Глава 24. Смена ролей

      Январские дни текли своим чередом, убаюкивая особняк снежными вихрями. В высоких коридорах было пустынно, даже прислуга передвигалась медленно и бесшумно, словно в храме. Только в кабинете Морфина звучали приглушённые голоса.       Он сидел за массивным столом с бокалом вина и внимательно слушал Эльта, стоящего чуть поодаль с папкой в руках.       — Переезд Мелли возможен через неделю, во второй половине января, — сообщил доктор устало, но с явной ноткой облегчения. — Состояние стабилизировалось. Она немного окрепла, и перемена обстановки может даже пойти на пользу, если рядом будут Кайли и тёплая забота.       Морфин кивнул, отставляя бокал:       — Благодарю. Мы уже подготовили комнату. Сестры смогут быть вместе. Надеюсь, это ускорит восстановление.       — Я тоже на это надеюсь, — сдержанно улыбнулся Эльт, но его взгляд стал чуть настороженным. — Есть ещё кое-что...       — Да? — маркиз приподнял бровь.       — Лесси. После того, как ты усилил магическую защиту, сны и неясные влияния отступили. Но моя тревога связана не с внешним, а с внутренним.       Некромаг слегка напрягся. Он положил локти на стол и переплёл пальцы перед губами.       — Внутренним?       — Атмосфера в особняке. Я слышал, что ты начал серьёзные изменения, и это похвально. Но сейчас она особенно уязвима, и любая тень — даже не направленная прямо на неё — может отразиться. Страх, недомолвки, чужие эмоции. Всё считывается.       Морфин нахмурился. В памяти всплыл недавний разговор с Лесси о Сильвии, её странных словах и неожиданной доброжелательности.       — Сильвия, — глухо выдохнул он. — Она ведёт себя тише обычного. И как будто слишком быстро всё приняла.       — Порой опасность — это не магия, а чувства, что прячутся глубоко внутри, — Эльт чуть наклонил голову. — Особенно в доме, где живут сильные сущности, пусть даже под контролем.       Маркиз долго молчал, глядя в сторону, будто сквозь книжные полки. Потом кивнул:       — Понимаю. И да — я уже начал действовать.       За окном снова пошёл снег, укрывая особняк белой вуалью. Но прежнее спокойствие больше не возвращалось к Морфину — слишком многое теперь зависело от его решений.

***

      В кухне царила уютная, почти домашняя атмосфера: запах сладкой выпечки смешивался с травяным чаем, а сквозь запотевшее окно смутно проступал силуэт заснеженного сада. Саманта поставила тёплый пирог с золотистой корочкой на стол и радостно потёрла руки:       — С персиками, как вы любите. Точнее, как я люблю, но вы же не против, девочки?       Кайли в ответ хихикнула и подтолкнула к себе тарелку:       — Если что, мы тебя потом не выдадим. Только если господин не спросит, почему ты снова ночевала не в своей комнате...       — Эй! — Саманта рассмеялась, откидывая огненную прядь волос с лица. — Я уже всё сама рассказала. Не переживай, у него хорошая память на имена и события… К весне забудет.       Кайли закатила глаза, а Лесси лишь улыбнулась и скромно взяла кусочек пирога. Она не сразу поняла, что Саманта теперь смотрит на неё с лёгким, почти заботливым любопытством.       — А ты как, милая? — с тёплой ноткой спросила элементаль. — Переменки в организме ощущаешь? Не тянет к земле? Или наоборот — летать охота?       Лесси застенчиво отвела взгляд, поиграла пальцами с краем салфетки и тихо ответила:       — Не знаю… по утрам просто странное чувство. Будто… кто-то внутри шепчет, но я не слышу слов.       Саманта на миг посерьёзнела, но прежде чем она успела что-то сказать, раздался звук — короткий, глухой, словно что-то тяжёлое сдвинули с места и тут же отпустили. Не падение и не шаг, а что-то между.       Все трое замерли.       — Это... что было? — прошептала Кайли, медленно откладывая вилку.       Саманта встала первой, глаза сузились. Огонь в её волосах слегка затрепетал.       — Наверное, банка с крупой... — пробормотала она, хотя её голос прозвучал так, будто она сама в это не верила.

