Приглашение в сказку

Переезд в Посёлок был похож на падение в чужой сон. Городской гул, заменившийся звенящей тишиной, сверкающие витрины — на слепые, заиндевевшие окна покосившихся деревянных избушек, утонувших по пояс в сугробах. Воздух здесь был другим — колким, хвойным, обжигающе холодным, и каждый вдох словно резал лёгкие лезвием бритвы. Антон стоял у окна своей новой комнаты, вглядываясь в синеватый мрак за стеклом. Лес. Его было слишком много. Он подступал к самому посёлку чёрной, неровной стеной, молчаливой и подавляющей. Отец, пытаясь шутить, назвал его «лёгкими планеты». Антону же он казался гигантским лёгким, которое вот-вот сделает вдох и втянет в себя их хлипкий домик со всеми потрохами. Первой ощутила дыхание этого леса Оля. В ту ночь её крик разрезал сонную тишину дома. Не просто испуганный, а истеричный, до хрипоты. Родители влетели в её комнату, зажгли свет. Антон застыл в дверях, сердце колотилось где-то в горле. — Глаза! Большие-пребольшие! Как пуговицы! Чёрные! — всхлипывала Оля, вцепившись в мамин халат. — Она смотрела на меня в окно! Сова! — Рыбка моя, это просто сон, — гладила её по голове мама, но сама была бледна. — Зимой совы не летают. Им холодно. — Она не настоящая! — упрямо твердила Оля. — Она была как кукла! Страшная! Её слова повисли в воздухе, обрастая ледяной изморозью. С тех пор Оля спала только с родителями, а по дому ходила, как тень, прижимая к груди старого плюшевого зайца. А потом пропал Вовка Матюхин. Тихий мальчик на пару лет младше Антона. Сказал маме, что выйдет за санками в сарай, и не вернулся. Сарай был в двадцати метрах от дома. Следов — ни своих, ни чужих — не нашли. Только ровный, нетронутый снег, будто его и не было никогда. Именно после исчезновения Вовки посёлок окончательно затаился. Взрослые говорили шёпотом, на улицах стало пустынно с наступлением темноты. В школе то и дело проносилось слово «маньяк». Его боялись, в него верили. Это было хоть какое-то, человеческое объяснение. Но Антон видел другое. В первую же ночь после пропажи он не мог уснуть. В голове стоял вой ветра в телеантеннах — тот самый, похожий на плач гигантского ребёнка. Он подошёл к окну, растёр ладонью иней на стекле. И замер. На опушке, у самой кромки леса, стояла фигура. Высокая, невероятно худая, в длинном, болтающемся на ней пальто. Лица не было видно — его скрывала какая-то бесформенная, тёмная масса, а вместо него сиял один-единственный, огромный круглый глаз, отражавший лунный свет холодным, мёртвым блеском. Оно не двигалось. Просто стояло и смотрело. Прямо на него. Ледяная волна страха прокатилась по телу Антона от пяток до макушки. Он отпрянул от окна, прислонился к стене, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Когда собрался с силами снова выглянуть — на опушке никого не было. Лишь ровная пелена снега да чёрный зев леса. На следующий день он пытался говорить об этом с отцом. —Пап, я вчера ночью... там кто-то был. Возле леса. —Ну, бомж какой-нибудь, от станции, — отмахнулся отец, не отрываясь от газеты. — Или тебе померещилось. От теней, от луны. Нечего по ночам у окна торчать. Но это не было похоже на тень. И на бомжа — тоже. Через день история повторилась. Только теперь фигур было две. Вторая — коренастая, с уродливым респиратором вместо лица и ржавым ящиком за спиной. Они молча наблюдали. Антону стало физически плохо — подступила тошнота, закружилась голова. Это был не страх, а нечто большее — первобытный ужас перед чем-то глубоко чуждым, неправильным. И снова скрипнула дверь. На пороге, прижав к груди зайца, стояла Оля. —Антон... — её голосок был беззвучным шёпотом. — Опять пришла сова? —Нет, — он попытался выдохнуть спокойно. — Спи, Оль. —А кто те дяди? — она смотрела прямо на него своими огромными, наивными глазами. — Тот, в шляпе с рогами, и другой... в железном носу... Они стоят и смотрят. У Антона перехватило дыхание. Она видела их. Но видела по-другому. Её детское сознание, не отравленное логикой, рисовало иные, но оттого не менее жуткие образы. Шляпа с рогами. Железный нос. —Это... охотники, — соврал он, чувствуя, как холодеют пальцы. — Иди к маме. Когда она ушла, он вновь бросил взгляд в окно. Существа исчезли. Но теперь прямо под его окном, в клубящемся морозном тумане, стояла третья фигура. Невысокая, в потрёпанной дублёнке. И на лице у неё была маска. Рыжая лисья морда с узкими, хитрыми прорезями для глаз. Фигура подняла руку в грубой варежке и медленно, почти торжественно, поманила его к себе. Потом развернулась и засеменила по снегу в сторону леса. В груди Антона всё сжалось в тугой, болезненный комок. Это была ловушка. Он знал это каждой клеточкой своего тела. Но это была и ниточка. Единственный шанс понять, что происходит. Что случилось с Вовкой. Чего боится Оля. Не раздумывая, на цыпочках пробравшись в прихожую, он натянул ватник, шапку-ушанку и вышел в ночь. Девочка в лисьей маске ждала его на краю леса. Тайга стояла перед ними чёрной, безмолвной стеной. —Меня зовут Алиса, — сказала она. Голос был неожиданно тихим и плоским, без единой эмоциональной нотки, будто доносился из глубокого колодца. — Ты видел Стражей. Значит, Хозяин выбрал тебя. Он хочет показать тебе сказку. Из чащи, едва различимая, поплыла мелодия. Древняя, пронзительная, словно свист ветра в пустоте. Или игра на флейте, сделанной из кости. Звук впивался в виски, вызывая лёгкую дурноту. — Идём, — сказала Алиса. — Он играет для тебя. И Антон, забыв о страхе, забыв о здравом смысле, сделал шаг вперёд, на тропу, ведущую вглубь тёмного леса. Его ждала не детская страшилка о маньяке. Его ждала настоящая, древняя сказка. И у сказок, как он скоро поймёт, неуёмный аппетит.