Глава 37. Petite fille de la mer

20 декабря 1976 года К началу каникул Хогвартс опустел. Это случилось не в один миг — сначала исчезли звонкие крики на парадных лестницах, потом сдулись оживленные разговоры в коридорах, и наконец, за одну ночь, огромный замок словно облегченно выдохнул и окончательно замолчал. Стало отчетливо слышно, как от сквозняков скрипят деревянные перила, как гулко капает вода в раковину в умывальне на пятом этаже. Даже болтливые портреты на стенах почтительно замерли, погрузившись в зимнюю спячку. Джеймс уехал домой самым первым — радостный, сияющий, как начищенный галлеон, после бала. В его глазах до сих пор по-глупому светилась та самая улыбка, с которой он кружил Лили Эванс в танце. И Римус не мог на него за это злиться: он видел, каким абсолютно счастливым был его друг. Пожалуй, Лунатик впервые по-настоящему понял — для Поттера это всё действительно важно. Не ради очередной школьной шутки, не ради дешевой показухи перед толпой. Сириус же уехал мрачный и молчаливый. Его почти не было в спальне весь вчерашний день: от него осталась лишь тень того парня, что напивался пуншем в начале ночи. Он не стал ничего объяснять, не сказал ни единого слова, только до боли сжал плечо Джеймсу на прощание у поезда. В этом молчании и в этом жесте было гораздо больше боли, чем Римусу хотелось бы признавать. Питер исчез так тихо, что они даже толком не успели попрощаться. Его чемодан просто пропал с самого утра, а на незастеленной постели валялся лишь забытый комок скомканных носков. «Вернусь к полнолунию», — это было единственное, что он оставил им в записке. Римус остался в замке один. Точнее, не один — но без Мародёров. Он упорно говорил себе, что это абсолютно нормально. Что эти несколько дней в полной тишине будут ему даже полезны. Что он наконец-то сможет спокойно почитать, привести в идеальный порядок записи и морально подготовиться к следующему полнолунию. Но на самом деле, он просто не уехал. Хотя собирался. Собирался — ровно до того момента, как узнал, что Доркас тоже остаётся на праздники в замке. Сразу после бала он был уверен, что уедет домой. Он даже начал собирать вещи в сундук. Ему отчаянно хотелось сбежать. Сбежать от самого себя, от воспоминаний о том, как он позорно напился. Как танцевал. Смеялся в голос. Улыбался без меры, отпустив свой вечный контроль. Стыд — вот какое чувство осталось у него после бала. Но где-то в самой глубине души теплилась искорка: он ведь хоть немного, хоть на один короткий вечер, позволил себе по-настоящему расслабиться. Это стоило того. Он увидел, как Доркас танцевала с Эдгаром Боунсом. Лёгкая, живая, раскрасневшаяся, чуть смеющаяся. Совершенно не отстранённая. И для Люпина всё мгновенно стало ясно. Вот в кого она была влюблена. И всё равно он остался. Просто потому, что она сказала: «Я остаюсь». Потому что он пообещал помочь ей вспомнить. И потому что, как бы сильно ни ранил его недавний отказ, их тайные занятия стали для него чем-то гораздо большим. Они стали той самой стабильной точкой, к которой он постоянно возвращался. И, возможно, самым важным из того, что сейчас держало его на плаву в этом мраке. Они договорились встретиться за завтраком. Всё равно почти никто не остался в замке — гулкий, пустой Большой зал, редкие шаги дежурных преподавателей, чуть больше еды на столах, чем нужно для оставшейся горстки студентов. Утро почему-то казалось намного длиннее, когда в нём было меньше голосов. Римус собирался дольше обычного. Даже попытался пригладить волосы перед зеркалом — жест был почти смешной, потому что через минуту его упрямые кудри всё равно встанут так, как им вздумается. Но он всё же машинально провёл гребнем пару лишних раз, словно это имело хоть какое-то значение. На его тумбочке одиноко лежала небольшая картонная коробочка. Он взял её в руки, задумчиво повертел между пальцами. Он не собирался покупать ей ничего на Рождество. Это вышло совершенно случайно — просто однажды увидел её на прилавке в Хогсмиде и сразу подумал о Медоуз. Старая серебряная подвеска. Маленький ворон с одним крошечным изумрудным глазом. Металл был чуть потёртым, будто до этого ворон принадлежал кому-то другому. Странный, немного мрачный и не сказать чтобы слишком красивый. Но в этой вещице было что-то… именно её. Он со вздохом отложил коробочку обратно на тумбочку. Она вряд ли это оценит. Да и не к месту сейчас такие жесты. Он и так до сих пор не до конца отошёл от своей недавней смелости с той книгой, которую подарил ей на день рождения — с той дурацкой, кропотливо нарисованной картой звёздного неба и своими ожиданиями, которые теперь казались ему просто смешными. Всё это — лишнее. Нужно думать только о деле. Как ей помочь? Как вернуть то важное, что у неё так жестоко забрали? Он глубоко, прерывисто