Глава 23. Снежные узоры на окне

      Остаток декабря промчался, как один уютный, согретый свечами и добрыми заботами сон — с тихим потрескиванием фитилей, тёплым хлебом по утрам и шорохом шагов по коврам. Йоль прошёл — тёплый, волшебный и личный, — но впереди уже маячил Новый год, и весь особняк жил в предвкушении перемен.       Морфин строго распорядился, чтобы Лесси не поднимала ничего тяжелее подушки и держалась подальше от любых резких запахов, холода и чересчур разговорчивых персон. О беременности он велел пока молчать. Не из страха — из бережности, почти суеверной. Пока что этот крохотный огонёк новой жизни должен был жить в тишине, как драгоценность в ларце. Только Кайли была посвящена в эту тайну и, не отходя от Лесси ни на шаг, исправно следила за тем, чтобы та не перетруждалась, не нервничала и не осталась одна. А Саманта... была второй нерушимой опорой. Её пироги с капустой и кремовые супы могли бы вылечить даже ожесточённого демона — не говоря уже о поддержке словом и взглядом. Порой она одним строгим фырканьем могла обратить в бегство наглеца, посмевшего задеть Лесси.       С наступлением вечера всё замирало. Рабочие голоса стихали, магические светильники в коридорах мерцали мягче. И только в спальне Морфина, где горел камин и пахло еловыми ветками и лавандой, царила настоящая близость. Там Лесси могла скинуть с плеч заботы, откинуться на подушки и чувствовать, как сильные руки Морфина бережно прижимают её к себе.       Там он просто был — всем собой, дыханием, теплом, присутствием. Говорил вполголоса, гладил её иголки, согревал ладонями живот, будто боялся разбудить нечто хрупкое и важное. И каждый вечер молчаливо обещал — он здесь. И будет рядом.       Сильвия всё ещё вела себя удивительно тихо. Она работала исправно, не провоцировала, не спорила — и даже Баррел признавался, что такое её поведение его... пугает. Но день за днём тревога отходила на второй план. Все начинали привыкать к мысли, что, возможно, элементаль льда и правда встала на путь исправления. Или научилась ждать.       А снаружи двор особняка преображался. Молодые рабы-демоны, поначалу скептически настроенные к празднику, теперь с воодушевлением устанавливали огромную ёлку. Её хвойные ветви с треском раздвигались под тяжестью снега, а потом — под гирляндами, шарами, лентами и амулетами ручной работы.       Даже внутри особняка в холле появилась своя ёлка — поменьше, но от того не менее красивая. Её начали украшать в тихий полдень, когда Морфина не было рядом, а Кайли стояла возле Лесси, зорко следя, чтобы та не перенапрягалась.       Лесси как раз рассматривала ветви, прикидывая, где ещё можно повесить пару украшений, когда заметила Сирана.       Он стоял чуть в стороне от остальных — не мешал, не вмешивался, но и не уходил. Взгляд его цеплялся за ёлку, за блеск шаров и амулетов, за медленно покачивающиеся ленты. В руках он что-то держал, сжимая так осторожно, будто боялся уронить или показать.       Лесси мягко, почти бесшумно шагнула ближе.       — Хочешь помочь? — спросила она негромко, почти между делом.       Сиран вздрогнул и поднял на неё глаза. Несколько мгновений он колебался, потом неловко кивнул и, наконец, разжал пальцы. В ладони оказался небольшой амулет — простенький, сделанный явно детскими руками: тонкая ленточка, кусочек полупрозрачного камня и неровно вырезанный символ, в котором угадывался защитный знак.       — Я… — он замялся. — Это для ёлки. Если можно.       — Конечно, можно, — улыбнулась Лесси. — Он очень красивый.       Сиран покраснел и опустил взгляд, но сделал шаг ближе. Лесси взяла амулет осторожно, как нечто хрупкое и важное, и чуть наклонилась к ёлке.       — Давай повесим его туда, где он будет всё видеть, — предложила она. — Как думаешь?       Мальчик подумал, потом указал на ветку чуть выше уровня глаз — не самую заметную, но и не спрятанную в глубине.       Лесси повесила амулет на ветку, и та мягко качнулась, будто соглашаясь.       — Вот, — сказала она тихо. — Самое удачное место.       Сиран смотрел на игрушку так, словно она вдруг стала чем-то большим, чем просто украшением. Потом осторожно улыбнулся — едва заметно, но искренне.       — Спасибо, — прошептал он.       — Спасибо тебе, — ответила Лесси.       И на мгновение ей показалось, что ёлка стала чуть теплее. Не от огней — от того, что в ней поселилось ещё одно маленькое, но важное чувство.       А Кайли, стоявшая чуть поодаль, задержала взгляд на них — на Лесси, на Сиране, на амулете, мягко покачивающемся на ветке. Она ничего не сказала, только улыбнулась себе под нос и тихо выдохнула, словно убедившись в чём-то важном.       И пошла дальше, давая им остаться в этом моменте.       