***

      Зал был пуст и казался холоднее, чем остальные помещения особняка. Сильвия стояла перед большим зеркалом в роскошной раме и уже не помнила, сколько времени смотрит на своё отражение.       Она была всё той же прежней. Та же бордовая униформа с морозными узорами, аккуратно подчёркивающая силуэт. Те же безупречно уложенные белоснежные волосы с чёлкой, убранной набок. Та же выправка, прямая спина, поднятый подбородок.       И всё же в этой гордой осанке было что-то едва заметно надломленное — дрожь, которую тяжело было увидеть со стороны, но которую невозможно было не чувствовать изнутри.       «И на что ты надеялась?»       Мысль возникла сама собой, спокойно, без злобы. Сильвия нахмурилась, будто прислушиваясь к себе.       «Ты ведь знала, что всё придёт к этому.»       Она продолжала смотреть в зеркало, и лишь на краткий миг её голубые глаза в отражении показались чужими. Не её. Слишком внимательными. Слишком знающими.       Сильвия тут же отвела взгляд, словно от резкого света. Пальцы непроизвольно сжались, плечи напряглись.       «Разве это справедливо? Разве ты тоже не заслужила быть услышанной?»       Воздух в зале стал плотнее, холоднее. Тишина сгустилась, и на мгновение показалось, будто само пространство замерло в ожидании неизвестного.       А затем внутри что-то выровнялось.       Мысли больше не цеплялись одна за другую. Сомнения ушли — легко и тихо, как уходят усталость и бессонница. Сильвия медленно провела ладонями по ткани униформы, приглаживая складки, выпрямилась и вновь подняла взгляд.       Отражение встретило её спокойно. Почти одобрительно. На губах мелькнуло что-то похожее на улыбку.       Но Сильвия этого уже не видела. Она лишь знала: отступать больше некуда.       И дальше всё будет так, как должно.

***

      В кабинете стояла привычная тишина. Её нарушали лишь редкий шелест перелистываемых страниц и негромкий треск камина. Огонь в нём горел ровно, без вспышек, отбрасывая на стены мягкие отсветы.       Морфин работал. По крайней мере, так это выглядело со стороны.       На деле же его мысли вновь и вновь возвращались к едва уловимому ощущению, возникшему ранее — слабому дрожанию на грани восприятия. Метка заботы отозвалась ненадолго, будто напомнив о себе и тут же отступив. Ни боли, ни резкого импульса тревоги — лишь лёгкая реакция, не требующая немедленных действий.       Он отметил это машинально, как отмечают изменение температуры воздуха или внезапную тишину за окном.       Лесси сейчас была не одна. С Самантой и Кайли. В тепле кухни, среди запахов специй и теста, под привычное ворчание и смех. Причин для беспокойства не было, и Морфин не позволил себе искать их там, где они, скорее всего, не могли существовать.       Перо на мгновение замерло над бумагой.       Мысли свернули в другую сторону.       Утренний разговор с Эльтом всплыл сам собой — сухие формулировки, аккуратно подобранные слова, за которыми чувствовалось больше, чем было сказано вслух. А следом — рассказ Лесси. Не драматичный, без обвинений, но слишком… настороженный. Сильвия в её описании выглядела не собой. Слишком благодушной. Слишком спокойной.       Это было не в характере ледяного элементаля.       Морфин медленно отложил перо. Вывод сложился сам собой, без сопротивления: разговор необходим. И чем раньше он состоится, тем лучше.       Он уже собирался вызвать Баррела, сформулировать короткую просьбу, но вдруг пространство кабинета едва заметно дрогнуло.       Дворецкий появился почти бесшумно.       Как и всегда, собранный, но сейчас в его выправке чувствовалась дополнительная сосредоточенность, будто он держал внутри что-то, требующее немедленной передачи.       — Господин, — произнёс он спокойно, вежливо склонив голову. — Вас очень просят о разговоре. Срочно.       Морфин поднял взгляд.       Он не стал уточнять, кто именно ждёт. Просто понимал: если Баррел счёл нужным прийти лично — значит, просьбу действительно нельзя было отложить.       Мысль о Сильвии отступила, но не исчезла.       — Веди, — сказал он, поднимаясь из-за стола.       Коридоры особняка встретили их тишиной. Она была иной, чем в кабинете — не рабочей, не привычной. Слишком пустой. По пути им почти никто не попадался, будто дом на время затаился, втянул в себя звуки и движение.       Морфин шёл спокойно, шаг за шагом, и на ходу вновь проверил ощущение метки заботы. Она оставалась спокойной, не подавая никаких сигналов. Это подтверждало его прежние выводы, но не отменяло намерения вернуться к разговору с Сильвией позже.       У входа в нижние уровни Баррел остановился и, коротко поклонившись, остался позади. Дальше некромаг пошёл один.       Каменные стены подвалов едва сдерживали холод, а свет магических ламп ложился пятнами, не разгоняя тени до конца. Здесь всегда ощущалось расстояние — не столько физическое, сколько иное, глубинное.       Морфин не сомневался, куда именно идти. В одном из самых дальних помещений его ждали.       Элли стояла у стены, будто стараясь занять как можно меньше места. Её тонкие и исколотые иголками пальцы сжимали подол серой униформы так, что ткань заметно сминалась. Она избегала смотреть прямо, взгляд скользил мимо, цеплялся за пол, за край двери, за свет лампы.       Когда Морфин вошёл, служанка поспешно выпрямилась, сделала шаг вперёд и склонилась перед ним. На мгновение ей пришлось собрать всю свою решимость в одно короткое движение.       — П-прошу вас, господин, — выдохнула она, наконец подняв голову. — Выслушайте меня…       Морфин замер, встречаясь с ней взглядом.       И видел не просьбу — предел.