вдохнул, натянул тёплый шерстяной свитер, поправил лямку школьной сумки на плече. И вышел в холодный коридор. Большой зал был полупуст. Рождественские украшения после вчерашнего бала ещё не убрали: над длинными рядами столов всё так же парили заколдованные свечи, у стен возвышались пышные ели, густо украшенные золотыми шарами, а в углах лениво колыхались крупные бумажные ангелы. Только сами дубовые столы вернули на их привычные места, накрыв стандартным утренним завтраком. Овсяная каша, вареные яйца, соки в тяжелых кувшинах — всё как в любой другой школьный день. И всё же это привычное изобилие казалось Римусу абсолютно чужим. Это ни в какое сравнение не шло с воскресными блинчиками его мамы, Хоуп: с теплым запахом корицы, с её лёгкой, любящей улыбкой, когда она ставила горячую тарелку прямо к его локтю на кухне. Может, стоило всё-таки… Его мысль оборвалась на полуслове. Доркас уже сидела за столом. Локти на дубовой столешнице, голова чуть склонена. Она лениво переворачивала вилкой остывшую яичницу, будто сама не замечала этого монотонного движения. Его сердце привычно сбилось с ритма, но Римус молча опустился на скамью рядом с ней, изо всех сил стараясь не выдать ничего лишнего. — Привет. — Привет, — отозвалась она тихо, не поднимая на него глаз. — Как ты? — спросила она спустя долгую паузу, всё так же бессмысленно вертя вилку в руках. — В порядке, — так же тихо ответил он. — А ты? — Спала плохо, — честно призналась Доркас. — Мне тишина мешает. Странно, да? Обычно её не хватает. — Слишком тихо, — согласился он, наливая себе чай. — Даже портреты, кажется, сегодня разговаривают шепотом. Они оба осмотрели пустой зал: парящие свечи, нарядные ели, ангелы на карнизах — всё ещё напоминало о недавнем, шумном празднике, но без голосов и смеха сотен студентов это казалось лишь пустой, брошенной театральной декорацией. — Значит, сегодня вечером? — первой нарушила молчание она, переходя к делу. — В библиотеке, — коротко кивнул Римус. — В Запретной секции. Доркас подняла взгляд и вопросительно, почти подозрительно прищурилась, заметив у него на коленях перекинутый через сумку странный, переливающийся свёрток ткани. Римус чуть виновато усмехнулся: — Даже не спрашивай. — То есть всё это время у тебя под рукой был плащ-невидимка? — изумленно выдохнула когтевранка. — Одолжил у Джеймса на каникулы, — признался он, пряча реликвию Поттеров глубже в сумку. — Но, честно говоря, до этого мы с тобой отлично справлялись и без него. Она качнула головой, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Ладно. Если мы что-то там найдём — попробуем провести ритуал в Выручай-комнате. Она и правда уже выручила меня однажды. — Договорились. Они замолчали и принялись за еду. Неспешно, без суеты, почти в такт этой завораживающей, тягучей тишине вокруг. — Рождество всегда напоминает мне о ней, — вдруг сказала Доркас спустя несколько минут. Её голос был ровным, но звучал гораздо тише, чем обычно. — О Лоре. Римус удивленно поднял взгляд от тарелки. Она не смотрела на него, только чуть сильнее сжала рукоять вилки. — Наши родители часто праздновали Рождество вместе, — продолжила Доркас, глядя куда-то сквозь стол. — Она приезжала к нам в гости на все каникулы. Мы допоздна читали дурацкие сказки, дрались подушками до перьев, строили снежные крепости во дворе... Она чуть усмехнулась своим воспоминаниям: — Вообще-то мы были не особенно послушными детьми. Но нам очень многое позволяли — особенно на праздниках. — Пытаюсь, но не могу представить тебя обычным, непослушным ребёнком, — мягко заметил Римус. Она впервые за это пасмурное утро улыбнулась, и лицо её стало немного светлее. — Мы и не были обычными. Доркас порылась в кармане мантии, нащупала маленький бумажный конверт, раскрыла его и бережно достала старую, слегка потерявшую яркость колдографию. — Вот. Это в один из тех годов. Мне тут десять, а ей — четырнадцать. Она положила снимок на стол между ними. На фото были две девочки — младшая, со смешной, лохматой чёлкой, и старшая, высокая, хохочущая, с небрежно заложенными за уши светлыми волосами. За их спинами раскинулась настоящая снежная дуэльная площадка: две линии высоких баррикад, построенных из мокрого снега, с импровизированной крепостью и целой горой снежков, аккуратно уложенных в боевые штабели. То одна, то другая девочка задорно всплывали из-за укрытий, смешно щурясь от яркого зимнего солнца и кидая снежки прямо в камеру, будто колдограф и был их главным противником. Один снежок с размаху ударил прямо в объектив, и тот слегка дрогнул — заклятие невидимого щита явно было наложено кем-то из взрослых, чтобы снег не испортил кадр. — Лора всегда придумывала свои правила. А я — всегда их нарушала, — сказала Доркас с мягкой усмешкой, глядя на смеющееся лицо сестры. — И всё равно она всегда брала меня в свою команду. Даже когда я мешала ей выигрывать. Она смотрела на движущееся фото чуть дольше, чем этого требовала простая ностальгия, а потом аккуратно, бережно убрала его обратно в конверт. Тишина между ними вернулась, но теперь в ней больше не было неловкости. В ней появился оттенок чего-то совершенно другого. Близости?

