Интерлюдия IV. Опять нас любовь за собой позвала

Прошло два года с момента исчезновения. Жизнь Михаила превратилась в сухой, выверенный до мелочей алгоритм. После той страшной ночи в больнице ему пришлось покинуть Колдовстворец. Отсутствие тела, путаные показания целителей и глухое молчание официальных инстанций породили волну грязных слухов. Магические газеты, падкие на скандалы, пестрели заголовками, в которых прямо или косвенно намекалось, что «опальный Распутин» сам избавился от молодой жены. Преподавать, каждый день ловя на себе подозрительные взгляды коллег, стало невыносимо. Михаил уволился и с головой ушел в работу в Министерстве магии. Он стал тем человеком, который первым стучал в двери обычных маггловских семей и сообщал им, что их ребенок — волшебник. — Этого не может быть! Ему приходилось видеть всё: панику, отрицание, слезы, суеверный ужас матерей и глухое непонимание отцов. Михаил часами сидел на тесных советских кухнях, объясняя природу стихийных выбросов и рассказывая, как скрыть эти инциденты от глаз милиции и соседей. — Поверьте мне, может. Эта изматывающая, чужая боль стала его спасением. Разгребая чужие кризисы, он глушил свою собственную пустоту. Всю нерастраченную нежность он отдавал маленькому Егору. Мальчик был единственной причиной, по которой Михаил заставлял себя просыпаться по утрам и застегивать пуговицы строгого министерского сюртука. Был конец июня. Они с сыном гуляли по каменистому берегу Байкала, недалеко от тех мест, где Михаил когда-то провел свое мрачное детство. Вода тихо шуршала по гальке. Егор, смешно переваливаясь в сандалиях, увлеченно ковырялся найденной веточкой в песке, а Михаил смотрел на линию горизонта. Темные волосы мужчины трепал ветер, обнажая раннюю, серебристую седину на висках. Тишину разорвал резкий хлопок трансгрессии. Воздух в паре метров от них исказился, и на берегу появилась девушка. Силуэт в развевающемся легком платье, резкое, порывистое движение — на долю секунды у Михаила остановилось сердце. Болезненный спазм перехватил горло: ему почудилась Маша. Тот же стремительный порыв, то же пренебрежение гравитацией. Он даже сделал невольный шаг вперед. Но незнакомка обернулась, и наваждение мгновенно рассеялось. Она не имела с его погибшей женой ничего общего. У Маши были острые, дерзкие черты лица. У этой же девушки — светлые, пшеничные пряди, выбивающиеся из небрежной косы, а лицо было мягким, открытым и сейчас — откровенно испуганным. К тому же, в отличие от грациозной Марии, незнакомка едва держалась на ногах, судорожно прижимая к груди деревянный этюдник, из которого вот-вот грозили высыпаться кисти. Подол её сарафана был насквозь мокрым, а от кожи пахло свежей озерной водой и льняным маслом. — Ох, простите! — выдохнула она, исподлобья глядя на своё живое препятствие и пытаясь удержать падающую палитру. — Ради всего святого, простите меня, я не рассчитала координаты… Михаил молча смотрел на неё. Ледяной панцирь, сковывающий его лицо последние два года, вдруг дал едва заметную трещину. Впервые за всё это время он искренне, чуть уголками губ, усмехнулся. — Позвольте угадать, — произнес он глубоким, спокойным голосом, в котором внезапно проснулась былая, дотошная наблюдательность. — Вы художница. Писали пейзаж вон с того высокого утеса. — Михаил показал в сторону. — Но ветер на Байкале коварен, он едва не сбросил ваш мольберт в воду. Вы бросились спасать этюдник и в панике трансгрессировали на безопасный берег, даже не проверив точку прибытия. Я прав? Девушка замерла, приоткрыв рот. Она уставилась на незнакомца с усталыми, но поразительно цепкими глазами так, словно он только что прочитал её мысли. — Как вы… откуда вы узнали? — пораженно пробормотала она. — Краска на ваших руках, — Михаил кивнул на её пальцы. — Следы синей и свинцово-белой эмали. Цвета бушующей глубокой воды. А подол вашего сарафана промок от брызг, хотя здесь волн нет. Элементарная дедукция, мисс. — Он замялся. — Извините, мой сын обожает слушать истории про Шерлока Холмса. Кажется, я слегка заигрался. — Вы читали про сыщика? — раздался снизу звонкий детский голосок. Светловолосая девушка вздрогнула и опустила глаза. У ног Михаила стоял маленький Егор. Он серьезно смотрел на незнакомку, сжимая в руке свою веточку, и ждал ответа. Лицо девушки мгновенно смягчилось. Очарованная этой картиной — высоким, ироничным мужчиной и его серьезным сыном, — она мягко улыбнулась. В её улыбке была теплота и спокойное внимание. — Да, — ответила она малышу, приседая на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Я читала про сыщика. Твой папа очень на него похож. Меня зовут Таиса. Таиса Островская. — А я Егор! — гордо сообщил мальчик. — Очень приятно, Егор. — Таиса поднялась, снова переведя взгляд на Михаила, и на её щеках появился легкий румянец. — Ладно… мне, пожалуй, пора. Не буду вам мешать. Еще раз извините за вторжение. Она попятилась, не сводя с него глаз, и тут же споткнулась о торчащую из воды корягу. Этюдник опасно накренился, Таиса взмахнула руками, теряя равновесие, но Михаил оказался быстрее. Он шагнул вперед и перехватил её за запястье, уверенно удерживая от падения. Её кожа была горячей. Михаил почувствовал это прикосновение каждой клеточкой своего онемевшего тела. — Осторожнее, Таиса, — тихо сказал он, не сразу отпуская её руку. — Смотрите под ноги. Она посмотрела ему в глаза, и он уже не смог отвести от нее своего взгляда. Так началась их история. Михаил и сам не заметил, как случайная встреча переросла в долгие прогулки по берегу Байкала, а потом и в поездки в город. Таиса Островская писала картины магическими красками, заставляя волны на холстах биться о нарисованные скалы, а деревья — гнуться под невидимым ветром. Она была совершенно другой. Если Мария напоминала ураган, бросающий вызов любым правилам и летящий навстречу опасности, то Таиса была тихой, уютной гаванью. Она не пыталась вытащить Михаила на свет силой. Не пыталась заменить ему первую жену или соревноваться с её призраком. Таиса садилась рядом с ним на песок, раскладывала свои кисти и рисовала маленького Егора, который с восторгом носился за чайками. Она умела слушать, не перебивая, и умела молчать так, что тишина переставала казаться Михаилу враждебной. Её совершенно не интересовала политика Министерства, и она понятия не имела о грязных газетных слухах, окружавших фамилию Распутиных. Для неё Михаил был просто умным, уставшим мужчиной, которому нужно было перевести дух. Когда его накрывали особенно тяжелые воспоминания, когда чувство вины сжимало горло так, что он не мог дышать, Таиса откладывала палитру. Она придвигалась ближе и молча брала его озябшие, дрожащие руки в свои — перепачканные краской, мягкие и согревающие до самого сердца. Рядом с ней Михаил Распутин снова учился смотреть на мир без ожидания удара в спину. Учился тому, что после самой страшной, долгой зимы всё равно наступает лето.