Воробушек

*** — Малой, ты чейный?       Из-за угла дома на проспект выскочил мальчишка, любопытными глазками озираясь по сторонам. Здесь всё гораздо живее, чем там, в скучном и сером дворе! Тут — машины, люди, движение… Словом, жизнь! А во дворе — тишина, во дворе — всё не то. Во дворе всё как будто стоит на паузе. Хорошо ощущается это после сотой прогулки там. — Малой! Слыхал?       Сидевшая на скамейке Манька поднесла к губам сигарету, достала из клатчика спичечный коробок и чиркнула коричневой головкой. Вверх заструился едкий белый дым. Сквозь неплотную пелену прищуренные глаза присматривали за крохой напротив. Мальчик смело пошёл вдоль дороги, совсем не пугаясь проносившихся мимо автомобилей и автобусов. Храбрым был не по годам, потому что ещë не соображал. На вид ему — не больше трёх лет. Шагал важно, но по-утиному, забавно переваливаясь с одной ножки на другую. То ли походка у него и впрямь такая, то ли коричневый замшевый комбинезончик сидел недостаточно удобно… — Каков!..       Манька неохотно поднялась и последовала за пришельцем. Шла вдалеке, чтобы не отвечать за его жизнь и здоровье публично, но всё-таки увидеть, к чему похождения приведут.       Карапуз остановился на обочине. Головка его растерянно и заинтересованно вращалась влево-вправо вослед проезжавшим автомобилям. Кто-то помахал ему из трамвая, а он, от неожиданности сделав неуверенный шажок назад, широко улыбнулся и хлопнул в ладоши. Улица приняла его, и это значит, что можно упасть в её гостеприимные объятия… — Ты куда?!       Манька, кинув сигарету, резким рывком подалась вперёд, в одно мгновение очутилась возле малыша и грубо схватила его за руку. А если бы не она, то неопытный горожанин продолжил бы свой променад по проезжей части! Храбрый, но пока глупый. Совсем не понял, что бросаться на дорогу, если какой-то незнакомец помахал тебе из окна трамвая, необязательно. — Тебе что, жить надоело?! Ещё молоко на губах не обсохло, а уже эвона куда понесло!.. — Манька присела, оказавшись лицом к лицу с мальчиком. — Давай-ка серьёзно… Где твои родители, чудо? Малыш смотрел на неё испуганно, не понимая, что он такого сделал, и какое к этому имеет отношение незнакомая тётя, от которой очень пахло весенними духами и дымом. Один его кулачок потянулся ко рту. Наверное, так было легче думать. — Да уж. Видимо, разговора у нас с тобой не получится… Ты хоть что-то умеешь говорить? Мама, папа? — Ма… Там… — неуверенно сказал мальчик, не вытаскивая кулачка изо рта. Манька поднялась. Снова покопалась в клатчике. — Я бы предложила тебе закурить, но пока маловат. Будешь? — Протянула карапузу кубик сахара. Треснутый, крощащийся. Карапуз помотал головой. — Видать, научили тебя у незнакомцев ничего не брать. — Манька закинула лакомство себе за щёку, осмотрелась и снова опустила растерянный взгляд на малютку. — Ну… я тебе не мать и не поводырь. Чеши туда, откуда пришёл. На улицу больше не суйся. Тоже мне, пешеход… — И, отступив в сторону, отвернулась, будто бы и не общалась с мальчишкой. Молча постояв с минуту, тот вытащил изо рта кулачок (видимо, всё-таки пришёл к какому-то логическому выводу) и своей неуклюжей походкой зашагал обратно, к той самой стене дома, из-за которой появился. Манька украдкой поглядывала за его траекторией, но виду не подавала. Интересный такой, глупенький, как воробушек… ***       «Ты-то здесь откуда, чучело?!», — пронеслось в голове.       