***

      Двор был тихим — не пустым, а именно спокойным. Снег мягко скрипел под подошвами, воздух был свежим и прозрачным, таким, от которого чуть щиплет в носу и яснеют мысли. Лесси и Кайли шли рядом, закутанные в бордовые плащи; меховые капюшоны защищали от холода, а тёплые сапоги оставляли на снегу две ровные дорожки.       — Тут красиво зимой, — заметила Лесси негромко, больше для себя.       — Да, — отозвалась Кайли. — Особенно когда никто не торопится.       Некоторое время они шли молча. Где-то впереди темнел силуэт большой ёлки во дворе, украшенной гирляндами, которые ещё не зажгли. И от этого она казалась почти дремлющей.       Кайли первой нарушила тишину.       — Знаешь… — она замедлила шаг, потом снова выровнялась с Лесси. — Мне иногда не верится, что всё вот так. Спокойно. Хорошо.       Лесси посмотрела на неё внимательнее.       — В каком смысле?       Сиамка пожала плечами — жест был лёгким, но в нём пряталось что-то более глубокое.       — Обычно за хорошим сразу приходит что-то… другое. А тут — тишина. Забота. Он рядом с тобой, у вас начался новый этап жизни, — она усмехнулась чуть криво. — И это правильно. Просто… непривычно.       Лесси не стала перебивать. Она чувствовала эту паузу — ту самую, в которой Кайли решает, можно ли сказать больше.       — Я правда рада за тебя, — добавила та тише. — Ты заслужила это. После всего.       Лесси остановилась и повернулась к ней, придерживая плащ у груди.       — Ты тоже заслужила, — сказала она мягко. — И у тебя всё будет. Не «когда-нибудь». Скоро.       Кайли посмотрела на неё удивлённо.       — Ты про Мелли?       Лесси кивнула.       — Я сердцем чувствую. Она справится. И вы снова будете вместе. Не так, как раньше, — лучше. Спокойнее.       Сиамка выдохнула — медленно, будто позволила себе поверить.       — Хотелось бы, — призналась она. — Очень.       Они снова пошли рядом. Снег продолжал падать, тихо, почти благословляюще. Где-то в стороне высокая ёлка стояла неподвижно, как страж двора и этого разговора.       — Спасибо, — сказала Кайли через некоторое время. — За то, что ты есть.       Лесси улыбнулась — тепло, по-настоящему.       — Всегда, — ответила она. — Мы справимся. Все.       И в этот момент ей подумалось, что именно такие вечера — без громких слов, без магии и ритуалов — и есть то, что она хотела бы сохранить навсегда.       