***

Этот день отчаянно не желал заканчиваться. Римус физически чувствовал это с самого утра — время словно увязло в густой смоле, а замок наотрез отказался признавать движение стрелок на часах. Он сидел в гостиной, резко вставал, делал долгий, бесцельный круг по пустым коридорам и снова возвращался обратно. За время этих блужданий завхоз Филч дважды одарил его подозрительным, колючим взглядом и, проходя мимо, злобно процедил сквозь зубы: — Если уж болтаешься без дела, хоть ведро с мылом бы прихватил. Римус благоразумно промолчал. Он попытался спрятаться в библиотечной нише с учебником, но за час не запомнил ни единого слова — строчки просто плыли перед глазами. В итоге он сдался, вернулся в пустую спальню, тяжело сел на свою кровать и, не удержавшись, подошёл к тумбочке Сириуса, где стоял маггловский граммофон. На верхней полке небрежно валялась тонкая виниловая пластинка с самодельной картонной обложкой. Римус коротко щёлкнул палочкой по крышке и аккуратно опустил иглу на дорожку. Из динамика тут же хрипло, с грязным, агрессивным шипением прорвалось: «I am an antichrist… I am an anarchist…» Римус тяжело вздохнул и страдальчески закатил глаза к потолку. — Во имя Мерлина… Что, Боуи закончиля? — пробормотал он себе под нос. Он выключил граммофон — впрочем, не без легкого сожаления — и вернулся на свою постель. Открыл книгу, которую давно собирался вдумчиво перечитать. И уже через страницу поймал себя на том, что просто стеклянным взглядом смотрит в текст, совершенно не двигаясь. Книга так и осталась лежать открытой у подушки. Он незаметно для себя задремал. Пробуждение было резким, словно от толчка в грудь. Холодный сквозняк из окна щекотал щёку, а сердце колотилось. Римус рывком сел на кровати и огляделся — в спальне было темно. В коридоре за окнами уже вовсю горели вечерние факелы. Солнце давно село. Он проспал. Римус вскочил, торопливо натянул тёплый свитер, на ходу перекинул через плечо ремешок сумки. Волосы торчали в разные стороны, но времени на поиски расчёски уже не оставалось. Он почти выбежал из башни. Ему нужно было спешить. Она уже ждала его. Доркас стояла у высоких дверей в библиотеку, небрежно прислонившись плечом к каменному косяку и почти сливаясь с густым коридорным полумраком. — Ты обычно никогда не опаздываешь, — тихо шепнула она, даже не оборачиваясь на звук его шагов. — Знаю. Прости, — так же тихо и виновато ответил он, подходя вплотную. — Пойдём? Римус выудил из сумки серебристую мантию-невидимку Джеймса и осторожно развернул невесомую ткань. Они накинули её вдвоём — двигались слаженно, без лишних слов. Текучая ткань окутала их, словно отрезая от остального замка. Они шли вровень, почти прижимаясь друг к другу из-за узости мантии. В этой тесноте Римус отчетливо чувствовал, как её тёплое, сосредоточенное дыхание касается его щеки. Она совершенно не дрожала от страха. Он — старался делать вид, что тоже спокоен. По дороге, где-то у пролёта движущейся лестницы, над их головами с диким визгом пролетел Пивз, во всё горло распевая какую-то издевательскую рождественскую пародию на гимн школы. — «Кто не ест тортов — тот сквиб и дуралей!» — радостно проорал полтергейст и закружился в воздухе мертвой петлей, щедро осыпая колючей мишурой возмущенный портрет Дилвиса Дёркса. Но из кабинетов никто не вышел, никто не попытался его остановить. Каникулы. Всем было абсолютно всё равно. Они благополучно добрались до самого дальнего конца библиотеки — туда, где в густом мраке возвышались высокие, кованые решётчатые двери Запретной секции. Доркас остановилась. Плавно достала палочку из рукава. — Alohomora, — одними губами выдохнула она. Тяжелый замок глухо щёлкнул внутри механизма. Решётка неохотно подалась вперёд. Внутри было темно, морозно и сухо. Воздух здесь густо пах вековой бумажной пылью, рассохшейся кожей переплётов. — Lumos, — едва слышно прошептал Римус. Мягкий свет на конце его палочки выхватил из темноты бесконечные полки: массивные книги с потускневшими корешками, многие даже без названий — лишь слепые полоски ткани или вытертая до дыр змеиная кожа. Доркас шла на шаг впереди, тоже освещая путь поднятой палочкой. Они молча доставали тяжелый том за томом, осторожно укладывали их на пыльный пол и торопливо листали. Хрупкие страницы сухо шелестели, воздух в секции, казалось, становился всё гуще, и в этой мертвой тишине было слышно только их частое дыхание. Информация