***

      Тихо падал снег, налипая на высоких окнах и витражах. Было удивительно спокойно, и даже гулкие шаги в коридорах особняка звучали мягче обычного. Лесси и Кайли шли бок о бок, обе без фартуков — редкость, когда послеобеденное время действительно становилось временем отдыха.       — А я хочу поставить для Мелли кресло у окна. Знаешь, то самое, в котором раньше Баррел любил читать отчёты! — оживлённо рассказывала Кайли. — И обязательно каждый день буду приносить ей разную выпечку. Персики, яблоки, тыкву — всё, что приготовит Саманта!       — Ещё плед, — добавила Лесси с улыбкой. — Тот, с вишнёвым узором. И сухоцветы... думаю, ей понравится запах лаванды.       — Точно! Я уже представляю, как она улыбается… — в голосе подруги чувствовалось тепло.       Они вышли к развилке лестницы. Ступени уходили вниз, к холлу, от которого по бокам распахивались галереи. Пространство было открытым, наполненным дневным светом и тихим дыханием особняка.       И тут в один миг всё изменилось. Лесси резко замерла, будто услышала зов, которого никто не произносил.       — Кайли?..       Из тени колонны стремительно вышла фигура — синевато-бледная, со светящимися голубыми глазами. Хищно изогнутая, вся в зловещем блеске льда, с вытянутой в выпад рукой — в ней плотно сжимался прозрачный клинок, облитый мёртвенным сиянием.       Кайли резко шагнула вперёд и, заслонив собой Лесси, раскинула руки. Глаза её были раскрыты до предела — полные дикого, острого ужаса.       — НЕТ! — успела крикнуть она, и в тот же миг раздался всплеск холода.       Лезвие прошло сквозь её грудь почти бесшумно. Хруст — как будто сломалась замёрзшая роза. Лесси вскрикнула, но её голос утонул в панике.       — Ка... Кайли!       Кровь — алая, густая — капнула на мрамор. Сиамка взглянула на подругу в упор — будто старалась запомнить. Потом зашаталась, оступилась… и, соскользнув с клинка, рухнула через перила вниз. Глухой удар тела о камень эхом прокатился по холлу — и вся прежняя жизнь словно разбилась вместе с ним.       Мир сжался в узкий туннель. Лесси отшатнулась назад и с трудом нащупала рукой стену, не в силах дышать. Холод накрыл её волной — не внешний, а внутренний. Холод потери. Словно всё, что было ярким, померкло по одному щелчку.       В животе возникла тяжесть — тянущая, почти до боли неприятная. Она невольно согнулась, судорожно выдыхая и прижимая руку к животу. Магическая сеть в теле дрогнула, и метка заботы завопила тревогой, вспыхивая ярким бирюзовым светом.       Морфин появился почти мгновенно — в вихре тени и синего огня. Он бросился вперёд, но замер, перехваченный новой волной боли. Метка беременности — его личная, сотканная из высшей магии — дрожала, трещала, взывала: риск… потеря… спасай.       — Лесси! — в голосе Морфина была не просто тревога. Там жило что-то первобытное, болезненное.       Но Сильвия уже двигалась. Резко, беспощадно, как ледяной ветер. Клинок вновь сверкнул в её руке, губы скривились в безумной, бледной усмешке.       Некромаг обернулся, успев только поставить магический барьер — слабый, шаткий, в полусознательном рефлексе. Лесси застонала от боли, рухнув на колени. Ледяная элементаль рванулась к ним с решительностью, в которой не было логики — только замёрзшее, треснувшее нутро.       Но вдруг… пламя.       Жгучее — оранжево-красное — с гулом влетело в зал, будто рассекая воздух.       — СТОЙ! — огонь сбил Сильвию с курса. Та упала, прокатившись по полу, ледяной клинок отлетел в сторону. — Хватит!       В пылающих глазах Саманты не было ни шутки, ни прежней игривости. Лишь только пылающая ярость.       Морфин, опомнившись, метнулся к Лесси. Она дышала быстро, прерывисто. Лицо её было белее снега. А в глазах — безмерная, слепящая боль.       Он схватил её за руки, вложив в прикосновение всё, что мог.       — Дыши, Лесси… Я с тобой. Всё будет хорошо… Ты жива. Наш ребёнок — жив…       Но в этот момент ничто не могло заглушить тихого шепота, звучащего в её голове:       «Кайли… мертва.»

