Шок (отрицание)

Сириус стоял, прислонившись к холодной стене, и вдыхал табачный дым. Горло сжималось от каждого вздоха, а лёгкие горели, но никотин тут был вовсе не причём. Под ногами валялись размякшие в лужи окурки, выпавшие из дрожащих пальцев при первых его попытках закурить. Если судить по магловской методичке, из которой Сириус прочёл лишь одну страницу, и то, для приличия, — это всё ещё была первая стадия. Стадия шока.

***

Первые два, а то и три часа после утраты маглы проводят в прострации, ужасе и зачастую очень громком отрицании произошедшего. В первые секунды они застывают, пока кровь медленно отливает от мозга, язык становится тяжелым, угрожая провалиться прямо в горло, ноги не просто подкашиваются — наливаются свинцом, что ты не чувствуешь даже пяток, стараясь в беспамятстве доковылять до ближайшего толчка. А вот там их пути расходятся: кого-то безостановочно рвёт, пока органы с едва слышимым влажным хрустом рвутся пополам, а белые омертвелые пальцы врастают в ободок унитаза. Кто-то без сил сваливается на колени, пытаясь сделать один единственный вдох, тем самым представая миру в отвратительной скрюченной позе, с вылезающими из орбит глазами, неестественно раскрытым в жуткой гримасе ртом и влажными дорожками, беззвучно стекающими по щекам. Хорошо, если под рукой окажется блистер седативных или ноотропов: их глотают на сухую, не в силах дойти до воды и потратить ещё вечность, чтобы наполнить стакан. Просидев на холодном кафеле ещё неопределенный промежуток времени, поскольку в душащих объятиях ужаса ты попросту не ощущаешь его, они с трудом поднимаются на ноги и идут. Идут вперед, направо, налево. Здороваются, даже приподнимают кончик губ, но никого не видят. В книгах часто пишут про узкий коридор, возникающий перед глазами в такие моменты, только вот по коридору ты идёшь, быстро или медленно приближаясь к концу. Здесь же ноги несут тебя сами, ты движешься, бесцельно, безвольно, пока вокруг плотным кольцом продолжают сжиматься стальные прутья. Они доходят до крыльца или подъезда, тихого места в парке, спускают с плеч сумку или рюкзак, опускаются сами и… кричат. Кричат неровно, как делают это в фильмах, не эстетически красиво, как в песнях — просто представьте, будто медоеда душит змея, и они спариваются одновременно. Максимально противные, хлюпающие утробные звуки, которые разносят ветер или эхо подъезда. Они стараются сосредоточиться на дыхании, прижать к телу трясущиеся конечности. Но боль будет преследовать их ещё очень и очень долго.

***

Он стоял во дворе разрушенного до самого основания дома. Рядом валялись деревянные обломки, битое стекло и растоптанные им же или раздавленные ещё до него цветы. Зайти вновь он туда не решался, ведь в глазах итак стояла чёрно-синяя аура, а посередине лежал он. С такими же непослушными кудрями, курносым носом, еле заметными веснушками и совсем недавно появившимися морщинками в уголках глаз. Глаза его были открыты: всё тот же светло-карий оттенок, пышные опущенные вниз ресницы, но ни следа былого живого огонька в них. Огонька, который из раза в раз говорил ему «Сходим в Зонко на этой неделе?», «Подожжем каморку Филча?» или, самое страшное, «Прогуляем Трансфигурацию?». На нос были криво надеты очки с расходившейся трещиной на правой линзе. Те самые очки, сломанные Гарри, а потом бережливо замотанные скотчем им же на прошлой неделе. Джеймс прислал колдографию в своём последнем письме: Лили настойчиво приказывала починить их «Репаро», но судя по довольным минам отца и сына, исполнять ее просьбу они явно не планировали. Кстати о Лили. Её огненно-рыжие волосы не сколько не потускнели от пыли и повисшей в воздухе серости. А лицо, пусть уже и не выдававшее ни единой эмоции, было точь-в-точь таким, каким оно предстало перед ним. Холодным, бесстрашным, непроницаемым. Что-то перемкнуло в груди, и Сириус снова закричал.