Интерлюдия III. Тёмная ночь разделяет, любимая, нас

Тьма в их жизнь заползла не с грохотом боевых проклятий и не с выбитыми заклинаниями дверями. Она просочилась сквозь щели, как ледяной уральский сквозняк, выстуживая их уютный дом медленно, неумолимо, день за днем. Маша была на седьмом месяце беременности. Михаил сутками пропадал в Министерстве магии, с головой зарываясь в бесконечную бумажную работу и выстраивая карьеру. Он делал всё это с одной лишь целью — обеспечить их будущему сыну идеальную, безопасную жизнь. Ему казалось, что всё идет по плану, что они наконец-то выстроили свой нерушимый бастион. Но, возвращаясь домой, он всё чаще с замиранием сердца замечал, как гаснет свет в глазах его жены. Началось всё с исчезновения её младшего брата. Мальчишка просто ушел из дома и не вернулся. Михаил поднял все свои министерские связи, организовал масштабные поиски, задействовал лучших мракоборцев, но следов не было. Брат словно растворился в воздухе. Первое время Михаил списывал пугающее состояние жены на естественное горе и тревогу, но вскоре горе сменилось чем-то куда более страшным. Одержимостью. Сначала пропал сон. Потом — чувство времени. Маша — его звонкая, бесстрашная Маша, чей смех когда-то пробивал его броню, — стала бледной, скользящей по дому тенью. Михаил находил её глубокими ночами на полу гостиной, обложенную жуткими, крошащимися от старости фолиантами, пыльными картами сибирских лесов и древними гравюрами, от которых за версту веяло темной магией. Заметив мужа, она торопливо прятала записи, натягивала на лицо бледную, искусственную улыбку и ссылалась на бессонницу. Она слишком глубоко ушла в изучение Сынов Серого Волка. Михаил знал эти легенды, но всегда считал их лишь мрачными сказками, страшными колыбельными для непослушных детей. Маша же копала эти мифы так, словно от них зависела её жизнь. Она начала слышать то, чего не слышал больше никто. Она плотно занавешивала зеркала, а в полнолуния запиралась и чертила на полу защитные руны. Она искренне думала, что он не замечает её безумия. А Михаил лишь слепо надеялся, что эта одержимость пройдет сама собой после родов. Стоит лишь подождать. Однажды вечером она без стука вошла к нему в кабинет и положила на стол пожелтевший, грубо вырванный откуда-то пергаментный лист. На нем выцветающими чернилами был нарисован странный символ — полумесяц, увенчанный волчьими клыками. — Mater Lupi, — сказала она тогда глухим, чужим голосом, глядя словно сквозь него. — Матерь Лун. На полях её собственным, нервным почерком было выведено: «идти по тишине камня». И тогда Михаилу стало по-настоящему страшно. Он видел, как эта темная легенда пожирает её рассудок. — Маша, прекрати, — он вскочил, взял её ледяные, дрожащие руки в свои, пытаясь заглянуть в её помутневшие глаза. — Я прошу тебя, остановись. Это просто старые сказки, ты сводишь себя с ума! Тебе нельзя сейчас так нервничать, подумай о ребенке! Но она лишь мягко высвободила ладони. Улыбнулась ему — той самой робкой, бесконечно нежной и одновременно обреченной улыбкой, от которой у него заныло сердце, — и пошла дальше. В свою темноту, куда его она пускать отказывалась. Роды начались раньше срока. Больничная палата была залита резким белым светом. Михаил сидел у края кровати, намертво сжимая ледяную руку Маши. Она была пугающе бледной, её светлые волосы потемневшими прядями прилипли ко лбу. Всё шло тяжело. Целители переговаривались короткими, рублеными фразами, в спертом воздухе пахло кровью и резкими антисептическими зельями. Михаил, не переставая, шептал ей какие-то бессмысленные, подбадривающие слова, целовал её пальцы и клялся, что всё будет хорошо. А затем тишину палаты разорвал крик. Громкий, требовательный, полный жизни крик младенца. В груди Михаила словно взорвалась