***

      Огонь и лёд столкнулись в оглушающем свете — Саманта метнула новый сгусток пламени, ослепляющий и густой, а Сильвия, закусив губу до крови, отбросила его ледяным щитом. Магия трещала в воздухе, сливаясь в зловещую симфонию ярости.       — Ты всегда была на её стороне… — прохрипела лисица, готовясь к очередному броску. — Не уважала себя, как элементаля, и прогибалась под других.       — Да я тебе жизнь спасла, дрянь ледяная! — Саманта вновь сбила её заклинанием с ног и шагнула вперёд, волосы её уже пылали, словно живые. — А ты пришла убивать безоружных?! Кайли?! Эту девушку?! — голос у неё сорвался на гортанный крик.       Огонь на её руках дернулся, будто отзывался на боль. Он полз по плечам, разгораясь, словно хотел сам встать на защиту.       Сильвия попыталась подняться, но резкий импульс в её ладони заставил клинок дрогнуть — на миг он потерял форму, став мутным, как рассечённый лёд. Она поморщилась. Её магия начала расползаться по рукам с искажениями, будто давняя печать внутри дала первую трещину.       Между тем Морфин опустился рядом с Лесси, не отпуская её руки. Она всё ещё была в сознании, хотя дыхание её сбивалось, переходя в судорожные всхлипы. Некромагия дрожала в воздухе — он пытался стабилизировать её, но магическая сеть в ней кричала от боли и рушилась изнутри.       — Пожалуйста... — выдохнула Лесси, сжимая пальцы в его ладонях. — Сделай так, чтобы это был кошмар. Сделай, чтобы я проснулась…       Морфин опустил лоб к её, соединяя магию с дыханием, с пульсом. Через их переплетённые руки шёл поток — тёмный, пульсирующий, похожий на саму жизнь. Но Лесси сотрясалась от слёз. Её боль была глубже физической: в ней умерло что-то важное, неотъемлемое.       По коридорам заскользили тени — первые рабы сбежались на шум. Крики, магические вспышки, запах крови — всё звало их. Кто-то закрыл рот от ужаса, кто-то бросился на помощь. Но Морфин уже поднимался, держа Лесси на руках.       — Назад! — голос его был ледяным и грозным, и тени застыли.       Он не смотрел на них. Всё его внимание — только на ней.       — Баррел, слышишь? — бросил некромаг в пустоту, словно тот, к кому он обращался, уже был рядом. — Вызови Эльта. СЕЙЧАС.       И тени, плотные, словно впитавшие его ярость, закружились вокруг. Он исчез в них — как клинок в ножнах, унося в своих руках то единственное, что ещё оставалось живым в этом хаосе.       А Саманта продолжала драться.       Сильвия, вся в ссадинах, с иссечёнными ледяными щитами и глазами, не отступала. В ней не осталось ничего человеческого — только цель уничтожить всё, что ненавистно.       — Ты за неё всё отдал, Морфин, — сказала она, не замечая даже, что некромаг уже исчез. — А я? Разве то, что ты меня спас год назад, не значило что-то?       — Он тебе ничего не должен! — Саманта с грохотом отбила очередной удар и швырнула её обратно к колонне. — Хватит винить всех в собственных проблемах!       