***

      Гости из царства пламени не часто заглядывали в стены особняка Морфина, но под конец декабря даже в Инферно сменилось настроение. И когда один вечер принёс с собой лёгкий запах серы, дыма и величия — стало ясно: пожаловал сам Люцифер.       Король появился сдержанно, словно между делом, но с той аурой, которая заставляла стены дрожать, а слуг — терять дар речи. Он прошёл по холлу, где в уголке тихо мерцала ёлка, приметил серебряные игрушки, повеселевших демонов-рабов и тёплый свет, льющийся из приоткрытой двери в глубине особняка. Всё это... удивляло. И удивление явно скользнуло в его голосе, когда он вошёл в кабинет, где маркиз как раз проверял на чернильной бумаге точность формул для ритуалов.       — Атмосфера у тебя изменилась, Морфин, — пробормотал Люцифер, присаживаясь напротив. — Даже метки у тебя... сентиментальные.       Морфин поднял на него взгляд, чуть прищуренный и сдержанный.       — Времена меняются. Люди тоже, — тихо ответил он.       — Мм, — король склонил голову. — Ты ведь раньше их не ставил. Особенно... таких, что нести могут не только контроль, но и заботу.       Повисла тишина. Тонкая, напряжённая. А потом, почти не глядя, Люцифер спросил:       — Ты иногда вспоминаешь её?       Морфин замер. Сердце на миг сжалось — как от внезапного, хрупкого эха откуда-то из прошлого. Он не уточнял, кого тот имеет в виду. Это было и не нужно.       — Белладонна, — добавил Люцифер, почти с сожалением в голосе.       Маркиз медленно отложил перо. Долгая пауза. Взгляд потемнел, словно на него упала тень давно захороненного воспоминания.       — Вспоминал. Раньше, — произнёс он наконец, тихо, но твёрдо. — Сейчас… я предпочёл бы видеть рядом её, а не Марселя.       Король не удивился. Просто кивнул, будто ожидал именно этого ответа. Несколько секунд он молчал, проницательно смотря на некромага.       Потом его взгляд стал чуть глубже — не строже, а внимательнее, словно он прислушивался не к словам, а к чему-то за ними.       — Ты знаешь, — произнёс он негромко, — некоторые вещи невозможно скрыть. Даже если очень стараться.       Он едва заметно повёл плечом, будто ощущая движение невидимых потоков в самом воздухе.       — Когда жизнь только начинает звучать… она всегда слышна. Особенно тем, кто обязан слушать.       Морфин ничего не ответил. Но пальцы его на мгновение сжались на краю стола.       — Просто будь осторожен, — добавил Люцифер после паузы. — У тебя есть шанс не допустить повторения.       Он чуть склонил голову, словно ставя точку там, где дальше слова были бы лишними. И добавил негромко:       — Лилит передаёт тебе и Лесси наилучшие пожелания в Новый год. И от меня тоже прими их.       Словно не желая мешать этим мыслям задерживаться дольше, чем нужно, король встал. И ушёл, оставив за собой лишь еле уловимый запах серы.       А Морфин остался. В тишине и полутьме, где лишь пламя камина отбрасывало свет на его лицо. Там, в уголке его глаз, затаилась боль. Привычная, старая, но никогда до конца не исчезающая.       Он не знал, скучает ли. Но знал одно: он давно не вспоминал её. До сегодняшнего вечера.       Он долго сидел в тишине после ухода Люцифера, словно пытался снова срастить расколотые надвое мысли. Лёгкий хруст пламени в камине подёргивал комнату тёплым светом, но некромагу было холодно. Не физически — глубже. Внутри.       Он медленно потянулся к ящику стола и отпер его движением, в котором сквозила нерешительность. Там, между старых пергаментов и завёрнутых в ткань амулетов, лежало то, что он не решался выбросить — обугленное фото, выпавшее из камина в самый первый день декабря. Он сразу понял, кто мог подбросить его таким способом. Марсель. Юный, самонадеянный... И слишком хорошо знающий, что может ранить.       Морфин достал снимок. Он был частично сожжён, по краю шёл чёрный неровный ободок пепла, словно кто-то намеренно пытался стереть прошлое, но оставил самое важное. В самом углу угадывался силуэт женщины. Едва различимый край платья, локон волос, изгиб плеча, который он узнал бы даже сквозь вечность.       Пальцы чуть сжали край фотографии. Слишком давно. Слишком больно. А ведь тогда он был совсем другим… Он не знал, как беречь. Не умел…       Он перевёл взгляд на огонь в камине, где колыхались языки пламени, похожие на дыхание жизни. И вдруг, совсем ясно, ощутил другую пульсацию — мягкую, едва уловимую, но живую, как биение сердца под ладонью. Это было в Лесси. В ней — жизнь, новая и хрупкая, неведомая, как утренняя заря. И он хотел быть частью этой зари. Не тенью прошлого, не эхом боли.       Она, наверное, сейчас сидит на кухне, в обществе Саманты, ворча, что еда пахнет слишком ярко. Или, может, вместе с Кайли перебирает бельё, лениво отмахиваясь от суеты. И он мог бы прямо сейчас пойти туда, просто быть рядом.       Морфин с тихим вздохом убрал фото обратно в ящик и задвинул его. Он твёрдо решил: сейчас не время впадать в уныние. Не время хоронить себя в пепле.       В этот раз он сделает всё правильно. Он будет рядом. Он будет внимательнее.       Он станет тем, кем не смог быть тогда. Тем, кем должен быть сейчас. Для неё. Для них обоих.       