попадалась самая разная. В одном академическом сборнике они нашли лишь теорию о кратковременной амнезии у случайных жертв сглаза. В другом — десятки занудных страниц про «естественное забывание» с приведением глупых маггловских аналогий. А затем произошел резкий, пугающий контраст. — Вот, — Доркас резко остановилась и задержала дрожащий палец на пожелтевшей странице старинного гримуара. Какая-то сложная, жуткая схема, сжатые, рубленые строки на латыни. — «Вытеснение памяти через боль. Формула направленного физического воздействия». Римус мрачно нахмурился, вглядываясь в жуткие иллюстрации. — Доркас, это же тёмная магия. — Я знаю, — жестко ответила она, не поднимая глаз от текста. — Но именно так они могли это со мной сделать. Он решительно покачал головой и мягко, но настойчиво отодвинул книгу от неё. — Послушай меня. Мы с тобой ищем не то, как именно. Мы ищем то, что поможет тебе исцелиться. Она ничего не ответила на этот порыв, только послушно закрыла жуткий том и отложила его в дальнюю стопку. Время тянулось мучительно долго. Они листали дальше, зарываясь всё глубже в секцию, работая всё тише. И вдруг: — Нашла! — внезапно вырвалось у неё, и этот шепот в мертвой тишине прозвучал оглушительно громко. Доркас сама испуганно вздрогнула и судорожно прижала ладонь к губам. — Ой… Римус резко обернулся, напряженно вслушиваясь в темноту за стеллажами. За дверями было пусто — только тихо потрескивали свечи. — Нашла, — уже едва слышным шёпотом повторила она и развернула к нему тонкий, ничем не примечательный фолиант. Внутри оказался не глобальный трактат и не отдельная глава, а небольшая, узкоспециализированная статья — всего на несколько ветхих страниц, случайно затерявшаяся среди общих материалов по ментальной магии. Без пугающих иллюстраций, без рукописных пометок на полях. Скромный, блеклый текст, который можно было бы легко пролистать мимо, если бы ты точно не знал, что именно нужно искать. Она поднесла раскрытую книгу ближе к свету Люмоса. Их плечи в этот момент почти соприкоснулись. Текст оказался сухим, строго академическим. Статья называлась: «О совместной фиксации и извлечении воспоминаний при глубоких магических искажениях». Первые абзацы рассказывали об экспериментальных методах: о том, как иногда одно, сильное сознание может искусственно удерживать другое, если ментальная связь между людьми достаточно прочна. Обычный Омут памяти работал исключительно с тем материалом, который человек сам, добровольно извлёк из своей головы. Но если воспоминание было искусственно заперто, стерто или грубо искажено извне, требовалось нечто иное. Гораздо более глубокое. «Для проведения данного обряда необходимо участие двоих: объект скрытого воспоминания и Сторож, чья единственная задача — насильно удерживать разум объекта в настоящем времени. В Омут памяти добавляется одна капля крови субъекта, чтобы инициировать зов глубинной, кровной памяти. Сторож обязан непрерывно касаться поверхности Омута до тех пор, пока не завершится процесс извлечения. Риск: Сторож воспринимает извлекаемое воспоминание не только зрительно, но и телесно, испытывая всё так, будто это его собственные физические чувства. Возможны сильные побочные эффекты: спутанные ощущения, острая фантомная боль, длительная пространственная дезориентация». Доркас медленно провела пальцем по выцветшим строкам, будто хотела убедиться, что всё это ей не мерещится. — Это действительно может сработать, Римус, — лихорадочно прошептала она. — Да, может, это не вытащит всё, но хотя бы подтвердит сам факт… Римус наклонился ещё ближе, вчитываясь в мелкий шрифт, и дочитал до самого конца: «При удачном исходе инициации стертое воспоминание становится общим для обоих участников. После этого его можно безопасно извлечь стандартной нитью памяти и вернуть обратно объекту». Он поднял глаза от страницы. Доркас тоже посмотрела на него. Никаких лишних, долгих слов им не понадобилось. Римус уже точно знал, что именно он станет её «Сторожем». А Доркас — прекрасно знала, что он ни за что на свете ей не откажет и не бросит её в этом одну. — Рискнём прямо сейчас? — тихо спросила она, всё ещё вцепившись взглядом в раскрытую книгу. Римус ободряюще, чуть нервно улыбнулся: — Ну, я сегодня уже выспался. Пойдём. Они начали быстро собирать следы своего присутствия: предельно аккуратно складывали отвергнутые тома обратно на пыльные полки, как будто боясь потревожить саму историю замка. Доркас лихорадочно, мелким почерком переписала сложную формулу обряда в свой блокнот, а Римус тем временем уже разворачивал мантию-невидимку. Вскоре они снова бесшумно шагали под невесомой тканью, скользя тенями мимо заснувших в рамах портретов и притихших, выстуженных коридоров. Он слышал только её дыхание — чуть учащённое, предельно сосредоточенное. Оно всё так же мягко касалось его щеки, и от этой близости внутри у него почему-то становилось спокойно. Когда они наконец дошли до глухой стены на нужном этаже, Римус вышел вперед и трижды прошагал мимо гобелена, сосредоточенно думая: «Нам нужно безопасное место для сложного ментального ритуала. Защищённое, тихое, со всем необходимым внутри». Контур гладкой дубовой двери послушно прорисовался прямо в монолитном камне. Дверь мягко, без единого скрипа поддалась под его рукой, и они решительно шагнули внутрь. Комната оказалась не слишком большой, но удивительно светлой. