Интерлюдия VI. Опустела без тебя Земля

Островский с криком рухнул в чужой разум, проваливаясь сквозь годы, как сквозь трескающийся лед. Это не было похоже на обычную легилименцию, где чужие воспоминания можно перебирать, как книги на полке. Разум Марии оказался растерзанным, выжженным полем. Обрывки её прошлого впивались в сознание Михаила острыми, кровоточащими осколками, заставляя его не просто видеть, а физически проживать её ужас, её одиночество и её отчаянную, обреченную любовь. Запах старой бумаги, сырости и пыли. Михаил смотрел на мир глазами Маши. Её руки дрожали, сжимая ветхий, рассыпающийся дневник. Ужас, холодный и липкий, скручивал её внутренности. В её голове билось осознание, навсегда ломающее их безопасную, счастливую жизнь. Её предок по материнской линии — тот, чье имя в семье вымарывали из всех документов, — не был просто сбежавшим преступником. Он был чистокровным Сыном Серого Волка. Предателем, который бежал от кровавого культа, скрыл свою звериную природу и смешал кровь с обычными магами. Маша задыхалась от паники. Она носила в себе бомбу замедленного действия. Вся её линия была проклята. Лицо её младшего брата. Михаил почувствовал жгучую смесь гнева и бессилия, охватившую тогда Машу. Брат узнал правду. Но вместо страха в его глазах горел лихорадочный, больной огонь. Он уловил зов крови. Бредил романтикой дикой силы, не понимая, что лезет в пасть к чудовищам. — Я возвращаюсь к корням, Маша. Я иду домой, — губы брата изогнулись в фанатичной улыбке. Она пыталась удержать его, кричала, хватала за плечи, но он отшвырнул её руки и ушел во тьму. Полумрак их гостиной. Маша сидела на полу, обложенная древними фолиантами, жуткими гравюрами с изображением жертвоприношений и картами сибирских лесов. Она была на шестом месяце беременности. Скрипнула дверь. На пороге стоял Михаил — сонный, в теплой пижаме, с двумя кружками чая в руках. Он смотрел на неё с такой мягкой, сонной нежностью, что у Маши внутри всё оборвалось. Михаил, запертый сейчас в этом воспоминании, хотел закричать: «Скажи мне! Расскажи, я помогу, мы справимся вместе!» Но он чувствовал то, что чувствовала она. Абсолютное, ледяное одиночество. Если она скажет ему правду — он пойдет за ней. А значит, он станет мишенью. Культ убьет его. Маша судорожно набросила плед на страшные гравюры, улыбнулась ему — жалкой, дрожащей улыбкой — и сказала, что просто не может уснуть. Она приняла решение нести этот крест одна, чтобы он мог жить. Холод. Пронизывающий, убивающий всё живое сибирский холод. Она на седьмом месяце. Ей тяжело дышать, каждый шаг по глубокому снегу отдается болью в пояснице, но она идет. Идет в самую глухую чащу, туда, где умирает магия волшебной палочки, потому что брат перестал присылать весточки. Глухая пещера, освещенная факелами. Вонючий, едкий дым жженого черного мха. Маша стояла на коленях перед высокими фигурами в серых плащах. Михаил задыхался от её животного страха, но чувствовал и её стальную ярость. Она пришла торговаться за жизнь брата. Но из темноты вывели существо. То, что осталось от её смешливого, глупого младшего брата. Его глаза были стеклянными, пустыми, изо рта капала слюна. Он не узнал её. Он был сломан. — Твоя кровь проклята бегством, — скрипучий голос Вожака царапал слух. — Твой брат был слаб. Он не прошел Тропу Порога, сломался в дыму и боли. Теперь он Пес. Безвольный раб, искупающий грех твоего предка. Маша закричала, рванувшись к нему, но её грубо швырнули обратно в снег. К ней подошла древняя, иссохшая женщина — прежняя Матерь Лун. В её пустых глазницах пульсировала тьма. Разлом Порога выходил из-под контроля, древнее безумие скреблось в её хрупком теле. — Он сломался, — прошипела старуха, касаясь ледяными пальцами лица плачущей Маши. — Но в тебе… в тебе железо. Ты пришла в пасть к волкам, неся дитя, ради своей семьи. — Нам нужен новый Сосуд, — навис над ней Вожак. — У нас есть условие. Прими Порог. Стань Матерью Лун. И мы простим грех твоей крови. Твой брат будет жить. Твой муж и ребенок в твоем чреве останутся нетронутыми. Мы навсегда забудем их имена. Откажись — и мы вырежем всю вашу ветвь до последнего младенца. Никто не скроется от Леса. Она