Интерлюдия II. Сердце, тебе не хочется покоя

Колдовстворец не прощал слабости. Древний замок, намертво вросший в скалы и скрытый в непроходимых уральских лесах, требовал от своих учеников железной дисциплины и абсолютной самоотдачи. Для Михаила Распутина это место стало идеальным полигоном. С того самого дня, как он переступил порог школы, он методично и хладнокровно выковывал из себя броню. Он стал лучшим студентом за последние полвека, бессменным старостой, идеальным механизмом, не знающим усталости. Он брал дополнительные часы по Защите, ночами напролет штудировал фолианты по боевой магии и строил свою академическую карьеру с упорством человека, которому нужно любой ценой доказать миру — и самому себе, — что он не имеет ничего общего со своей проклятой фамилией. Он возвел вокруг себя непроницаемую стену из холодной вежливости и отчужденности. А потом… эту стену с размаху пробила Маша. Она училась с ним на одном курсе и была абсолютной, невыносимой его противоположностью. Звонкая, стремительная, совершенно бесстрашная. У неё были смеющиеся светлые глаза и привычка говорить всё, что она думает, прямо в лицо, не признавая авторитетов. Машу совершенно не волновали темные легенды рода Распутиных, пугающие слухи о безумии его тетки или колючая неприступность самого Михаила. Она садилась рядом с ним в библиотеке, бесцеремонно отодвигала его свитки с мрачными руническими формулами и заставляла слушать свои рассказы. Она вытаскивала его на продуваемую ветрами крышу замка смотреть на звезды, заставляла смеяться до колик в животе и не давала провалиться в ту темную бездну, которая всегда ждала его на дне собственного сознания. Маша стала его якорем. Единственным человеком на всем белом свете, рядом с которым ему не нужно было быть ни идеальным старостой, ни «опальным Распутиным». Они часто сидели на самой высокой башне Колдовстворца, свесив ноги над пропастью, и смотрели на бескрайнее море тайги, уходящее за горизонт. Её светлые волосы трепал ветер, голубые глаза отражали красные блики заката. С ней было так невыносимо проще дышать. А еще — было невероятно тепло. В те годы магическая Россия жила в глубокой, глухой тени. Железный занавес, опустившийся над страной магглов, парадоксальным образом стал идеальным, непробиваемым щитом для волшебников. — Иногда мне кажется, что наш Статут о секретности держится вовсе не на заклинаниях стирания памяти, — задумчиво произнес однажды Михаил, глядя на сизый дымок далекой маггловской деревни. — Он держится на их собственном страхе. Маша, кутающаяся в его теплую мантию, понимающе кивнула. Так оно и было. Партийные чистки, ночные воронки, НКВД, а затем КГБ — маггловское правительство внушило своим гражданам такой первобытный, парализующий ужас, что это сыграло на руку магическому сообществу. Коммунисты были убежденными материалистами. Для них не существовало ни бога, ни черта, ни магии. Если обычный советский гражданин случайно замечал в небе летящую ступу или видел, как человек растворяется в воздухе, он никогда не шел в милицию. Он до боли зажмуривался, тер глаза и убеждал себя, что ему просто показалось. Потому что расскажи он об этом кому-нибудь — и его немедленно записали бы в сумасшедшие, отправили в психиатрическую лечебницу или обвинили в антисоветской пропаганде. Страх оказаться «неправильным» в глазах Системы был в тысячу раз сильнее страха перед необъяснимым. Магглы просто закрывали глаза. А маги, пользуясь этой добровольной слепотой, изолировали себя от внешнего мира окончательно и бесповоротно. Михаилу эта изоляция казалась удушающей. Но пока Маша сидела рядом, доверчиво прижимаясь плечом к его плечу, мир за пределами замка не имел никакого значения. Последние школьные годы они так и провели. Сидя на крыше, готовясь к экзаменам под завывания северного ветра. Смеясь, разговаривая и целуясь. Пока наконец, на той же самой