*

Катя встала резиновыми сапогами прямо в середину лужи и запрокинула голову. Шел дождь, но слишком мелкий, чтобы открывать зонтик. Капли не били в лицо, а просто мягко падали – и оставались у нее на щеках и на носу. Это было даже приятно. А главное – капли не мешали смотреть наверх. Наверху были окна. Она смотрела, правда, не на окна, а на окно – только на одно, второе над карнизом, справа от водосточной трубы. Но в окне никто не появился. Катя улыбнулась. Это было так странно – возвращаться просто к себе домой, туда, где никогда никто не ждал, и знать, что тебе откроют дверь. Вот сейчас, когда она набирает код на домофоне, он ее слышит. Вот сейчас, наверное, уже подходит к двери, отпирает, но не распахивает, смотрит в глазок. А вот сейчас она выйдет из-за угла, он увидит ее – и откроет. На лестничной площадке было тихо-тихо. И темно: единственная торчащая из потолка лампочка горела урывками, когда ей заблагорассудится, и сегодня явно была не в настроении. Дверь квартиры встретила Катю безмолвным черным прямоугольником. Как черный квадрат, только прямоугольник. За ней не было слышно ни единого шороха – ни щелчка выключателя, ни поворотов ключа, ни человеческих шагов. Катя поставила авоськи с продуктами на пол и принялась рыться в сумке в поисках своей связки ключей. Пока рылась, ругала себя. Кто же это ее так воспитал, что теперь она из-за каждой мелочи думала о плохом? Ну подумаешь – не открыл дверь. Наверное, смотрит что-то в наушниках, вот и не услышал. Или, блин, в туалет пошел. Ну может человек на минутку отойти, дура ты такая, или нет? Внутренний голос был, конечно, как всегда, прав. Катя закусила губу, отчего-то горькую на вкус, и втащила сумки в прихожую. – Я пришла! В квартире тоже можно было слушать тишину. Катя знала это чувство – так бывает, если уедешь надолго, а потом вдруг вернешься. Тогда еще запах бывает особый – он всегда есть, но обычно его не замечаешь. Сейчас-то не было никакого странного запаха, только тишина – точнее, вот этот звук, который всегда бывает дома, когда тихо. То ли лампочки так звучат, то ли холодильник, то ли еще что. – Вань? Ты тут? Она выступила из сапогов, повесила пальто и, снова закинув одну из сумок на плечо, поспешила на свет. Потому что свет горел где-то в стороне кухни. Тем более, не мог он куда-то уйти и свет оставить. А за углом Катя бросила продукты прямо в коридоре и даже не поглядела, что луковица, увязанная в целлофановый пакетик, выкатилась и остановилась только у противоположного плинтуса. Свет горел не на кухне, а в ванной. Иван тоже был там. Он лежал на полу, головой через порог, и не шевелился. Одна рука у него была прижата к телу, а другая поднята над головой, как если бы он замахивался на кого-то или защищался, но теперь вот уронил руку и разжал кулак. А лица его она не видела, потому что его голова от нее была отвернута. Когда Катя оказалась на коленях рядом с ним, она сначала неловко потрясла его за плечо и тихонько позвала. И ничего не получилось. Зато хоть пульс почувствовала – тут и не надо было каких-то сложностей вроде прижимания пальцев к горлу или запястью. Кровь билась, казалось, во всем теле, горячо и часто-часто – на миг она даже перестала понимать, у него это или у нее самой. Она отвела его растрепавшиеся волосы от лица и осторожно за подбородок подтолкнула голову, переворачивая на затылок и поправляя почти слетевшие очки. Зачем-то Кате подумалось, что она никогда раньше не касалась его лица руками. Вообще никогда-никогда. Губами вот касалась, а руками – нет. Так странно. А как вообще приводят человека в чувство? Ей бы надо было, наверное, пораньше задаться этим вопросом. Теперь на ум приходило только что-то совсем киношное – облить водой или, того хуже, ударить. О таком она не могла даже просто думать – хотелось немедленно начать извиняться. Даже если ее никто бы не услышал. А потом ей вдруг стало больно. Ну, то есть физически. Так-то наоборот – сердце подскочило радостно, пусть тоже болезненно. Просто ее очень сильно схватили за предплечье – так, что, наверное, останется синяк. Несколько синяков даже, может быть, – прямо такие вот следы от пальцев, как в каком-то детективе про Шерлока Холмса, где он понял по ним, что с девушкой кто-то там плохо обращался. Катя чуть не рассмеялась от облегчения. – Где… он? Губы у Ивана дрожали, и пальцы, сжимавшие ее руку, тоже начинали мелко дрожать и Катину руку постепенно отпускали. Кто “он”, Катя переспрашивать