На улице показался знакомый образ: тёмный берет, поношенное пальто, тоненький шарфик, обмотанный вокруг шеи, и фирменный блатной прищур… Прохожий возник из ниоткуда. Дитё увидел вроде как случайно: наигранно ахнул, заулыбался, умилённо залопотал.       Промокашка. Гад. Случайно он увидел, как же! — А кто это у нас такой непоседливый? — очарованно защебетал он, опускаясь перед мальчиком на корточки. — Кто это у нас такой самостоятельный? В ответ — тишина. Кроха не успевал считать свои новые знакомства. — Сам по себе бродишь… Гражданин мира, что ли? Мама где, папа? Дом ваш где? Проводить тебя, дорогой? Дружелюбно протянул малому руку. Шельмец. Плут. Мальчишка ничего не понимает ведь. Ответил на этот деланный жест. — Вот так, карапуз, вот так… Умница. Ну, пойдём? Дядя тебя проводит, чтоб ты не потерялся… Двое шмыгнули в проулок. Манька рысью метнулась к дому, прижалась к стенке, подкралась к проходу. Нужно было присмотреть.       А Промокашка особо и не стеснялся. Он достал из кармана ножик с серым гадким лезвием и аккуратно толкнул его в рукав. Большая ладонь сильнее сжала маленькую и беззащитную. — Шурка! — отчётливо и громко прозвучало вдруг. — Ай, Шурка! Куда ж ты от мамки-то удрал?! На привязи тебя, бесëнка, водить прикажешь? Манька придумывала слово за словом на ходу. В душе надеялась: «Лишь бы мальчонка не отверг, лишь бы не подал виду, что и не мамка я вовсе…»       Промокашка поднял голову. Увидев перед собой знакомое лицо, засиял пуще прежнего. — Вот тебе на! Манька, твой? Неужели? От кого это в подоле принесла? Маня подбежала к карапузу, рывком подняла его на руки. Тяжёлый какой!.. Неловко отшатнулась, но на каблуках устояла. Малыш вёл себя удивительно спокойно, не вырывался и не вопил, точно и впрямь Маньку знал с рождения. Опять положил кулачок в рот и принялся внимательно рассматривать незнакомца напротив. — Мы с тобой, Шурка, с незнакомыми дядями не разговариваем, правда? Пра-а-а-авда… — Незнакомыми? Мань, это как-то по-детски. — Ты бы уходил, по-хорошему. Знаю же, что караулил. Знаю же, чего хотел, — метко заметила Манька, выцеживая каждую букву через зубы. Промокашка в сторону ухмыльнулся. Девка-то Облигация была отнюдь не глупая, прозорливая… — Мань… Ты у Копчёного ошиваешься, правда? — У Копчёного, а что с того? — Его сын поди, да? — А может, и его! — выпалила Манька. Не желала она отчитываться перед этим пройдохой! Промокашка толкнул её к стенке и впился взглядом в испуганное лицо. — Глазки у тебя не сыновьи. У мальчонки ясные, невинные, а у тебя тусклые, лживые… Мальчонка, выходит, не твой. Не твой, я же вижу. Манька нервно сглотнула. Карапуз почувствовал пропитавшее воздух напряжение и вцепился пальчиками в воротник цветастого платья, не смея пошевелиться. Ошарашенность обуяла параличом. — Не твой сыночек, Мань. Так что опусти ты его по-хорошему, не скаль мне зубы, не порти малину… Я ведь злопамятный, жуть какой злопамятный! Молчать было нельзя. Молчание означало проигрыш, а самое главное — его признание. — Ты не запугивай. Дитë моë — и всë на этом. Сын. Шурка. Манька посмотрела на оцепеневшего мальчика, прижавшегося к её груди. «Молчи, паренёк, молчи, ни звука не издавай», — про себя молила она. В голове стучала мысль о подозрительной ответственности за этого ребёнка, столь неожиданно встреченного на улице. Все считали, что у Маньки эта самая ответственность напрочь отсутствует. Что уж душой кривить, она сама верила в это! А мальчишка появился — пришлось усомниться. Карапуз ведь интересный такой, глупенький ещë, как воробушек… Ничейный. За воротник так уцепился, бедняга… Страшно ему. И Маньке самой страшно.       