Огонь бушевал вокруг неё вихрем, опаляя воздух и стены. Сильвия, задыхающаяся и ослабевшая, готовилась к последнему броску — но вдруг её ледяной клинок треснул по центру, как стекло под внутренним давлением. Рука дрогнула.       — Что…? — выдохнула лисица.       Заклинание разваливалось у неё в ладони. По руке побежали алые прожилки — не крови, а магии, вывернутой наизнанку. Словно внутри кости её магического контракта начали ломаться. Она захрипела, вцепившись в грудь.       Клятва рушилась.       Как будто невидимая рука вырывала её изнутри, ломая ту печать, что последние недели держала её душу в видимости покорности.       И тут воздух замер.       Из тени между двумя элементалями вышел силуэт — медленный и выверенный, как актёр, уверенный в себе до последнего жеста. Его шаги были неслышны, но каждое движение отзывалось тяжестью, сжимающей грудную клетку.       Высокий бомбейский кот в идеально сидящем чёрном костюме с алым галстуком. Обсидиановые глаза — глубокие, как безлунная ночь.       Герцог Астарот.       Он не произнёс ни слова — и всё же магия мгновенно подчинилась.       Сильвия вскрикнула: чёрные цепи с белым свечением сомкнулись на её теле. Ледяной клинок рассыпался в инеистый прах, руки безвольно упали. Лицо перекосилось от боли — пылающее клеймо над сердцем раскрылось, как печать, выдавшая ложь.       — Слишком громкая сцена для частной резиденции, — голос Астарота был тихим, почти ленивым, но от этого только страшнее. — Даже для такого места, как дом Морфина де Маркса.       Он подошёл к перилам с грацией хищника. И посмотрел вниз — на безжизненное тело Кайли, распростёртое в багряной луже, будто картина, прерванная на середине мазка.       Его зрачки едва заметно расширились.       Он узнал её.       — Милая, весёлая Кайли... — произнёс герцог почти шёпотом. — Мы танцевали на балу… не так давно. Она смеялась. И любила персиковые десерты.       Пламя Саманты погасло почти само по себе. Она стояла с опущенными плечами, тяжело дыша и всё ещё дрожа. Но уже не от ярости. От горя.       — Кайли... — прошептала она. Её голос сорвался. — Я… не успела...       Но она не сдвинулась с места. Не шагнула вниз. Прикоснуться к телу — значило бы вмешаться. Нарушить. Она знала это. Знала слишком хорошо.       Астарот медленно повернул к ней голову.       — Пока тело не опознано, а мотивы не озвучены, никто не прикасается к ней. Ни рукой, ни магией, — голос его оставался мягким, но каждое слово звучало как приговор.       Сильвия дёрнулась в оковах. Глаза её смотрели в пустоту, а губы двигались — уже без звука. Клятва исчезла. Всё — исчезло. Осталась только она, обнажённая перед законом демонов.       Саманта стиснув зубы, опустила голову. В углу дрогнули тени, словно разделяя её скорбь.