крыше, нерешительный в любовных делах Михаил не набрался смелости и не сделал своей любимой сумасбродке предложение. Свадьба не была большой: несколько школьных друзей да младший брат Маши. Война уже была в самом разгаре, не оставив после себя других родных. Но этот день стал одним из самых счастливых. Медовый месяц они провели в заснеженной деревушке у подножья Уральских гор, притворяясь обычными людьми и упрямо игнорируя любые внешние угрозы. В Колдовстворце они остались и после выпуска. Выдающийся академический рекорд позволил Михаилу сразу занять должность преподавателя Защиты от Темных Искусств. Маша же, которая всегда чувствовала себя в воздухе увереннее, чем на твердой земле, взяла на себя уроки полетов. Если британские маги летали на изящных, отполированных мётлах, то в России предпочитали суровую классику, требующую животной, грубой силы и идеального баланса — здесь летали на целых деревьях. Одним ясным, морозным мартовским днем солнце нещадно слепило глаза, отражаясь от высоких сугробов во внутреннем дворе замка. Михаил, облаченный в строгую черную мантию, с пухлой папкой отчетов под мышкой, пересекал двор, направляясь в свой кабинет. Лицо его по обыкновению было каменным, а мысли заняты предстоящим сложным семинаром по щитовым чарам. — Миша! Профессор Распутин! — звонкий, усиленный Сонорусом голос Маши внезапно разнесся на весь двор. Михаил остановился и обреченно закрыл глаза. Маша стояла посреди заснеженной площадки, окруженная стайкой перепуганных первокурсников в толстых тулупах. Перед ней на снегу лежала огромная, корявая, вырванная с корнем сосна. — Ребята никак не могут поверить, что аэродинамика сосны позволяет удерживать идеальный баланс даже без страховки, — Маша невинно похлопала пушистыми ресницами, глядя на мужа. В её голубых глазах плясали откровенно бесовские искры. — Будьте так добры, профессор, продемонстрируйте нам базовую посадку. В качестве наглядного пособия. Первокурсники с благоговейным ужасом уставились на самого сурового и непреклонного преподавателя школы. Михаил знал, что спорить бесполезно. Он со вздохом бросил папку прямо в сугроб, поправил высокий воротник мантии и, сохраняя абсолютно непроницаемое выражение лица, подошел к коряге. — Только без резких стартов, Мария Ивановна, — сквозь зубы процедил он, неуклюже перекидывая ногу через толстый, шершавый ствол. — Разумеется, профессор! — радостно отозвалась Маша. — Держитесь крепче! Вверх! Она лихо взмахнула палочкой. Вместо плавного, академичного подъема сосна рванула в весеннее небо с грацией выпущенного из катапульты валуна. Михаил издал сдавленный звук, который никогда в жизни не позволил бы себе в классе, и мертвой хваткой вцепился в колючие ветки. Сосна взмыла на тридцать футов, бешено крутанулась вокруг своей оси и зависла в воздухе. Ледяной ветер ударил в лицо, мгновенно растрепав идеально уложенные темные волосы; строгая черная мантия захлопала на ветру, как пиратский флаг. Михаил, бледный, с перекошенным от первобытного ужаса и возмущения лицом, судорожно обнимал ствол, изо всех сил стараясь не смотреть вниз. А внизу, запрокинув голову, стояла его жена. Маша хохотала так звонко, запрокинув голову, что первокурсники, забыв о страхе перед суровым профессором, тоже начали дружно хихикать. Она прикрывала рот варежкой, из её глаз от смеха выступили слезы, а ветер трепал её выбившиеся из тяжелой косы светлые пряди. — Выпрямите спину, профессор! — кричала она сквозь искренний смех. — Расслабьте плечи! Вы сливаетесь с деревом! Кто-то из старшекурсников, проходивших мимо площадки, проворно вскинул колдокамеру. Яркая вспышка магниевого порошка ослепила заснеженный двор на долю секунды. На этой колдографии Михаил так навсегда и останется запечатленным с каменным, полным паники лицом, нелепо застывшим верхом на кривой уральской сосне. А Маша — смеющейся, живой и безгранично счастливой.