***

      Завеса встречала холодом, в котором не было ни чистоты, ни свежести. Здесь не пахло зимой — только пустотой, истончённой до звона. Пространство колыхалось, будто не решаясь принять окончательную форму: тени дрожали, линии ломались, а свет, если и появлялся, тут же гас, словно ему здесь были не рады. В этом месте не существовало ни праздников, ни времени — только ожидание, напряжённое и настороженное.       Марсель шёл рядом, но будто отдельно. Его шаги были ровными, почти ленивыми — если смотреть издалека. Но взгляд выдавал всё. Он цеплялся за искажения Завесы, скользил по пустоте, снова и снова возвращаясь к одному и тому же ничему. В бордовых глазах не было привычного блеска — того самодовольного, колкого огня. Там поселилась тяжесть, сжатая и злая, как застарелая обида, которой давно не дают выхода.       Он не ёрзал, не ускорял шаг, не отставал. Просто был напряжён — до предела. Словно всё внутри него ожидало удара, но не знало, откуда он придёт.       Присцилла же двигалась легко, почти невесомо. Чёрное платье струилось за ней, как дым, не касаясь земли, покрытой тонким слоем тумана. В её походке не было спешки, в жестах — ни тени суеты. Она казалась частью Завесы: такой же спокойной, текучей и опасной.       Они не прятались, не старались раствориться. Напротив — наблюдали. Ждали.       Присцилла первой нарушила тишину.       — Здесь всегда тише в такие дни, — произнесла она мягко, будто делясь мимолётным наблюдением. — Забавно, правда? Когда весь мир празднует — Завеса словно замирает.       Марсель не ответил. Его взгляд лишь на мгновение дёрнулся в её сторону — и снова ушёл в пустоту.       Присцилла не стала настаивать. Она шла рядом, не глядя на него прямо, позволяя словам лечь так, как они лягут.       — Ты никогда не любил праздники, — продолжила она после паузы.       Ещё одна тишина. Гуще прежней.       — Ни Йоль. Ни Новый год. Даже тогда.       Взгляд Марселя потемнел. Лёгкая складка пролегла между бровями — почти незаметная, но говорящая больше, чем любое слово.       — Я это всегда понимала, — сказала Присцилла так, словно говорила о чём-то очевидном. — Праздники — для тех, кому есть с кем их делить. Или кто умеет делать вид.       Она позволила этим словам повиснуть между ними, не проверяя, как они задели. И лишь затем, всё тем же ровным тоном, будто невзначай, добавила:       — Он ведь никогда не умел быть тёплым. Даже когда мог бы.       Марсель сжал челюсть. Мышца дёрнулась под кожей, выдавая напряжение, которое он не собирался выпускать наружу.       Присцилла чуть склонила голову, продолжая идти вперёд.       — Я и не знала его другим, — сказала она без нажима, почти бесстрастно. — Долг для него всегда был прежде всего.       В бордовых глазах Марселя вспыхнуло раздражение — резкое, колкое. В памяти поднялись обрывки: холодные залы, отсутствие, обещания «потом», шаги, уходящие в сторону, и вечное ощущение, что рядом с ним всегда чего-то не хватало.       Он всё ещё молчал. Но Завеса будто откликнулась на это молчание — дрогнула, сжалась, сделав тишину ещё плотнее.       Присцилла вдруг замедлила шаг и остановилась, словно что-то уловила за пределами Завесы. Не звук — скорее отголосок, слабую вибрацию, доступную лишь тем, кто умел слушать не ушами. Она чуть повернула голову, прислушиваясь, и в этот момент холодное пространство вокруг будто на секунду выровнялось.       — Сейчас у него тихо, — сказала она задумчиво. — Дом. Порядок. Огонь в камине.       Слова легли слишком ясно. Слишком живо. Не образ — картина, почти осязаемая.       Присцилла опустила веки, и в её голосе мелькнула тонкая, едва уловимая ирония. Не злая — понимающая. Почти сочувственная.       — Удивительно, как быстро он научился этому… когда захотел.       Марсель развернулся. Движение вышло резким, хлёстким, нарушившим вязкую тишину Завесы.       — Замолчи, — выдохнул он сквозь зубы.       В этом слове не было просьбы. Только злость, сорвавшаяся с цепи.       И он не сразу понял, что что-то изменилось.       Перед ним стояла уже не Присцилла.       Домашнее платье, лишённое всякой показной роскоши, мягко облегало тонкую фигуру. Приглушённые сиренево-розовые иголки пушились в полумраке, словно впитывая свет, которого здесь не должно было быть. Зелёные глаза смотрели спокойно и тепло — слишком тепло для этого места.       — Не сердись, — произнесла она мягко. — Он просто сделал свой выбор.       Голос был правильным. Интонации — знакомыми до боли. Тот самый тембр, который не давил, не требовал, а принимал.       Но Марсель увидел это сразу.       Во взгляде — за этой мягкостью — пряталось что-то лишнее. Чужое. Не её. Не то спокойное, живое тепло, которое он запомнил. Здесь была идея, слепок, удачная, почти безупречная подделка.       — Теперь у него есть дом, — продолжала "Лесси". — Есть смысл быть осторожным. Есть ради кого начинать сначала.       У Марселя свело желудок. Отвращение поднялось резкой волной, перекрывая всё остальное. Потому что иллюзия была слишком похожей. Потому что она знала, как держать плечи. Как слегка наклонять голову. Как звучать.       И потому что он знал — это не она.       Он видел Лесси вживую. Говорил с ней. Слышал, как её тепло не вторгалось, а просто существовало рядом. Здесь же было отражение, использованное как оружие.       — Убери это, — процедил Марсель. — Не смей.       Он не пытался разобраться. Не отделял одно чувство от другого. В нём смешались холодная, многолетняя ненависть к отцу; понимание, что Лесси ни в чём не виновата; и грязная, стыдная зависть — к тому, что не ему досталось внимание. Не ему — дом. Не ему — попытка "сначала".       Облик Лесси словно свернулся внутрь, как кожа, снятая с живого тела. Черты перестроились, и Присцилла вернулась — не снимая маску, а меняя форму. В чёрном, текучем платье, с тем же ровным выражением лица. Ни резкого движения, ни сбитого дыхания. Будто только что произошедшее было лишь безобидной шалостью.       — Ты прав, — сказала она без тени раскаяния. — Это было… слишком.       Она отвернулась, словно потеряв к разговору интерес, и сделала несколько шагов вперёд. Завеса мягко сомкнулась вокруг её силуэта.       — Он начал всё сначала, — произнесла Присцилла почти мимоходом.       Пауза растянулась. Для Марселя — до болезненного, звенящего предела.       — И в этот раз… очень старается, — добавила она тихо, словно ставя точку.       Этого оказалось достаточно.       Марсель ничего не сказал. Его взгляд застыл, заледенел, утратил всякую прежнюю резкость. Он отвернулся, сжимаясь изнутри, будто закрывая что-то, что нельзя было показать даже самому себе.       Ярость, боль, унижение, зависть — всё сплелось в тугой, неразрешимый узел.       Присцилла смотрела ему в спину. Спокойно. Уверенно.       И едва заметная улыбка тронула её губы: всё действительно шло как надо.       