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке, но сквозь него странным образом просачивался мягкий, рассеянный свет, хотя за окнами замка давно стояла глухая ночь. В помещении царила тишина. Воздух отчетливо пах свежим морозом. И действительно — у дальней каменной стены из ниоткуда плавно кружились редкие снежинки, бесследно тая в воздухе за секунду до того, как коснуться пола. В самом центре комнаты стоял круглый дубовый стол. На нём уже ждала массивная стеклянная чаша, до краев наполненная плотной водой, четыре толстые свечи по краям и ритуальный нож с тёмной деревянной рукоятью. Им даже ничего не пришлось просить вслух. Выручай-комната уже всё знала. Они синхронно сбросили мантию-невидимку, и серебристая ткань мягко, беззвучно опустилась на пол. — Спасибо, Хогвартс, — сказала Доркас с легким оттенком благодарности и огляделась. Она повернулась к Римусу — и ровно в этот миг прямо над их головами из воздуха сплелась тонкая, зелёная веточка омелы с белыми ягодами. Римус застыл как вкопанный, физически почувствовав, как взгляд Доркас на секунду задержался на этом недвусмысленном растении. Его лицо и шею мгновенно обдало жаром, и он покраснел до самых корней волос. — Прости, — смущенно пробормотал он, поспешно отводя глаза и отступая на полшага. Но она лишь тихо, почти незаметно вздохнула — то ли действительно не придала этому значения, то ли тактично сделала вид. — Свечи нужно зажечь по четырём сторонам света, — ровным, деловым тоном сказала она, подходя к столу. — Чаша с водой уже есть. Остались только кровь и ментальный контакт. Римус кивнул, всё ещё не решаясь поднять на неё глаза. Его пальцы в кармане брюк нащупали картонную коробочку с серебряной подвеской-вороном. Он судорожно сжал её, будто она могла прожечь ему кожу сквозь ткань, и заставил себя разжать ладонь. — Да уж, — горько пробормотал он себе под нос. — Спасибо тебе, Хогвартс. Удружил. Они молча встали по разные стороны круглого стола. Вода в чаше отливала тусклым серебром — она была не прозрачной, а густой, текучей, словно жидкий металл. Поверхность едва заметно колыхалась, криво отражая не зажженные свечи и их напряженные лица, и в этом искаженном отражении было что-то пугающе чужое. — Начнём? — спросил он, прогоняя из головы лишние мысли. Доркас твердо кивнула. В её лице не было ни капли страха — только отчаянная решимость узнать правду. Римус поднял палочку. — Ignis. Свечи вспыхнули одна за другой. Низкие, плотные языки неестественного пламени не давали ни дыма, ни копоти, лишь ровный свет. Четыре стороны света — как четыре надежных якоря для разума. Комната вокруг них будто затаила дыхание, ожидая начала. Доркас развернула принесенный из библиотеки пергамент, быстро пробежала взглядом по переписанным строкам формулы. Затем уверенно взяла со стола ритуальный нож. Её движение было пугающе точным, почти профессиональным — ни малейшего колебания, ни одного лишнего вздоха. Быстрый, тонкий надрез по коже, и на подушечке её указательного пальца выступила крупная капля крови. Она поднесла руку к чаше. Темная капля сорвалась вниз и ударилась о серебристую поверхность — та мгновенно дрогнула, пошла концентрическими кругами, будто сама глубина Омута жадно проснулась, почуяв кровь. Римус невольно затаил дыхание. — Теперь ты, — едва слышно прошептала она. Он подошёл вплотную. Его пальцы предательски дрожали — едва заметно, но скрыть это было невозможно. Он осторожно коснулся густой поверхности Омута. Серебро на миг плотно затянулось вокруг его кожи, обжигающе холодное, как декабрьский лёд, но не отпустило, принимая его как Сторожа. Доркас протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её кожа оказалась чуть прохладнее, чем он ожидал, и удивительно мягкой. Он поднял взгляд. Она смотрела на него прямо, открыто и с абсолютным доверием. — Готов? Он с трудом сглотнул вставший в горле ком и твердо кивнул. — Да. — Memoria coniuncta. Custos et viator, — четко произнесла Доркас древнюю формулу. Серебро в чаше пошло высокой волной, и мягкий, пульсирующий синий свет медленно поднялся из самой глубины. Он скользнул по их соединенным рукам, мистическим образом растворяясь прямо в