***

      Магия гудела в воздухе, как натянутая струна. Постель была сдёрнута — одеяло и покрывало сброшены в сторону, подушки смяты. На простынях от боли дрожала Лесси. Чёлка прилипла ко лбу, влажному от холодного пота, с губ срывались бессвязные всхлипы — она утопала в бреду, где слились страх и отчаяние.       Морфин стоял над ней, упираясь коленями в край кровати. Его ладони горели синим некромагическим светом, а лицо бледнело с каждой минутой — краски жизни вытекали из него, будто смывались чьей-то невидимой рукой.       — Держи её! — сорвался он. — Эльт, пульс нестабилен! Энергия скачет!       — Держу, держу! — откликнулся Эльт, сидя у изголовья. Пальцы его крепко обхватывали тонкое запястье Лесси, в другой руке вращалась магическая спираль, стабилизирующая давление.       Морфин стиснул зубы, вены на висках вздулись. Волны некроэнергии — сотканные из воли и тьмы — один за другим проникали в её живот, обволакивая плод защитным коконом. Он действовал предельно осторожно, буквально перебирая ткань жизни по нитям, стараясь не повредить ни матери, ни ребёнку.       Но душа Лесси разрывалась не от боли, а от горя — и этот разлом эхом отзывался через метку заботы.       — Она не выдержит, если ты не погасишь её панику, — хрипло сказал Эльт. — Иначе мы теряем ребёнка.       Морфин резко вдохнул. Осторожно оторвав одну ладонь от живота, он положил её на грудь Лесси, касаясь метки. Его глаза вспыхнули ярко-синим светом.       — Лесси... слышишь меня? Дыши. Просто дыши. Я здесь. Я с тобой.       Слова эти прошли через магическую связь, как шёпот в саму душу. Не приказ, не мольба — присутствие, опора, единственная ниточка, удерживающая её от окончательного провала во тьму.       Дрожь отпустила Лесси. Слёзы, которых она давно не осознавала, текли по её щекам. Дыхание замедлилось.       Морфин закрыл глаза, вложил последнюю волну энергии — и только тогда позволил себе отстраниться. Руки задрожали, ноги подкосились.       Он опустился рядом, на колени. Некромагическая форма начала медленно рассеиваться, возвращая ему краски... но не силу. Он был пуст. Изнутри. До последней капли.       — Стабилизовали... — выдохнул Эльт, взглянув на показатели магического экрана. — С ребёнком всё в порядке. Её мы усыпили. Придёт в себя.       — Слава Бездне, — прошептал Морфин, едва удерживая сознание. Его пальцы всё ещё лежали на простыне рядом с Лесси — будто боялся отпустить. На его лице впервые за долгое время не было маски. Только измученность, страх и боль.       Тишина повисла над комнатой, как саван. Только редкие, сбивчивые вздохи Лесси разрывали эту тишину. Магия ещё пульсировала в пологе над кроватью, но с каждой секундой угасала вместе с измождённым некромагом, всё ещё стоящим на коленях, не сводящим взгляд с лица той, что балансировала на грани исчезновения.       Морфин не шевелился. Даже не моргал. Как будто боялся, что малейшее движение разрушит хрупкое равновесие, за которое он только что отдал всё.       Он не чувствовал тела. Его разум метался — между тем, что только что случилось, и тем, что было в холле.       Он победил смерть. Но проиграл время.       Кайли.       И это осознание ударило в грудь, как кинжал. Он только сейчас позволил себе вспомнить — её лицо, голос, большие ярко-голубые глаза.       Преданная. Умная. Храбрая Кайли, что всегда была на шаг впереди. Сдержанная и бесконечно надёжная, как сердце дома. Она заслужила большее, чем смерть на холодном камне.       Она заслужила жизнь. Свободу. И он почти был готов дать её. В глубине души знал, что она всё равно останется.       И теперь её нет. Из-за той, кто жаждала быть замеченной.       Морфин зажмурился и, тяжело сглотнув, опустил взгляд на измождённое лицо Лесси. Мысль о том, что сейчас едва удалось избежать непоправимого, всё ещё стучала в висках.       Он с трудом поднялся на ноги. Голос — осипший, будто обуглен изнутри:       — Эльт. Я больше не могу остаться. Мне нужно…       Эльт, склонившийся у изголовья, лишь кивнул. Он понял всё — без слов.        — Я прослежу за ней. Обещаю.       Медленно, будто каждое движение отнимало годы жизни, Морфин наклонился. Коснулся лба любимой своим лбом — мягко, едва ощутимо.       — Живи, Лесси. Я не позволю, чтобы боль стала концом.       Он выпрямился и медленно направился к двери. Его тень змеёй потянулась за ним, поглощая свет. Впереди было дело, перед которым даже самые тёмные ритуалы казались лёгкой задачей. Он должен был встретиться с той, кто нарушила всё.       Сильвия ждала допроса.