***

      В особняке стояла редкая тишина — праздничная, предвкушающая что-то особенное. Морфин, сдержав слово, освободил всех рабов от обязанностей, позволив им отдохнуть и насладиться волшебством предновогоднего дня. Весь дом сиял чистотой, ёлка переливалась огнями гирлянды, и даже стены, казалось, впитывали тепло этого момента. Снаружи в воздухе витал прохладный туман, а на высоких окнах узорчатым кружевом расцветал лёд, будто сама зима решила прикоснуться к этому месту.       Кайли и Лесси несли в руках аккуратно сложенные стопки одежды — финальный штрих, который они успели сделать в уходящем году. Стопка Лесси была скромнее: с недавних пор её старались не нагружать лишним. Кайли же, как верная тень, не отходила от неё, следуя приказу Морфина и зову собственного сердца.       Проходя по освещённому коридору у хозяйского крыла, девушки наткнулись на Сильвию. Та стояла у тележки, в которую с удивительным изяществом укладывала последние флаконы с чистящими средствами и аккуратно протёртые инструменты. Её движения были непривычно мягкими, даже грациозными, а от её ледяной ауры веяло не угрозой, а тихим равновесием.       Лисица приподняла голову и, заметив девушек, улыбнулась уголком губ — по-настоящему, почти по-доброму.       — Новый год принесёт много интересного, — произнесла она тихо, и в коридоре как будто стало чуть холоднее. Затем добавила сдержанно: — Счастливого вам Нового года.       Она протянула ладонь к ближайшему окну, и по стеклу разлился хрупкий морозный узор, напоминающий снежинку в хрустальном ларце. Взгляд Сильвии задержался на Лесси чуть дольше, но не было в нём ни зависти, ни презрения — только тайна. Затем, повернувшись, она вместе с тележкой неспешно удалилась в сторону инвентарной, как будто растворяясь в свете уходящего дня.       Кайли и Лесси одновременно переглянулись.       — Ты что-нибудь поняла? — прошептала сиамка, прижимая бельё к груди.       — Ни слова, — так же тихо ответила ежиха, чуть нахмурившись, — но… кажется, она больше не притворяется.       Её сердце на мгновение сжалось. И это ощущение не отпускало.       