сверхновая. Ослепительное, всепоглощающее счастье затопило его с головой, вымывая весь страх последних месяцев. Он рассмеялся сквозь подступившие горячие слезы. Младенца, туго спеленутого, осторожно положили ему на руки. Михаил благоговейно прижал к груди сына и перевел взгляд на жену. Маша дышала тяжело, прерывисто, с хрипом втягивая воздух. Цвет окончательно ушел с её губ. Она перевела затуманенный взгляд на мужа, задерживая его на секунду дольше обычного. В этом взгляде была бесконечная, смертельная усталость и что-то еще — темное и полное тайн, чего ослепленный радостью Михаил тогда не смог разобрать. — Вам нужно пройти в детское отделение, господин Распутин, — негромко сказал старший целитель, тронув его за плечо. — Оформить метрики, проверить сердцебиение малыша. Мы пока закончим здесь необходимые процедуры. Ей сейчас нужен покой. Михаил послушно кивнул. Он крепче перехватил теплый, пахнущий новой жизнью сверток, бросил последний полный любви взгляд на жену и вышел за дверь. Он отсутствовал всего двадцать минут. Двадцать бесконечно долгих минут, пока дрожащими от счастья руками заполнял пергаменты, пока колдомедик водил палочкой, слушая ровный стук маленького сердца Егора. Оставив уснувшего сына в надежных руках нянечек, Михаил поспешил обратно в палату к жене. Ему не терпелось обнять её, поцеловать, сказать, какой идеальный у них получился мальчик. Сказать, как сильно он её любит и что теперь всё точно будет хорошо. Он распахнул дверь. Кровать была пуста и идеально заправлена. Михаил замер на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. Он обвел взглядом стерильно чистую палату, не понимая, куда делась суета целителей, куда исчезли окровавленные полотенца и, главное, куда исчезла его жена. — Где она? — хрипло спросил он у вошедшего следом старшего целителя. — Куда вы её перевели? Целитель отвел глаза в сторону, нервно перебирая в руках стопку пергаментов. — Мне очень жаль, господин Распутин. Он неловко протянул Михаилу лист. Сухая, казенная бумага с мокрыми фиолетовыми печатями Министерства. Причина смерти: обширное кровотечение, непредвиденные магические осложнения. Умерла при родах. — Что? — Михаил отшатнулся назад, отказываясь брать проклятый пергамент. Воздух в легких мгновенно заледенел. — Какая смерть?! Я вышел на двадцать минут! Она дышала, она смотрела на меня! Где тело?! Целитель переминался с ноги на ногу, не смея поднять взгляд, и начал бормотать сбивчивые фразы про внезапный коллапс, стремительные необратимые процессы и стандартные протоколы Министерства при неизвестных магических патологиях. Михаил кричал, срывая голос, швырял стулья, требуя ответов, требуя немедленно пустить его в морг, требуя отдать ему его жену. Но перед ним лишь разводили руками и испуганно трясли бумагами. Врачи отводили взгляды, заикались, потели и путались в показаниях, словно марионетки, которые сами до конца не понимали, как живая женщина могла бесследно испариться из закрытого магического отделения. Ни тела. Ни могилы. Ни единого внятного объяснения. Маша пропала, словно её никогда и не существовало, оставив после себя лишь папку с бюрократическими печатями и сводящую с ума неизвестность. В ту ночь Михаил сидел в пустом больничном коридоре, укачивая на руках сына. Он всю жизнь строил вокруг себя стену, пытался доказать, что не имеет ничего общего с темным наследием предков. Но от крови не убежишь. Фамилия Распутиных была проклята. Она забирала всё, что он любил, перемалывая каждого, кто осмеливался подойти к нему слишком близко. Это она забрала Машу, потребовав свою цену. Его мир, который он так бережно строил, был уничтожен. Выжжен дотла. У него не осталось ничего, кроме мертвого серого пепла внутри и маленького, тихо дышащего комочка жизни, которого он теперь должен был защищать в одиночку.