Часть 6

Прежде чем я успела что-то осознать, он уже сменил бокал. На смену пино нуару пришел бледный, почти прозрачный, с лёгким коралловым отсветом напиток. «А это — Plousard (Пульсар)», — его пальцы нежно обхватили ножку бокала. — «Редкий сорт из Жюры. Его часто ошибочно принимают за розовое, но это настоящее красное вино — просто настолько нежное и утонченное, что способно обмануть глаз. В нем — прохлада красного апельсина, легкость шиповника и теплое дыхание альпийских трав...». Он смотрел сквозь меня, будто вспоминая что-то давнее, и в его глазах читалось что-то не просто сокровенное, а запретное. «...Оно словно поцелуи двух женщин — один нежный и робкий, как утренний свет, другой — уверенный и знающий, куда ведет... Их губы скользят по твоей коже, изучая каждый изгиб, все ниже и ниже…, даря неслыханную нежность...». Легкая краска залила мои щеки, но он уже двинулся дальше, будто и не говорил ничего такого. «Но если подобная прозрачность не для вас... — его голос прозвучал чуть громче, с легкой игривой ухмылкой, — ...а разделить восторг хочется на троих, есть и другой вариант». Он взял в руки новый бокал, на этот раз с темно-янтарной, почти медовой жидкостью, такой густой, что она переливалась в свете свечей, как растопленный драгоценный камень. «Десертное вино. Ботритизированный Рислинг», — его голос стал бархатным и сладким, как сам нектар, а в уголках глаз заплясали те самые чертики. — «Сочное, густое, насыщенное. Вино, воплощающее идеальное равновесие. Ничто не спорит здесь — ни божественная сладость, ни живительная кислинка, ни сочная текстура. Всё на своем месте, всё в идеальной гармонии, усиливая и оттеняя друг друга. Словно в идеальном сексе втроём... Такая же полная, слаженная симфония, где трое становятся единым целым, порождая волну абсолютного восторга и оставляя после себя чувство глубокого, полнейшего удовлетворения. Многие мечтают об этом, но решаются единицы...» Воздух в комнате загустел, наполнившись не только ароматами вина, но и тысячью невысказанных фантазий. И вот он снова остановился напротив меня. В его руках был новый бокал. На этот раз вино было темным, густым, почти непрозрачным, и оно, казалось, впитало в себя весь свет камина. «Bordeaux rive droite», — произнес он, — «Мерло. Здесь больше глины, а значит — больше мягкости, больше бархата… больше сладострастия». Он сделал паузу, давая мне прочувствовать тяжесть этих слов. «И капля Каберне Фран, добавленная в него — для крепости, для глубины, для той самой острой ноты, что сжимает сердце… для полного захвата. Его можно пить сразу, но истинное наслаждение — в ожидании. Выждать момент. Подойти сзади. Неспешно. Основательно. Без суеты». По моей спине пробежали мурашки. Он говорил не о вине. Он говорил о нас. О том напряжении, что висело между нами все эти дни. О том, что мы оба чувствовали, но не произносили вслух. И все же его особенная манера вести дегустацию поражала. Когда он описывал вина, то обращался к конкретным людям из присутствующих. И что самое удивительное, его слова отражали историю взаимоотношений этих людей, их скрытые чувства и переживания. Создавалось впечатление, что он не просто знает историю каждого вина, но и историю каждой пары, человека, присутствовавшего на дегустации, тонко переплетая её в своем рассказе. Вино становилось метафорой их любви, их страсти, их жизни. «А это — Крем де Кассис. Искушение, залитое в бархат. Соблазнитель с ароматом чёрной смородины, спелой вишни и намёком на горький шоколад. Он пленяет с первого глотка — сладкий, игристый, обманчиво беззаботный. Это тот самый страстный любовник, что обещает бурю эмоций… но лишь на одну ночь. Многие пожмут плечами: «Не слышал!». Да, он не так знаменит, но тем он и ценен — как редкая встреча с тем, кто появляется внезапно и меняет всё. Его родина — Франция, а рецепт его страсти прост: чёрная смородина, щепотка тайны и лёгкая, деликатная кислинка, что не терпит суеты. Помните: это вино-мираж. Ослепительный фейерверк, после которого остаётся лишь сладкое послевкусие и лёгкая пустота. Насладитесь им без ожиданий. Добавьте к мороженому, капните в чай или в белое вино — и отпустите. Как того случайного любовника, что останется лишь тёплым воспоминанием на кончике языка.» «А теперь, друзья, перенесёмся туда, где пахнет солью и солнцем. Prosecco (Просекко) — это курортный роман в бокале. Лёгкий, игристый, с ароматом яблока и беззаботности. Он не для вечности — он для момента. Как страсть в пляжной кабинке: ослепительно, жарко, а наутро — лишь смутное воспоминание и лёгкая улыбка. С ним даже самый длинный отпуск пролетит как один миг, ярко, насыщенно! И знаете, что самое удивительное? Именно к этому любовнику вы будете возвращаться снова и снова. Вы будете знать, что есть вИна и серьёзнее, и сложнее, но именно эта лёгкая, знакомая сладость будет притягивать вас, как магнит. И вот вы уже, сгорая от лёгкого стыда от своей слабости, покупаете его… «Родной, как же я по тебе скучала!» — шепчет ваша душа, вдыхая знакомый аромат яблока, груши и беззаботности». Пригубив игристое, я поймала лёгкую сладость на языке — ту самую, что всегда манила обратно. Да, я помню, скучала. Чёрт возьми, как же я скучала. И не важно, что это длилось всего миг — он был сладок, как грех, который уже совершала когда-то. И готова была совершить