***

В лесу наступала рассветная синева. Воздух, холодный и густой, словно парное молоко, заполнял собой пространство между вековыми елями и стройными березами. Ночь отступала, нехотя уступая место дню, и в этой предрассветной тишине мир казался застывшим, хрустальным и невероятно хрупким. Серебристая роса укрывала траву и листья папоротника, будто рассыпанные неведомой рукой самоцветы. Где-то вдали, над гладью озера, еще клубился легкий, как дымка, туман, и первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь частокол сосен, окрашивали его в нежные персиковые тона. Именно здесь, на небольшой поляне, усыпанной спелой земляникой и темно-синей черникой, двое собирали урожай. Девушка, присев на мягкий мох и подобрав под себя ноги в изящных кожаных башмачках, с неспешной грацией опускала свои тонкие пальцы в заросли. Её движения были лишены суеты — плавные, выверенные, будто она не просто срывала ягоды, а совершала некий древний ритуал. Небольшая плетеная корзинка, лежавшая у неё на коленях, уже почти наполнилась рубиновыми, сапфировыми и аметистовыми бусинами лесных даров. Несмотря на грубый дорожный плащ из темной шерсти, скрывавший её фигуру с головы до пят, когда она двигалась, из-под его складок проглядывало платье — алое, как маков цвет, сшитое из тончайшей камвольной ткани. Его рукава и подол были украшены сложной вышивкой серебряной нитью, и этот наряд, даже частично скрытый, безмолвно, но красноречиво говорил о её статусе. Рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял юноша. Его плащ был попроще, из плотного, но недорогого сукна, а под ним угадывалась простая, но добротная форма — кожаный дублет, практичные штаны и высокие сапоги, подобающие телохранителю. Он зябко кутался в складки ткани, и на его лице с разбросанными по нему веснушками читалась смесь усталости и тревоги. Рыжие кудри, непослушные и густые, выбивались из-под капюшона, а карие глаза беспокойно скользили по опушке леса, выискивая невидимые угрозы. — Мы должны возвращаться, — прошептал он, и его голос прозвучал неестественно громко в звенящей тишине. — Светает. Если Их Величества… — Успокойся, — мягко прервала его девушка, не отрываясь от своего занятия. Её голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Ещё совсем немного. И никто ничего не узнает. А если и узнают, я всё возьму на себя. Я же обещала. Она оторвала последнюю ягоду от стебелька, аккуратно положила её в корзинку и, наконец, поднялась. Отряхнула плащ, затем бережно стряхнула невидимые соринки с подола своего алого платья, будто это было драгоценное облачение, а не простая утренняя прогулка. Юноша, которого она назвала Руди, лишь вздохнул. Он прекрасно понимал, что её обещания вряд ли спасут его от гнева капитана королевской стражи, если их обнаружат или вовсе потеряют. Но он также знал, что оставить её одну в лесу — немыслимо. Его долг, да и что-то большее, не позволял ему даже думать об этом. Он был её тенью, её щитом, и смирился с этой ролью, какой бы безрассудной ни была её воля. Она двинулась в сторону тропинки, ведущей к замку, но её шаг замедлился, а взгляд устремился вглубь леса, туда, где сквозь стволы деревьев виднелся более открытый участок. — Подожди, Руди, — сказала она, и в её голосе послышалась мольба. — Только на мгновение. Я хочу встретить рассвет. Не дожидаясь ответа, она резво рванула вперед. Она ловко пригнулась, пробежала под низко опущенными, тяжелыми от смолистого аромата лапами старой ели, отодвинула гибкие, плакучие ветви ивы, за которыми скрывался небольшой подъем, и взбежала на пригорок. Отсюда, с этой высоты, открывался вид, ради которого стоило рискнуть. Лес расступался, уступая место долине, а вдали, где-то там, пониже, на другой стороне просыпалось Королевство — её родной дом, родное место и обитель, который с каждым годом расширялся и становился всё больше и больше. Местные жители постепенно начали просыпаться и выполнять свои собственные обязанности, создавая некий шум даже издалека. Стены и башни замка, высеченные из серого камня, лишь угадывались в утренней дымке, но первые лучи восходящего солнца уже начали золотить шпили самой высокой цитадели. Воздух был чист и прозрачен, и казалось, будто весь мир только что родился на свет — свежий, нетронутый и полный безмолвной музыки. Девушка замерла, затаив дыхание. В этот момент налетел внезапный порыв ветра, сорвавший с её головы капюшон. Длинные, густые волосы цвета воронова крыла рассыпались по её плечам, и ветер поиграл несколькими тёмными прядями. Её лицо, обрамленное этой темной роскошной рамкой, озарилось восторгом. Практически черные глаза, глубокие и огромные, сияли, впитывая красоту момента. Казалось, она видела это впервые, и вся её юная, трепетная душа рвалась