коже. Пламя на свечах тревожно качнулось, но не погасло, а словно потяжелело, наливаясь силой. Воздух в комнате стал невыносимо густым. Римус почувствовал, как стремительно уходит привычный вес его собственного тела — как будто весь мир вокруг вдруг стал мягким, податливым и нереальным. Каменный пол под ногами дрогнул и провалился в небытие. Где-то глубоко внутри черепа что-то глухо щёлкнуло. Это было не страшно. Это был просто один длинный шаг вглубь чужого разума. Он крепче сжал её руку, чтобы не потеряться. Сначала была только пустота. Даже не темнота — скорее, слепящий, режущий глаза белый свет. Как если бы густой, молочный туман плотно заполнил всё пространство вокруг: мягкий, бесформенный и бесконечный. Звуки, запахи, само ощущение времени — всё исчезло. Осталась только невыносимая тяжесть собственного дыхания и четкое, пульсирующее ощущение чужого присутствия совсем рядом. Римус не сразу понял, где именно находится. Но он точно знал: он здесь не один. Где-то совсем рядом была Доркас. Он не видел её физически, но осязал её сознание — она была здесь. Медленно, словно проявляющаяся в реактиве колдография, сквозь белый туман начали проступать размытые очертания: каменные стены, высокое окно, тусклый свет лампы. Появился запах — запах сгоревшего свечного фитиля, свежих чернил и чего-то сухого, старого, деревянного. Комната. Небольшая, уютная и очень знакомая. Он понял: это спальня самой Доркас, но увиденная сквозь призму искаженного времени. Одна из тех специфических локаций памяти, где сознание намертво цепляется за мельчайшие, незначительные детали, полностью стирая всё остальное как лишнее. Она сидела за письменным столом, в небрежно смятой школьной рубашке и форменном жилете. И держала в руках распечатанный конверт. Бумага казалась влажной по краям, будто её сжимали слишком долго и слишком сильно. На развернутом письме были видны смазанные, прыгающие строки. Римус не читал их своими глазами — он чувствовал их смысл прямо в её голове: «Доркас, если ты сейчас читаешь это, значит они…» «…проход. Они называют это Порог… Память…» «…беги. Умоляю, если успеешь — расскажи…» И ровно в этот момент в её комнату вошёл холод. Это был не сквозняк из окна и не зимний ветер — это был именно могильный, живой и точечный холод. Как если бы невидимая смерть глубоко вдохнула прямо сквозь каменные стены Хогвартса. Пламя единственной свечи на столе истерично забилось. Римус отчаянно хотел что-то сказать, как-то предупредить её, но его собственный голос намертво застрял в горле. Он будто намертво примерз к её взгляду, к её нарастающему животному страху, к этому страшному моменту — и был абсолютно бессилен что-либо изменить. Позади них раздался отчетливый скрип половиц. И женский голос. Очень тихий, пугающе ровный и чужой. — Нет, девочка. Это письмо не для твоих глаз. Они обернулись одновременно. Или, возможно, Римус просто тенью следовал за её резким движением — ведь сейчас всё это происходило именно с ним. Он физически ощутил, как в груди всё болезненно сжалось, а дыхание перехватило спазмом. Этот леденящий страх был чужим, он принадлежал Доркас, но прямо сейчас Римус проживал его каждой клеткой своего тела. А затем пришло удивление — резкое, колкое, когда их взгляд впервые наткнулся на незваную фигуру в спальне. — Кто вы такая? — сдавленно спросила Доркас. Её голос предательски дрогнул. Из самого темного угла комнаты, куда не доставал свет лампы, бесшумно вышла высокая фигура. Это была женщина, с ног до головы закутанная в длинную тёмную мантию с глубоким капюшоном. Её шаги по половицам были абсолютно беззвучны, словно она плыла над полом. Она остановилась у окна и медленно, грациозно подняла руки. Тяжелая ткань заскользила по плечам, и капюшон мягко спал назад. Её темные с проседью волосы были плотно убраны и уложены в два идеально гладких витка, спускающихся к ключицам. Лицо было бледным, с тонкими, узкими губами и огромными, неестественно светлыми голубыми глазами. Её взгляд был ровным, пронизывающим и абсолютно холодным, будто за этими прозрачными радужками не скрывалось ничего человеческого. А на её бледной шее тускло поблескивала массивная подвеска. Серебряный серп луны с неровным, будто вырванным или укушенным внутренним краем. Древний символ Порога. Римус заледенел. А в его голове колоколом прозвучала чужая, чудовищная догадка — догадка самой Доркас. Матерь Лун. Слова, от которых всё нутро сковало первобытным ужасом. Женщина ничего не ответила на вопрос. Она продолжала молчать и только смотрела на студентку — прямо, не мигая, как змея перед броском. Один шаг вперед. Ещё один. Римус задыхался, ощущая, как бешено бьётся где-то в горле не его сердце. Паника Доркас полностью стала его собственной паникой. — Стойте, — отчаянно прошептала Доркас, пятясь