***

      Каменные своды ритуального зала дрожали от тяжести магии и воли тех, кто восседал в суде. Магические цепи, впиваясь в запястья и щиколотки Сильвии, казались не просто узами — приговором. Она стояла на коленях в центре древней печати — той, что подавляла силу и приковывала волю. Униженная, но не сломленная.       На возвышении перед ней восседали трое. И каждый внушал страх по-своему.       Морфин — бледный, иссечённый ритуальной усталостью, но твёрдый, как обсидиан.       Люцифер — величественный и лениво-скептичный, с зелёными глазами, в которых плясал огонь Инферно.       Астарот — безупречно-чёрный, с сиянием магии в глубинах глаз, молчаливо прикидывающий цену каждому слову.       Сильвия хмыкнула, вскинув взгляд:       — Надо же… и сам король пожаловал. И мой любимый бывший хозяин. Ну, и великий герцог-сутенёр в придачу. Что за честь.       — Хватит, — голос Морфина резал воздух. Не крик — клинок. Холодный, острый. — У тебя нет права ни язвить, ни притворяться. Ты знаешь, зачем ты здесь.       Он медленно поднялся со своего места и сделал шаг к кругу.       — Астарот видел всё. От начала до конца. Я пригласил его ещё до нападения… потому что уже получал тревожные сведения. А ещё… я сегодня разговаривал с Элли. Той самой служанкой, которую ты уже раз использовала. И, как видно, не смогла перестать.       Глаза Сильвии на миг расширились — а затем вновь сузились, как у загнанного зверя.       — Поэтому, — продолжил Морфин, — ни один твой выдох не останется без последствий. Отвечай. Зачем?       Повисла пауза. Тяжёлая, гнетущая. Потом лисица усмехнулась, не поднимая головы.       — Сначала я… пыталась. Честно. Следовать правилам, не нарушать клятву. Затаить зависть, отложить гнев.       Она вскинула глаза.        — Но на кухне… я услышала их разговор. Лесси. Кайли. Саманты. И поняла: она беременна. Это стало последней каплей. Я больше не могла. Ни притворяться. Ни молчать. Ни жить в доме, где я не нужна. Я поняла: смысла больше нет. Ни в правилах. Ни в сдержанности. Ни в клятве.       — И ты решила убить её? — хлёстко бросил Морфин.       Сильвия не отвела взгляда:       — Да. Сначала — её. Потом — тебя. Я знала, что Кайли может вмешаться. Но… не думала, что она действительно прикроет её собой.       Она склонила голову набок.       — Впрочем… всё обернулось даже лучше. Больнее. Глубже. Смерть преданной рабыни, прослужившей три года, куда тяжелее, чем гибель девчонки, которая появилась недавно. Не так ли?       Люцифер негромко усмехнулся, откинувшись на спинку кресла.       — Забавно, — протянул он, лениво переводя взгляд с Сильвии на герцога. — Астарот… ты всё ещё не хочешь забрать её к себе?       Он чуть прищурился.       — Или уже передумал?       Кот не ответил сразу. Лишь прикрыл глаза.       — Нет, — сухо бросил он. — Слишком проблемная. Она хотела быть изгнанной. Пусть получит желаемое.       — Логично, — кивнул Люцифер и вновь посмотрел на Сильвию. — Ты оказалась… продуманной. Даже слишком.       Он говорил без нажима, без злобы — как о давно закрытом деле.       — Год назад Совет уже собирался вынести тебе приговор. Покушение на хозяина — не мелочь. Ледяной гроб был обеспечен. Навсегда.       Он сделал паузу, словно проверяя, слушает ли она.       — Но Морфин настоял. Выкупил твой контракт. Взял ответственность на себя.       Сильвия дёрнула губами в кривой усмешке. Не гордой — пустой.       — Один год, — продолжил Люцифер. — Без покушений. Без срывов. Выдержишь — останешься под покровительством Морфина. Или уйдёшь, если он того позволит. Сорвёшься — всё возвращается к исходной точке. Уже без обсуждений. И ты ведь знала, что тебя не возьмут ни в работный дом, ни в один из домов удовольствия.       