Снова эта дурацкая ухмылочка. — Твоë, говоришь? Манька несмело кивнула. — Как знаешь, маманя. Промокашка ступил шаг назад, дав Маньке вдохнуть и успокоиться. Она облегченно улыбнулась, опустила мальчика на тротуар и обратилась к нему: — Домой скоро, Шурка, пойдём. Во дворе погуляем — и к папе, к Мурзику… Из роли выходить было нельзя. Она бережно взяла пухлую ручонку и, чуть наклонившись, пошла с малышом вглубь проулка, к жилому дому, спасительно тянувшем свою стену. — Я ведь дал тебе фору. Могла и смыться. ***       Казалось, что это произошло за секунду.       В спину врезался резкий толчок. Маня полетела на асфальт, утянув за собой мальчика. Тот сразу в слёзы — видно, едкий осадок испуга наконец выплеснулся наружу. Кричащее тельце сразу обвили Манькины руки: то ли защищая, то ли успокаивая.       Промокашка возвышался плечистой и мрачной фигурой. На его губах играла нахальная улыбка, а в ладони… снова блеснуло злое лезвие. Мерзкое лезвие. Неприятное. Манька, обнимая мальчика, заметила серое нечто мельком, но тут же встрепенулась. В глазах вспыхнул зверский огонёк. Она подалась вперёд, вцепившись пальцами в ноги Промокашки и оттолкнув его назад. Как приятно, когда обидчик оказывается в таком же положении, что и ты! Говорят, лежачего не бьют. Сейчас лежачего хотелось убить.       Промокашка завертелся, задёргался, а Манька, плутовка, ловко легла на него всем телом, горло передавила… По щеке больно проехалось надоедливое лезвие. Но это ничего. Ничего. Главное, что не в глаз. И главное, что удалось его перехватить. Правда, ладонь поцарапало, но это тоже ничего. Получилось вознести его над обидчиком, вот это важно. — Ещё раз ляпнешь что-то… — прошипела она над разъярённым оскалом. — Подобрала какого-то шалопая… Прикрываешься им… На жалость давишь… — ядовито донеслось снизу. Манька сильнее сцепила пальцы на шее бессмысленно язвительного Промокашки. — Я б тебя замочила, да руки марать неохота, — рыкнула она. — Мальчишка мой. Сын. Я — мать. Его мать, понял? Чтобы тебя рядом с ним больше не видела! Падаль ты… Койот проклятый… Промокашка тяжёлой пощёчиной сбросил Маньку с себя, громко и жадно глотнув воздух. Перепачканный кровью ножик выпал на асфальт из неумелых женских рук. — Я, Манька, всё помню. И это запомню. Сегодня добыча уж больно мелковата, не стоит свеч. Но ты меня не забывай. Неприятный предмет вернулся к хозяину. Он обтёр его подолом пальто, повертел… Бросил быстрый взгляд на оцепеневшего карапуза и нырнул в противоположный переулок. Буря утихла. Манька шатко поднялась на ноги и застыла, сверля пустым взглядом асфальт. Очень холодный и очень твёрдый. Хотелось плакать, но внутри было безнадëжно пусто. Очень пусто, почти никак.       Сбоку подкралось тёплое крохотное существо. Маня вышла из транса уже тогда, когда мальчишка крепко и благодарно обнял её за ноги. Одна туфля рядом со шляпкой и клатчем валялась в стороне, другая была на ноге. Но всё это сейчас совершенно не теснило сознание. Голова была занята только карапузом, вдруг начавшем всхлипывать и вытирать нос Манькиным платьем. Карапузом неразумным, трусливым. Странно так: защитила, отстояла… Есть, получается, ответственность эта? Маня положила руку на маленькую лохматую головку и устало, но удовлетворëнно вздохнула. Глубокая и кровоточащая царапина на щеке, казалось, заиграла новыми красками. ***       — Нашёлся!!! — гаркнул чей-то до боли знакомый голос. — Миленький, зачем же ты папку напугал?! Манька вздрогнула, когда дитë выдернули из-под ног. В один миг она снова напряглась, сердце бойко кольнуло