назад, и он повторял это вместе с ней. — Кто вы такая?.. Но женщина не остановилась. Её рука поднялась — медленно, властно, почти лениво. Пальцы у неё были неестественно длинными и сухими, словно вылепленными из желтого воска. Ледяная тень от её раскрытой ладони зловеще легла на их общее лицо. Одно короткое касание к виску. Почти невесомое. Но в ту же самую секунду невыносимая, адская боль пронзила череп. Это была не просто острая боль от удара — это было чувство физического выдирания. Как будто огромный кусок живого сознания, отчаянно цепляющийся за логику и факты, прямо сейчас рвали с кровоточащим корнем. Перед глазами в последний раз ярко вспыхнуло письмо Лоры. Несколько строчек, размытых свежими чернилами: «…они — это Порог… беги… расскажи…» И тут же эти спасительные строки с тихим шипением рассыпались в серый пепел. Они смылись, бесследно растворились в кислоте забвения, будто их никогда и не существовало в природе. — Нет! — выдохнула Доркас. Римус услышал этот беспомощный, сломленный протест и в её голосе, и в самом себе. — Это моё… это моя память… Свет свечи на столе мигнул и окончательно погас. Остался только абсолютный мрак и парализующий холод чужих пальцев на её виске. А потом — наступила звенящая пустота. Женщина плавно убрала руку от её лица. Она не сказала ни единого слова утешения или угрозы. Она развернулась, и тяжелый капюшон снова скрыл её нечеловеческие голубые глаза. Она беззвучно шагнула в самую густую тень угла и растворилась в ней без следа. Римус с ужасом чувствовал, как невидимая сила стремительно выталкивает его наружу, на поверхность, из чужой, истерзанной глубины. Обстановка спальни растворялась, таяла в белом тумане. В голове осталась только пульсирующая пустота на том самом месте, где секунду назад жила четкая память о письме кузины. Он вынырнул в реальность резко, грубо. Будто выброшенный на берег из самой темной глубины океана, глотая ртом воздух, с надрывным хрипом, точно после слишком долгого погружения. Тяжелое серебро Омута гулко всплеснуло под его ладонями и брызнуло в стороны крупными каплями, которые тут же бесследно испарились в воздухе Выручай-комнаты. Его мокрые ладони соскользнули с каменного края, тело инстинктивно отпрянуло назад. Римус едва не рухнул на пол, но в последнюю секунду успел мертвой хваткой вцепиться в край дубового стола. Его дыхание рвалось, лёгкие будто болезненно сжались в комок. Всё тело мелко, противно гудело — не от прямой боли, а так, как бывает после сильнейшего физического удара в голову, от которого ещё долго звенит в ушах и тошнит. Он поднял безумный взгляд. Напротив него была Доркас. Она сидела, почти безвольно сползнув с деревянного стула. Тёмные волосы мокрыми прядями прилипли к бледному лбу, пальцы рук крупно и бесконтрольно дрожали на коленях. Несколько долгих секунд она просто смотрела невидящим взглядом в никуда, словно её разум ещё не до конца вернулся из этой черной ямы. А в стеклянной чаше-Омуте, освещаемой четырьмя плавно горящими свечами, медленно и красиво вращалась тонкая, светящаяся серебристая нить. То самое воспоминание о письме Лоры и жуткой Матери Лун. Теперь оно было успешно освобождено из плена. Его можно было собрать в фиал. Сохранить. И, наконец, вернуть Доркас обратно. Доркас медленно подняла глаза. — Она была настоящей, — прошептала она. Голос страшно хрипел, будто сорвался от долгого, беззвучного крика. — Я ничего этого не выдумала. Римус не ответил сразу. Он ясно видел, как в её расширенных зрачках плещется вовсе не животный ужас. Там было горькое подтверждение. Глухая боль. И чистая, концентрированная ярость. Он только молча кивнул и вдруг почувствовал, как по его собственной щеке медленно, щекотно скатилась капля холодного пота. Римус всё ещё не мог окончательно выровнять сбившееся дыхание, когда она снова заговорила. Не сразу, сначала она просто сидела, неотрывно глядя в серебряную чашу. А потом произнесла — тихо, пугающе ровно, почти без интонаций: — Понимаешь… моя кузина Лора бесследно пропала в прошлом году. Никто в семье так и не узнал, куда именно. И что с ней случилось. Она подняла голову. В её карих глазах уже не осталось ни тени страха, ни жалкой растерянности. — Но получается, что я знала об этом. Я что-то знала. Она резко, порывисто поднялась на ноги. — И они у меня это забрали. Доркас с ненавистью кивнула в сторону светящегося Омута: — Она забрала. Она начала мерить шагами небольшую комнату. Плечи струной напряжены, шаги жесткие, точные. — Я потеряла целый год, Римус. Целый год. Я отчаянно пыталась вспомнить. Искала зацепки. Плакала от бессилия по ночам. Я буквально сходила с ума от фонового чувства, что с моей головой что-то не так. А всё это время в ней было — это. Он молчал. Ему просто нечего было на это сказать. — Эта