***

      На кухне было тепло, как в сердце доброй сказки. Пахло корицей, запечённым мясом, травами, мёдом и чем-то неуловимо магическим — то ли специями из самого центра Инферно, то ли настроением. Длинные дубовые столы ломились от угощений: жареные птицы с румяной корочкой, пироги с ароматной начинкой, свежая выпечка, десерты, вино и сладкие напитки. Золото свечей отражалось в глазах демонов и рабов, собравшихся в редком, но искреннем единении. На пару часов не существовало ни приказов, ни рангов, ни страха. Только Новый год и тихая надежда на лучшее.       Морфин стоял в начале зала, сдержанный, но даже в его глазах таился отблеск тепла. Он поднял бокал с тёмным вином и негромко произнёс:       — Благодарю вас за верную службу и терпение. Этот год был… непростым. Но вы выдержали. И я… благодарен каждому из вас. Счастливого вам Нового года.       Последовала пауза — короткая, полная эмоций — и затем кухня разразилась криками радости. Кто-то свистнул, кто-то хлопнул по столу. Кто-то даже поднял бокал выше головы, крича: «И вам, господин!»       Даже Баррел, стоявший у входа с бокалом игристого, едва заметно улыбнулся и кивнул в сторону Морфина.       Маркиз позволил себе лёгкую улыбку и, заметив девушек, подозвал их к себе жестом. Кайли отставила бокал и подошла к нему вместе с Лесси.       — У меня для тебя новости, Кайли, — начал он, глядя прямо ей в глаза, — хорошие.       Сиамка затаила дыхание.       — Мелли… идёт на поправку. Не так быстро, как хотелось бы, но достаточно, чтобы скоро перевезти её в особняк. Здесь будет легче окружить её заботой.       Мгновение — и вот уже в глазах Кайли блеснули слёзы. Она разом выдохнула, прикрывая рот ладонью, будто не верила услышанному. Затем сделала шаг вперёд, кланяясь низко.       — Спасибо… Господин, спасибо! Я… не знаю, что сказать…       — Не надо слов, — мягко сказал Морфин. — Это меньшее, что я могу сделать. После всего, что было… ты заслуживаешь этого.       Кайли сдержанно всхлипнула, и Лесси, стоявшая рядом, обняла её одной рукой. Слов было не нужно. Всё важное сейчас происходило внутри — в сердце, полном надежды, которую, казалось, ничто больше не сможет потушить.       В этот момент за окнами в темноте вспыхнули первые салюты. Синие, золотые, пурпурные. Кухня снова ожила: кто-то закричал «ура!», кто-то начал отсчёт, кто-то — просто смотрел в небо, веря, что теперь всё будет иначе.       А сердце Кайли пело. Впервые за долгое время — по-настоящему.       

***

      Салюты за окном постепенно угасали, оставляя в ночном небе лишь редкие всполохи света. Воздух за стеклом был морозным, но в спальне царило тепло. Камин мерцал мягким светом, а Морфин и Лесси сидели на широком диване у окна, завернувшись в тёплый плед. Он держал её рядом, одной рукой поглаживая по плечу, а другой сжимая её ладонь. Лесси уютно устроилась у него на груди, ощущая биение его сердца — медленное, спокойное, будто этот момент был вырезан из времени.       — Сегодня мы встретили Сильвию… — вдруг тихо заговорила она. — Она вела себя… беззлобно, но странно. Сказала, что Новый год принесёт много интересного. Пожелала счастья, а потом ушла, оставив морозный узор на стекле.       Морфин на мгновение задумался, глядя в угасающий небосвод.       — Я чувствовал… колебание в твоём настроении рядом с ней. Нечто дрожащее, беспокойное. Спасибо, что рассказала. Это было разумно.       Он слегка наклонился, чтобы поцеловать её в висок.       — За Сильвией нужен глаз да глаз. Она не злая, но... сложная. И слишком долго жила под чужим гнётом. Такие души нередко теряют грань.       Лесси молча кивнула, прижимаясь крепче. Её дыхание стало ровнее, спокойнее. Она чувствовала себя в безопасности.       Морфин же смотрел вперёд, в будущее, и впервые за долгое время видел в нём не тьму, не боль и не расчёты — а свет. Этот вечер напоминал ему, ради чего стоит меняться, ради кого стоит сражаться — не только с врагами, но и с собой.       Он посмотрел на Лесси.       — Я не обещаю быть идеальным. Но я обещаю стараться. Ради тебя. Ради нашего ребёнка.       Она подняла на него взгляд, в котором уже отражалось небо без салютов — но всё ещё полное чудес — как её вера в него.