Он слегка развёл руками, добавляя почти буднично:       — Год прошёл. И ты действительно старалась. Делала всё аккуратно. Почти чисто. Даже Совет не смог углядеть твою причастность к смерти суккубши. И закрыл глаза.       Сильвия тихо хмыкнула, опустив взгляд.       — Закончилось предсказуемо, — заметил Люцифер. — И, признаться… закономерно.       И замолчал, позволяя словам осесть в зале.       Морфин на мгновение опустил глаза. Его руки были сжаты в кулаки, но голос остался ледяным:       — Во время ритуала искупления ты принесла клятву перед домом, перед Завесой. И нарушила её. Клятва отвергла тебя — как тело отторгает яд. Твоя магия теперь — не союзник, а палач. Она будет калечить тебя, медленно, изнутри. С каждым днём — меньше воли. Меньше себя. Пока ты не останешься пустой.       Тишина. Даже воздух замер.       Морфин сделал ещё шаг и посмотрел на элементаля льда. В его взгляде уже не было ни капли жалости.       — Ты получишь изгнание. И больше. Гораздо больше.       Он стоял, словно высеченный из тьмы. Мантия колыхалась от магических токов. Над его ладонью медленно разгорелся жгущий символ — алый, пульсирующий, будто капля живой крови.       — За измену… за умышленное покушение… за коварство и убийство верной души, — он говорил негромко, но его слышал каждый камень в зале, — ты приговариваешься к полному изгнанию из дома де Маркс. И клейму позора, которое не смоется даже смертью.       Он подошёл к кругу. Лёд в венах Сильвии сжался, но она не сопротивлялась.       — Смотри мне в глаза, — приказал Морфин. И она подняла взгляд. — Ты хотела этого — так получи полностью.       Символ сорвался с его ладони языками магического пламени и с глухим шипением впился в её ключицу. Лисица вздрогнула — кожа пошла трещинами, словно лед под напором, и на груди расцвёл узор — алый, живой, как рана. И последствие нарушения клятвы от этого выглядело ещё страшнее.       Сильвия стиснула зубы, но не издала ни звука. Только её руки едва заметно дрогнули в оковах.       Морфин отступил на шаг.       — Это клеймо предателя, — произнёс он. — Отныне ты не причинишь никому вред. И не можешь пользоваться ни одним заклинанием. Ни одним даром своей природы. Лёд тебя больше не слушается. Ты — тень своего прошлого.       Теперь над его ладонью вспыхнуло иное пламя — чёрное, настолько густое, что казалось, оно не из магии, а из самой пустоты.       Некромаг обошёл круг за спиной Сильвии, и она склонила голову в знак принятия.       Он прикоснулся к её лопаткам.       — И это… метка изгнания, — в его голосе впервые прорезалась боль. — Ты больше не принадлежишь этому дому. Ни одному. Ни единому порогу. Охранные чары будут видеть в тебе угрозу. Ты будешь всегда снаружи. Всегда — одна. И, когда придёт время… ты потеряешь разум.       Кожа на её спине запылала. Метка взрезала плоть и душу, оставляя на ней чёрный, перекрученный символ. Он пульсировал, отдаваясь эхом в магическом круге, словно само проклятие поселилось в ней.       Сильвия задыхалась, не от боли — от осознания. Но молчала. Не плакала. Принимала. Потому что именно этого хотела. Не прощения. А изгнания. Забвения.       Морфин отступил. В его взгляде горел мрак.       — Сними с неё цепи, — бросил он Астароту. — Пусть уходит. Прямо сейчас.       Тот взмахнул рукой, и цепи исчезли, словно их и не было. Сильвия упала, но тут же поднялась, шатаясь.       — Прощай, — тихо сказал Морфин. Не с жалостью. С приговором.       Сильвия не обернулась. Она просто пошла к выходу. Босая, с кровавой трещиной на груди и бездной на спине, где когда-то была её суть. Двери зала сами отворились перед ней, впуская холодный воздух — и вечное одиночество, из которого нет дороги назад.