тварь… — её голос дрогнул впервые за всё время от сдерживаемой ярости. — Когда я жгла тот черный мох… я была уверена, что это какая-то забытая богиня. Что-то древнее. Зловещий магический символ. Она резко остановилась и судорожно вдохнула. — А она? Она оказалась просто женщиной. Человеческой. Живой. С плотным капюшоном, с холодными руками, с прозрачными глазами. С серебряной подвеской на шее. Кто она такая, Римус? Кто?! Он видел, как её всю мелко, безостановочно колотит от наступившей ясности. Такой кристальной ясности, от которой трясёт в тысячу раз сильнее, чем от страха перед неизвестностью. Римус ничего не сказал. Он с трудом поднялся на ноги и подошёл к ней. Тяжело опустился рядом, даже не глядя на неё. Они оба завороженно смотрели в одну точку — в чашу Омута. Вода в ней теперь была абсолютно неподвижной. Волшебный свет четырех свечей давно погас, но серебристая поверхность всё ещё слабо отражала окружающий мир — белёсый высокий потолок, невидимый снег за стенами, звенящую тишину их укрытия. Минуты текли одна за другой. Это молчание совершенно не было тяжёлым или неловким — сейчас оно было жизненно необходимым. А потом Доркас слегка повернулась. И обессиленно, всем весом облокотилась на его плечо. — Спасибо тебе, — сказала она просто. Он ничего не ответил. Только очень аккуратно, бережно обнял её одной рукой за плечи, прижимая к себе. Он точно знал, что любые слова сейчас будут лишними. Им обоим была нужна только эта тишина. Они просидели так ещё какое-то время. Остывший воздух Выручай-комнаты уже начал ощутимо пробираться сквозь шерстяную одежду, но никто из них даже не шевелился, боясь разрушить этот хрупкий момент покоя. Наконец, Доркас с глубоким вздохом выпрямилась, устало провела ладонью по бледному лицу и тихо сказала: — Уже слишком поздно. Римус кивнул, возвращаясь в реальность с небольшой задержкой. — Мы обязательно узнаем, кто именно это с тобой сделал. Я обещаю. Она взглянула на него — невероятно измотанно, но уже совершенно без привычной отчуждённости. — Пойдём. Они направились к выходу. Шли медленно, тяжело переставляя ноги, будто шаг за шагом заново учились ходить в той реальности, из которой их так грубо вырвал чужой, страшный ритуал. Доркас шла на шаг впереди, Римус двигался чуть позади, вровень с её длинной тенью. У самой двери она вдруг резко остановилась. Прямо над её головой, ровно так же, как и час назад, зеленела сплетенная ветка омелы. Она неподвижно висела в воздухе, как случайная, но невероятно упрямая рождественская шутка замка. Доркас медленно подняла голову, задумчиво скользнула взглядом по белым ягодам, а затем обернулась. И посмотрела прямо на него. Очень долго. Без дежурной улыбки, без лишних слов. В её потемневшем взгляде не было ни прямого вопроса, ни явного приглашения — но и просто взглядом это не было. После того, что они только что разделили в её разуме, между ними всё неуловимо, но безвозвратно изменилось. Римус замер. Он физически почувствовал, как струной напряглась спина, как что-то дрогнуло где-то глубоко внутри. Всё его внимание, всё его существо сейчас было сосредоточено только на ней — на этом крошечном, зависшем мгновении, которое прямо сейчас могло стать абсолютно чем угодно. Доркас чуть приоткрыла губы, будто действительно собиралась сказать что-то важное. Или сделать. На какую-то долю секунды Римусу показалось — да, она точно собиралась. Но она ничего не сказала. И не сделала. Лишь резко развернулась и бесшумно шагнула за каменный порог, в коридор. Он так и остался стоять. Один, прямо под омелой, провожая её взглядом. Затем медленно, словно во сне, поднял руку и невесомо провёл кончиками пальцев по зеленым листьям. Белые ягоды были холодными и идеально гладкими, как стеклянные бусины. Короткий, сдавленный выдох. Римус чуть покачал головой — сам не до конца понимая, зачем он это делает. И тоже вышел из комнаты. Они молча разошлись у Большой лестницы. Доркас неслышной тенью ушла в свое западное крыло Когтеврана, а Римус тяжело повернул к Башне Гриффиндора. Замок был пуст, и его одинокие шаги слишком гулко отдавались в стылом камне. Он поднимался по ступеням мучительно медленно, словно ноги сами, по привычке, тащили его уставшее тело наверх. Оказавшись в пустой спальне мальчиков, он плотно прикрыл за собой дверь и на секунду так и остался стоять, бессильно уткнувшись горячим лбом в тёплое дерево. — «Ну ты и кретин, Люпин», — вслух пробормотал он, мастерски копируя издевательские интонации Сириуса. Помолчал пару секунд и обреченно выдохнул прямо в дверную панель: — Знаю. Улыбка на его губах получилась совсем кривой и невеселой. Он скинул одежду прямо на пол, как попало, и замертво рухнул на свою кровать. И впервые за очень, очень долгое время — уснул сразу же, без единой мысли.