навстречу этому чуду. Рудольф подошел к ней, когда ветер почти утих. Он стоял рядом, чуть выше её, его веснушчатое лицо выражало не столько понимание, сколько смутную тревогу и усталое недоумение. Он не понимал этой страсти — покидать теплую постель в такой немыслимо ранний час ради того, чтобы смотреть на лес и небосвод, который повторялся почти каждый божий день. Он видел в этом лишь «глупый рассвет», как он мысленно его называл. — Я не понимаю, — тихо проговорил он, наконец. — Что в этом такого? Холод, сырость… риск. Ради чего? Нескольких минут, когда солнце красит небо в розовый цвет? В чём смысл, Ваше Высочество? Она не сразу ответила, не отводя взгляда от сияющего горизонта. —Это… семейное, — сказала она наконец, и её голос прозвучал задумчиво и немного грустно. — Мой отец… он всегда был таким же. Когда я была маленькой, это была наша тайна. Мы ускользали из замка на рассвете, всего на часок. Он брал меня за руку, и мы шли в этот самый лес. В основном мы не говорили ни слова, просто шли и смотрели, как просыпается мир. Он показывал мне, где лисица нору вырыла, где филины гнездятся, учил слушать, о чем шепчут деревья. Иногда с нами матушка была. Однажды, во время одной из таких прогулок, я заметила одуванчик, такой пышный и мягкий с виду. Он сказал мне, что если задуть одуванчик разом, то моё самое заветное желание вмиг исполнится. Как только я сорвала его, то подул сильный ветер и мои на тот момент короткие волосы по плечи полностью разлетелись в разные стороны. Мне казалось, что я больше похожа рассамаху. Но папа лишь усмехнулся и отметил, что я похожа на одуванчик, который ветер сдул полостью вместо меня. Затем мы вместе засмеялись. Это одно из самых приятных воспоминаний. И с тех пор папа называет меня «одуванчик». В основном когда мы наедине, или с близкими, но это забавляло меня. Она легонько улыбнулась, а после тихо засмеялась, окунувшись вдоволь в столь приятное для её души воспоминание. Затем умолкла, и в тишине между ними повисло невысказанное «потом». —Потом у него стало больше обязанностей, — продолжила она без упрека. — И у матушки тоже. Сначала такие прогулки стали реже, а потом и вовсе сошли на нет. С ней мы тоже любили в саду сидеть на скамье, и она рассказывала мне старые сказки, пока солнце не поднималось выше стен. Теперь у них нет времени на такие прогулки. Ни со мной, ни друг с другом — она провела рукой по корзинке, — но время нынче нелегкое, я это знаю. Да и королевство не будет управлять само себя. Я не жалуюсь. Но иногда… иногда мне просто немного не хватает того времени. Скучаю по тем утрам, когда всё было проще... Это было неожиданное откровение. Обычно она была сдержанна, как и подобало её положению, но здесь, на этом пригорке, в сиянии восходящего солнца, с ней упала маска юной принцессы, и на миг появилась просто девочка, скучающая по отцу и простому теплу материнских сказок. Рудольф смотрел на неё, и его карие глаза постепенно смягчились. Он видел не капризную барышню, а нового верного друга, который делился с ним чем-то по-настоящему сокровенным. Внезапно она оживилась. Вся грусть словно испарилась с её лица, уступив место озорной, живой энергии. Она аккуратно, но решительно ткнула его локтем в бок. —Ладно, хватит сентиментальностей! — воскликнула она, и её черные глаза заискрились. — Теперь ты знаешь мою великую тайну, Руди. А значит, пора бежать, пока нас не хватились и по всему королевству не подняли тревогу из-за пропажи… меня. Она ловко накинула капюшон, скрыв свои темные волосы, и взяла корзинку с ягодами, прижав её к себе покрепче, как драгоценность. —Пойдем, Руди, пока никого не встретили. Нам ведь нужно сохранить нашу тайну, правда? Рудольф не смог сдержать улыбки. Усмехнувшись, он тоже натянул капюшон на свои рыжие кудри. Они быстро спустились с пригорка и ступили на узкую, едва заметную тропинку, ведущую назад, к замку. Их возвращение превратилось в стремительную игру — не в догонялки, но в безмолвное соревнование скорости и ловкости. Она бежала впереди, её алый подол мелькал из-под темного плаща, а он следовал за ней по пятам, готовый в любой миг поймать её, если она споткнется, и оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что за ними нет погони. Они бежали через просыпающийся лес, где солнце уже пробивалось сквозь листву, создавая на земле узорчатые блики, а прохладный утренний воздух обжигал легкие. И в этом беге, в этом общем секрете, в этой тихой радости от почти что состоявшегося побега над скучными условностями дворцовой жизни, было что-то невероятно живое и настоящее, что-то, что навсегда останется в памяти того утра, когда принцесса Иоанна и её верный друг, по совместительству телохранитель Руди украли у дня самый первый, самый прекрасный его час.