снова… Его голос снова затихает. Он ни на кого не смотрит, предлагая всем попробовать новый напиток. «Это — Херес. Не вино — искушение в бокале. Вкус — как удар лезвием андалузской навахи: острый, солёно-сладкий, с ореховой горечью предательства и маслянистой текстурой греха. Он не опьяняет — он сводит с ума. Можно пытаться скрыть его след на губах — но жар выдаёт вас с головой. Это вино — как связь с тем, кто уже принадлежит другому. Запретно. Мучительно. Сладко. Безумно притягательно. Это вино-грех. Стоит пригубить — и отказаться уже невозможно...» …И пока его слова витали в воздухе, в памяти всплывало давно знакомое чувство — то самое, от которого сердце сжимается и предательски ноет где-то глубоко внутри. Я знала это ощущение. Знакомый до дрожи вкус запретной тоски, когда понимаешь, что нельзя позволять себе скучать — ведь тогда рушится хрупкий баланс настоящего. Обесценивается каждый прожитый без него день, каким бы ярким он ни был. Это непозволительно. Опасно. Но разве мы когда-то останавливались перед опасностью? Несмотря на морально-нравственную дилемму, что есть хорошо, а что плохо, иногда просто невозможно от этого отказаться. Если грех такой высокий, красивый, широкоплечий и ухоженный — то почему бы не взять его на душу? Ведь иногда однажды совершенный проступок становится единственным, что имеет значение… И вот новое вино, новая пара, чьи отношения пропитаны глубиной, которая приходит только с течением времени. «Мёрсо. Не вино — эталон гармонии. Родом из мест, где глина целуется с мелом, рождая уникальную минеральность. Пахнет цветущей вербеной, нежным миндалём и цитрусовой негой, что ласкает его бархатистую плоть. Его не пьют — в нём растворяются. Его вкус… это искусные, неторопливые ласки, доводящие до полного самозабвения. Это вино, которое любят не языком, его познают — кожей, дыханием, каждой дрожью сердца.» Но чем идеальнее звучало его описание, тем острее в памяти всплывало что-то другое — далёкое и горькое. Удивительное дело: чем полнее ты открываешься, тем невидимее становишься. Твоя искренность превращается в воздух, который замечают, лишь когда он заканчивается. Ты терпеливо разгадываешь чужие молчаливые загадки, гадаешь на кофейной гуще поступков, которые ранят, пока однажды не просыпаешься с хрустальной ясностью: удобной должна быть обувь, а не твоя душа. Он говорил о бархате и неге, а я вдруг снова ощутила на губах солёный привкус — не от вина, а от слёз, что так и не были пролиты. И тогда приходит тот самый вопрос: «Что случилось?». Но задавать его уже бесполезно — пьешь эту горечь молча, понимая, что ответа не будет. Почему-то именно этот напиток, этот эталон идеала, вызвал все эти воспоминания. Не уютные, а те, что я так тщательно хоронила в себе — об идеальном фасаде, за которым скрывалась пустота. О первом браке, что казался прочным, как камень, а рассыпался в прах, не оставив после себя ничего, кроме тишины и этого горького, солёного послевкусия. Следующие его слова и новый бокал зрелого Бордо согревали не только мою ладонь, но и душу: «Во вкусе — не юная дерзость, а мудрая сложность: кожа спелой сливы, кедр, мягкий бархат». И пока вкус разворачивался, в голове складывались давно ждавшие своего часа слова: «Что не убивает — и правда делает сильнее. Иногда нужна оплеуха, чтобы остановиться и спросить: что для меня ценно? И чем я готов за это заплатить? Ценны только поступки. Вернее, цена, которую ты готов за них отдать. Для одного стих — как дыхание. Для другого — преодоление. Но в любви... В голову лезут странные мысли...». Я допила вино. Его долгое послевкусие было похоже на примирение — с собой и с болью, что оказалась не врагом, а строгим учителем. Он берёт в руки небольшую чашу, и в его глазах вспыхивает огонёк авантюризма. «А сейчас — неожиданный гость. Его редко включают в винную дегустацию, но мне захотелось нарушить правила именно для вас. Потому что даже на расстоянии он сможет согреть вас своим особенным теплом. Это — Саке. Вызов для вашего восприятия. Его красота не очевидна с первого раза. Он холодный и отстранённый, как свет экрана в тёмной комнате. Его аромат — едва уловимый, отшлифованный до идеала дух рисового зерна, его сокровенная суть. Его вкус не бьёт наповал — он требует погружения, работы души и ума. Его нужно пробовать снова и снова, вглядываясь вглубь, учась его особой грамматике. Это не вино — это интеллектуальная игра в переписке, где главное — не скорость, а искусство намёка и недосказанности. Как секстинг — где слова становятся прикосновениями, а каждое сообщение — это ребус, который хочется разгадывать бесконечно…». Внезапно в памяти всплывает что-то давно забытое. Почему-то мне вспомнилось... «Ты — моя тишина», — говорят в Японии вместо «я люблю тебя». И это странным образом отзывается в саке — в его сдержанности, в его глубине, которую нужно уметь чувствовать, а не пить залпом. Любовь — это не громкая музыка, заставляющая танцевать до утра. Нет, любовь — это тихое звучание струн души, которое слышишь только сердцем. Саке оказался именно таким — не кричащим, но глубоким. Требующим остановиться. Прислушаться. Уловить ту самую тишину, в которой и живёт настоящая близость. «…Даже на расстоянии в тысячу километров он способен создать иллюзию близости. Согревать одной лишь мыслью, что кто-то ждёт твоего следующего хода»…