вот ты где! План передвижений готов, нужно, чтоб ты одобрил, — разнесся между колоннами до тошноты бодрый голос Тизиана. Вечно он появляется невовремя! Или наоборот — и она получила отсрочку?       Еще секунду задержавшись на Эве взглядом, в котором ей почудилось то ли раздражение, то ли сожаление, что их прервали, Амен бросил:        — Иду, — и обогнул ее.       Она еще долго стояла, глядя на дверь, за которой скрылися эпистат с помощником, а грохот ее сердца, казалось, эхом отдавался во всем коридоре. Ослабели колени, скользкое холодное чувство в желудке послало вибрацию ужаса по всему телу. Амен дал понять, что серьезного разговора не избежать. И очень скоро найдет ее, чтобы все пояснить. Что тогда? Убьет ее? Проклянет? Бросит? Простит? А в чем она, собственно, виновата?! Что полюбила его или что хотела сохранить собственную жизнь?       «Ты знаешь, в чем. Лгала. Лгала в лицо, — а значит, и все остальное, что было между вами, он может посчитать ложью».       Ближе к вечеру, разделавшись с задачами, которые свалились на нее одну после того, как трое писарей отчалили прочь из лагеря, Эва побрела к берегу Нила — на дикий пляж, где почти никто не мелькал и можно было спокойно посидеть, обхватив колени руками, и в очередной раз пуститься в тревожные размышления. До заката оставалось еще несколько часов, но Ра уже состарился, свет его насытился и стал похож на пережелтевшее яблоко. Вода текла прозрачно и спокойно, лишь легкий ветерок иногда покачивал гладь. Песок был желтым, камни— нагретыми, пальмы — усталыми, Эва — в опустошении.       Запах мирта и граната смешался со свежим речным.       Амен опустился на песок рядом с Эвой и уставился на бегущую воду. Несколько минут они просидели в молчании.       — Прости меня, — произнесла Эва и тут же зажмурилась. — Я не…       — Не нужно извиняться, Эвтида.       Не нужно…       Конечно, зачем ему извинения? Они важны человеку, который намерен простить.       Амен не простит ее. Точно. И ее ничтожное раскаяние его ни капельки не трогает. Боясь открыть глаза, Эва попросила:       — Позволь мне хотя бы объяснить, почему я так поступила…       — Потому что я Верховный эпистат, а тебе жизнь дорога, — фыркнул мужчина. В глубоком голосе совсем не слышалось злости.       Что? Эва распахнула глаза, уставилась на Амена — тот по-прежнему смотрел на воду, и ветерок пошевеливал серебристые пряди надо лбом.       — Н-но… я не должна была начинать с тобой отношения. Я-то знала, какая между нами преграда, а ты — нет, но я все равно…       — Ох, и зачем она это говорит? Его реакция — точнее отсутствие негативной реакции — так сбила Эву с толку, что она взяла на себя роль собственного обвинителя.       — Ты полюбила меня и не смогла сопротивляться. Со мной случилось то же самое. Я все понимаю, Эва, не нужно винить себя.       Амен наконец повернулся к ней. Слегка прищурился, глядя на нее тепло и спокойно, и только губы изогнулись немного печально.       Эва оттолкнулась руками от земли, вскочила и запетляла туда-сюда.       — Ты все понимаешь, — повторила она, закипая. Всплеснула руками. — Я который день места себе не нахожу, а он, оказывается, все понимает! И даже не злишься? — она остановилась и с вызовом посмотрела ему в глаза.       — Злился. Поначалу, — кивнул Амен. — И на себя тоже: эпистат, гроза черномагов, и не заметил одну из них под самым носом, — он невесело усмехнулся. — Очень возможно, раньше я бы отреагировал иначе. Но после того места, где побывала моя душа, — он опустил взгляд, вспоминая, рассеянно разбил носком сандалии комочек песка, — я многое переосмыслил.       Эва пригляделась к нему. Села рядом.       — Что именно?       Он молчал, и девушка подумала уже, что не ответит, но спустя какое-то время Амен заговорил, медленно, впервые рассуждая вслух о том, что с ним случилось:       — Мы думаем, что знаем себя. Знаем, как поступили бы в той или иной ситуации, у нас есть правила, принципы, которые не пошатнуть. Пока эта самая ситуация не происходит в реальности, и мы не сталкиваемся с ней лицом к лицу. И оказывается, что на самом деле предыдущие убеждения были ложными, а мы действуем совсем не так, как ожидали от себя. Чтобы узнать настоящий ответ, нужно столкнуться с реальностью вопроса, когда решения не избежать. Я не успел тебе рассказать, но ведь тот, кто придумал эту хворь — ради мести, справедливой, да, но совершенно несоразмерной, учитывая, сколько погибло людей… он ведь не был черномагом, ты знаешь? Он был обычным человеком. Власть имущим, высшего сословия, но не шезму. Именно он обратился к богам за проклятием, именно он нашел черномагов для грязной работы. Именно он виновен в смертях, порожденных хворью. Просто. Злой. Человек. — Амен посмотрел на Эву, во взгляде — гнев и горечь. — Ты все время пыталась втолковать мне это: что сила сама по себе нейтральна, а вредит она или приносит пользу — определяют люди, которым она подвластна. — Он вздохнул так тяжело, будто воздух весил целый кантар***. — Знаешь, в какой-то мере я даже благодарен тому шезму, который напал на меня. Потому что испытания, или что там это было, заставили меня осознать три вещи.       — Какие же? — завороженно отозвалась Эва.       — Я должен защищать невинных. Принимать любимых такими, какие они есть, и всегда быть на их стороне. И простить себя, отпустить чувство вины, иначе не будет мне покоя ни в этой жизни, ни в той.       Невероятно. Пожалуй, это была самая длинная речь, которую Эва слышала от Амена. А может, и которую он вообще когда-либо произносил за всю жизнь. Девушка покачала головой. Что тут скажешь? Она безумно рада за него, конечно. До попадания в Дуат она и не подозревала, сколько сомнений томится в его сердце. В вопросе о черномагах его мнение всегда казалось неколебимым и однозначным, а вот поди ж ты…       — Значит, ты меня все-таки не убьешь? — уточнила Эва. Просто на всякий случай.       — Ты поедешь со мной в Мемфис? — спросил он.       Эва вытаращилась, заморгала, но Амен смотрел пристально, как смотрят в небо в ожидании ответа на молитву.       В Мемфис? Чтобы. жить там с ним? Он правда этого хочет?       — Ответь, Эва. Хочу знать, не убьешь ли ты меня, — сказал Амен, и столько напряжения было во взгляде — и правда как перед приговором.       — Ты мало того что не казнишь меня, так еще и хочешь продолжить отношения? — воскликнула она. — Да что с тобой случилось?!       — Чуть не умер, — пожал плечами Амен и улыбнулся: — Но потом… ты мне приснилась. *Хека — с одной стороны египетское слово «Хека» означает магию, с другой — Хека также считался богом магии и силы. ** Корона Атеф — белая корона с двумя окрашенными в красный цвет перьями страуса по бокам, которую носил древнеегипетский бог Осирис. Традиционный головной убор фараонов. Считалось также, что корона олицетворяет две силы — жизнь и смерть. *** Кантар — мера веса в Древнем Египте (и не только), равная 139, 78 кг