посмотрела в их желтые, нечеловеческие глаза и поняла: это не угроза, а приговор. Они придут за Мишей. Они распорют ей живот. В этот момент в сознании Михаила вспыхнула мысль жены. Яркая, обжигающая, полная такой всепоглощающей, жертвенной любви, что Островский зарыдал прямо внутри её воспоминания. «Я люблю тебя, Миша. Родной, прости меня. Пожалуйста, живи и будь счастлив». — Согласна, — произнесла Маша, глядя в глаза смерти. Ослепительная, разрывающая тело агония. Больничная палата. Белый свет ламп. Пронзительный, громкий крик младенца. На одну короткую, божественную секунду Машу затопило абсолютное счастье. Её сын.Егор. Живой, громкий, здоровый. Она отдала «Тишину крови». Но счастье оборвалось, не успев начаться. В ту же секунду, когда Михаил вышел за дверь, тени в углах палаты сгустились, почернели, превращаясь в плотный туман. Фигуры в серых плащах бесшумно шагнули из темноты. Они пришли за платой. Михаил чувствовал, как разрывается её сердце. Как она смотрела на крошечный, кричащий сверток в последний раз, зная, что никогда не возьмет его на руки. Никогда не услышит, как он назовет её мамой. Никогда больше не поцелует мужа. Она шагнула во тьму к волкам, позволяя им сотворить иллюзию её смерти, оставляя в этой палате всё, что делало её человеком. Оставляя свою душу. Удушливый, густой дым жженого черного мха. Он не просто заполнял легкие — он проникал в самую суть, вытравливая из неё человека. Михаил, запертый в её сознании, задыхался вместе с ней. Он физически чувствовал, как куски её души отрываются, оставляя после себя зияющие, кровоточащие дыры. Вот исчезает ощущение ветра на щеках — восторг свободного полета над озером рассыпается серым пеплом, заменяясь тяжелым, мертвым скрипом вековых сосен. Вот стирается звук её собственного звонкого смеха. Он искажается, истончается и превращается в безликий, протяжный вой вьюги. Она из последних сил пытается удержать главное. Лицо Михаила. Его мягкую, сонную улыбку. Его теплую ладонь на своей шее. Его смех на башне Колдовстворца. Но дым разъедает эти образы, как кислота. Она тянется к нему в своих мыслях, но лицо мужа плавится, стекает, как горячий воск, теряет очертания и превращается в белое, слепое пятно. Пустота. Звенящая, абсолютная, ледяная. Чаша была выскоблена до самого дна. И в эту идеально пустую форму хлынул Лес. Тысячелетия чужой крови, инстинктов, древних страхов и нечеловеческой тишины. Марии не стало. Граница между жизнью и смертью сомкнулась. Но вдруг — рывок. Страшный, разрывающий изнутри удар. Словно раскаленный железный крюк с размаху впился в ледяную, совершенную пустоту её новой сущности. Михаил почувствовал это с обеих сторон: и как тот, кто держит цепь, и как та, кого эта цепь рвет на части. Сквозь толщу древнего безумия, сквозь ледяной мрак Порога пробился упрямый зов: «Маша... Маша, я не сдамся. Я найду тебя». Это была его собственная скорбь. Его неумирающая, эгоистичная любовь. Его память, бережно, день за днем, хранящая её имя. Для человека это было бы светом во тьме. Для Матери Лун это стало агонией. Тепло живой, пульсирующей человеческой памяти ударило в абсолютный холод Порога, как кипяток в стекло. Сущность содрогнулась. Крошечный, истерзанный, окровавленный ошметок «Маши» оказался намертво заперт внутри огромного, холодного божества. Матерь Лун рвалась туда, за черту, в спасительное небытие, где нет ни боли, ни времени. Но невидимый канат любви мужа дергал её назад, вырывая куски плоти, не давая переступить границу до конца. Она оказалась распята между двумя мирами. Каждое воспоминание Михаила о жене, каждая его мысль о ней там, в реальном мире, отдавалась здесь, внутри Сосуда, сжигающей заживо пыткой. Боль от этого разрыва достигла пика, ослепляя, уничтожая разум. Водоворот видений с оглушительным треском лопнул, разлетаясь на миллионы черных осколков. Михаил с судорожным, рваным вдохом вылетел из чужого сознания, словно утопленник, выброшенный на острые скалы. Он рухнул на колени, больно ударившись об обледенелый, залитый кровью снег Запретного леса. Вокруг грохотала битва, кричали дети, свистели проклятия, но Михаил слышал только стук собственного разбитого сердца.