глухим ударом…       Мальчишка сидел на руках у Володьки Шарапова. Простого такого, в брюках, в полосатой цветной рубашке. Маня видела его только в форме, на работе. — Родной, прости, прости, мой хороший… Я ж не специально, не хотел! Внутри Мани что-то ярко вспыхнуло, но тут же потухло. От невероятного совпадения ли или оттого, что мальчик всë-таки и впрямь чей-то сын (да ещë и Володьки!) — неясно. Щëку дëрнула острая боль, и пальцы боязливо нащупали мокрую рану — никуда не исчезла. Как была, так и есть. — Ваш, товарищ Шарапов? — поинтересовалась Манька, словно бы ответ был неочевиден. Хотелось, что ли, услышать другое… Шарапов тут же переменился в лице: радость спала, выражение стало строже, серьëзнее. Перед ним — Манька Облигация. Ветренная. Безответственная. А он — работник МУРа. — Мой. — А мать кто? — Это, Марья Афанасьевна, вам ничего не скажет. — Вы знаете, сын ваш тоже неразговорчивый. Сразу видно — в папу у него. — Не мой он. Усыновлëнный. Выезжали на операцию — нашли беднягу. Теперь… мой. Сын. Это ж надо! Суждено малому, наверное, шастать по свету ничейным… Воробушки тоже ничьи. Сами по себе. Глупенькие и резвые. — Что ж вы не следите-то за… — Манька, испытывая странную досаду, задумалась, стоит ли говорить «сыном». — За подкидышем своим? — Марья Афанасьевна… — Шарапов смерил Маньку взглядом. Она высокомерно приподняла подбородок, выжидая объяснений. — Не смотрите на меня так, не смотрите. Соблюдайте субординацию… — Если бы вы знали, что нам с этим мальчишкой пришлось пережить, вы бы не кокетничали. — Манька подмигнула карапузу. Сейчас его глазки казались более понимающими, умными, чем при встрече. Шарапов вздохнул. Исповедь он произнëс рваной скороговоркой, будто глотая горькую пилюлю: — Понимаете, Марья Афанасьевна… Задремал. Ночью была смена… Мы с сыном — на площадку, а в голове — пелена: одни морды преступные да Глеб, Пасюк, Гриша Ушивин… Я и задремал на лавочке… Не нарочно! Глаза открываю — сына уже нет. Перепугался страшно. Бегаю, ищу… А он с вами. С вами… Последнее предложение он произнëс с особым пренебрежением, которое, как ни пытался скрыть за неловким смешком, сквозило через каждую букву. Сын МУРовца бродит с какой-то спекулянткой-проституткой. Удрал от папки… Что ни слово, то сплошная шутка. Володька неловко опустил взгляд, положив голову мальчика себе на плечо. Никогда, ни за что больше не упустит… — А у меня ведь есть она. Ответственность, — ревностно, но тихо сказала Манька. Шарапов снова молча взглянул на неë. Он понимал, что надо отблагодарить, а лучше — расспросить, что случилось, но до чего было стыдно… Язык во рту не находил себе места. — Спасибо вам, Марья Афанасьевна. Спасибо. Мальчик замычал, протянул ручку навстречу Мане. Душа в один миг разбухла комком жадного счастья. Манька тут же подала ладонь ему в ответ, погладила большим пальцем запястье мальчика. Уголки губ рвались вверх, но стеснение упорно их не пускало. Получилась скромная, но необычайно ласковая улыбка. Обычно с Манькой такого не случалось. Сердце наполнилось чем-то искренним, а жадное счастье, насытившись, угомонилось.       Шляпка снова оказалась на пушистой причëске, нога — в подобранной туфле. Щëлкнул клатчик — Маня вытащила ещë одну сигарету и спичечный коробок. — Когда на вас, товарищ Шарапов, в следующий раз повесят дитë, не засыпайте. Выскочит опять сынишка в свет, а тут ни честнóго народа, ни меня… Один только поганый мокрушник. Вверх заструился белый едкий дым. Сквозь неплотную пелену прищуренные глаза присматривали за крохой напротив.