Интерлюдия I. Чёрный ворон, я не твой

Восточная Сибирь, 1928 год. Зима в тот год выдалась безжалостной. Ледяной ветер, срывающийся с почерневших скал, гнал над скованным метровым льдом Байкалом тучи колючего, злого снега. Старый, потемневший от времени бревенчатый дом стоял на самом краю обрыва. Магглы, даже окажись они в этих забытых богом краях, не смогли бы его увидеть: перед их глазами предстала бы лишь глухая, смертельно опасная тайга. Это было убежище. Крепость, возведенная теми, в чьих жилах текла древняя магия, и теми, кто смертельно устал расплачиваться за грехи своих предков. Фамилия Распутиных в последние годы стала клеймом, от которого семья предпочла скрыться на самом краю земли — подальше от революций, кровавых переворотов и осуждающих шепотков магического сообщества. Не то чтобы им оставили выбор. Миша сидел у раскаленной печи, увлеченно играя со своей любимой игрушкой — гладко выструганным деревянным конем. Он представлял, как однажды на таком же коне, только настоящем и горячем, они с отцом галопом промчатся по бескрайнему синему льду озера в поисках мамы. Папа говорил, что мама теперь в лучшем месте, а значит, они тоже могли бы отправиться туда все вместе. Ведь Миша скоро вырастет, станет таким же сильным, как отец. Ему уже целых три года, он уже совсем большой. Неожиданно в дверь постучали. Стук был страшным. Гулким, тяжелым, он отскакивал от бревенчатых стен, заглушая даже вой вьюги. Миша вздрогнул и обернулся. — Миша, быстро. Залезай под стол, — бросил отец. Голос его прозвучал сухо. Мальчик безропотно послушался. В прятки с отцом они играли редко, а вот суровая тетка Варвара часто учила его прятаться — бесшумно, как настоящего таежного охотника, выжидающего в засаде. Он притих в темноте, плотно обхватив себя за колени. В избе повисла тишина, нарушаемая лишь уютным треском поленьев в печи. И снова раздался стук. Бабка Прасковья, тяжело опираясь на клюку, проковыляла к двери. Засов лязгнул. Дверь распахнулась настежь, впуская внутрь облако морозного пара. В этот миг Мише показалось, что даже печь перестала шуршать искрами, а ветер за окном оборвал свои песни. Мальчик крепче сжал в кулаке деревянного коня. Половицы скрипнули под уверенными, размеренными шагами. Сквозь узкую щель между тяжелыми бархатными кистями скатерти Миша видел только обувь гостя. Идеально чистые, дорогие кожаные ботинки, на которых не было ни единой снежинки, ни капли талой воды. Человек пришел из самого сердца страшной сибирской бури, но природа словно не посмела к нему прикоснуться. Даже сидя под столом, Миша чувствовал, как воздух в комнате натянулся до предела: каждый в этой избе мгновенно понял, кто именно стоял перед ними. Словно они ждали и боялись этого дня уже очень давно. Человек заговорил по-русски. Его голос был мягким, обволакивающим, с едва уловимым иностранным акцентом. В этом тоне не было ни открытой угрозы, ни дешевой надменности, лишь пугающая, первобытная уверенность. — Ваш род — сильный, — произнес Геллерт Гриндевальд. Звук его шагов по старым половицам был легким и вкрадчивым. — Вас боятся. Но вас уважают. Если вы пойдёте со мной, за вами последуют другие. Вы станете опорой нового мира. Мира, где нам больше не придется прятаться по таким углам. Ради всеобщего блага. Над головой Миши повисла тяжелая, густая пауза. Слышно было только, как с новой силой завывает ветер за толстыми стеклами. За столом, прямо над укрытием Миши, сидел его отец, Дмитрий. Рядом застыла тетка Варвара — старшая сестра отца, женщина с тяжелым, пронзительным взглядом и спиной, прямой, как стальной прут. И бабка Прасковья. Умная, жесткая, невероятно старая ведьма, которая в былые времена могла остановить любую магическую дуэль одним лишь ледяным взглядом. Именно она была неоспоримой главой их опального рода. — Мы в богов не играем, господин Гриндевальд, — наконец произнесла Прасковья. Её голос был скрипучим, как старое дерево, но абсолютно непреклонным. Отец Миши глухим звуком отодвигаемого стула поддержал её слова. Бабка продолжила: — Что бы мы ни думали о грязнокровках и магглах… это не даёт нам права решать, кто достоин жить, а кто умереть. Мы не встанем под вашим знаменем и не поведем за собой других. Оставьте нас. Половицы снова скрипнули. Гость сделал легкий шаг назад. — Ваш муж, полагаю, поспорил бы с вами, — мягко, с изящной долей показного сожаления заметил Гриндевальд. Миша увидел, как подол темного шерстяного платья тетки Варвары резко дернулся. — Не смейте говорить о нем! — голос Варвары хлестнул воздух, как удар кнута. В ту же секунду Миша уловил знакомое, сухое потрескивание магии — тетка выхватила палочку. — Убирайтесь! Убирайтесь немедленно! Но в ответ не последовало ни ослепительных вспышек света, ни звона битого стекла, ни яростных проклятий. Ботинки гостя безупречно ровно, без суеты развернулись к двери. — Что ж. Как вам будет угодно, — учтиво ответил Гриндевальд. Он направился к выходу. Миша, затаив дыхание, следил за его удаляющимися шагами. У самого порога гость остановился. Никто в комнате не видел его лица, только прямую спину, затянутую в безукоризненно скроенное темное пальто. И тогда он прошептал заклинание. Он не вкладывал в него ни клокочущей злобы, ни ярости. Он произнес слова так тихо, ласково и обыденно, словно убаюкивал младенца. И в следующую секунду дом содрогнулся. Крик Варвары был таким страшным, таким нечеловечески пронзительным, что Миша вздрогнул всем телом, больно ударившись затылком о нижнюю доску стола. В этом крике в клочья рвались голосовые связки, в нем билась такая невыносимая агония, от вибрации которой с жалобным звоном лопнули стекла в окнах. Тяжелое тело с глухим, страшным стуком рухнуло на пол, прямо перед расширенными глазами мальчика. Деревянный конь в руках Миши жалобно треснул — детские пальцы сжались на нем с такой силой, что побелели костяшки. Гриндевальд вышел, аккуратно и бесшумно прикрыв за собой дверь, впустив на прощание лишь горстку колючего снега. Миша не заплакал. Он сидел в темноте под столом, сжавшись в комок, пока отец в отчаянии кричал имя сестры, пока пытался снять с нее въевшееся проклятие, пока метался по выстуженной комнате в поисках зелий. Мальчик мог только смотреть сухими, широко распахнутыми глазами на скорчившееся, бьющееся в судорогах тело Варвары. Она не умерла в тот вечер. Но с тех пор она больше никогда не произнесла ни единого слова. И никогда больше не смогла удержать в дрожащих руках волшебную палочку. Никогда не сыграла с ним в прятки. В ту ледяную ночь, сидя под столом и слушая безжалостные завывания байкальского ветра, трехлетний Михаил Распутин усвоил свой первый и самый главный урок. Страшнее всего не те монстры, что рычат, брызжут слюной и скалят зубы. Страшнее всего те, кто ломает жизни вежливо, с мягкой улыбкой и красивыми идеями на устах. Обаяние и страх — вот самое смертоносное оружие. И Миша, глядя на пустой, мертвый взгляд своей сломленной тетки, пообещал себе, что когда он вырастет, никто и никогда не посмеет заговорить с ним так же ласково.