не стала, и так было понятно. Обидно просто, что вроде все прошло, а теперь вот опять началось. Только теперь она подумала о том, чтобы хоть немного оглядеться по сторонам, и заметила, в каком состоянии была ванная. По зеркалу, прямо посреди, спускалась змеевидная трещина, а один из стаканов для зубных щеток пропал – зато на полу валялось несколько крупных осколков. Катя назвала бы себя еще раз дурой, за то, что выбрала когда-то стеклянные, но теперь уж точно совсем как-то было не за что. Не могла же она знать. – Его нет, он не вернется, – сказала Катя. – Все уже, все, Вань. Наверное. Иван ничего не ответил, но на мгновение расслабленно прикрыл глаза. Катя не дотрагивалась до него, но достаточно было просто сидеть рядом, чтобы почувствовать волны дрожи, исходящие от его тела. Даже не почувствовать, просто увидеть было можно. Катя сгребла все осколки в один угол и протянула Ивану руку, чтобы помочь встать. Он безрезультатно попытался поймать ее пальцы. Слишком дрожали его собственные. – Ты стаканом не порезался? Ивану удалось превозмочь судорогу в губах и заставить их изобразить его фирменную кривую улыбку. Отношение к этой улыбке у Кати было двоякое: с одной стороны, она ее страшно любила, конечно. Еще бы. Но с другой – эта улыбка никогда не появлялась просто так. Она появлялась, когда что-то было не так. Когда ему было больно или страшно. Или и то, и другое сразу. Или когда он чувствовал себя слабее, чем ему бы хотелось. В такие моменты Катя внутри вся сжималась и не очень понимала, если честно, как ей быть: делать вид, что она ничего не заметила? Или что-то сказать? Но если сказать, то что… – Зря ты это говоришь в прошедшем времени, – усмехнулся Иван. Катя на несколько секунд зависла, пытаясь понять, что именно она, собственно, сказала, и откуда вылезла внезапная грамматика. А еще ее успокоило, что он хотя бы говорить нормально мог. Угадывать было бы совсем страшно, и за это она тоже мысленно вычитала у себя пару баллов из кармы: угадать с ним она не могла практически никогда и ничего. Вроде бы оно так и должно быть, ясновидящих не бывает, а все-таки сидело в ней что-то из сказок – пришла девушка, посмотрела на заколдованных парней, немедленно узнала своего и расколдовала. Сердцем почуяла, вот это вот все. Глупость, но все равно ощущалось, что с ней что-то не то, если она так не умеет. – Нет, ты просто сказала “порезался”, а мне кажется, я и сейчас в каком-то смысле… короче, по ходу, пара осколков… ну… они в меня воткнулись. Катя дернулась, а он улыбнулся еще шире и растеряннее. Вот оно – тот самый момент, в который она понятия не имела, как надо себя вести. – Так. Ты хотя бы сесть можешь? – Попробую. У меня как-то просто, знаешь, руки дрожат. Дрожали у него, правда, далеко не только руки. Катя, в принципе, и сама знала это ощущение – когда все мышцы почти предельно напряжены, а воспользоваться ими невозможно. Она такое помнила смутно, по детству, когда приснится кошмар и лежишь потом в ночи, трясешься и даже родителей позвать не можешь. А доктор, который Ивана выписывал, сказал, что во время галлюцинаций всегда будут судороги и что они пройдут постепенно, вместе с самими галлюцинациями. Катя тогда, правда, не очень слушала: она больше думала, о том, что Ивану, наверное, неприятно, что она тоже здесь стоит и слышит то, что касается только его. Как же это все сложно… Нет, ему с ней сложнее, разумеется. К тому же в том, что происходит с ним, он не виноват, а вот она… Сесть получилось – у Кати хватило сил приподнять его за плечи и руки и прислонить к бортику ванны. Она надеялась, что это хотя бы не было больно. А потом она заглянула ему за спину. – Бли-и-ин! Нет, осколки из спины не торчали, конечно, но было это и не вполне далеко от истины – от футболки отлипли и со звоном упали на пол мелкие кусочки стекла, а сама футболка в паре мест оказалась слегка порвана. Пятнышки крови тоже сперва были небольшими, но теперь принялись бесформенно расплываться по спине, соприкасаясь друг с другом краями. На Катин “блин” Иван отвечать не стал, просто закрыл глаза – как-то обессиленно и при этом с равнодушием. Мол, вот так вот обстоят дела. А сделать с этим мы все равно ничего не можем, ни ты, ни я. Неправда, Катя могла. Что делать с судорогами и галлюцинациями, она, положим, и вправду не знала, но уж с царапинами-то как-нибудь разобралась бы. Ну, если он не против. Они смотрели друг на друга, и это было похоже на детскую игру в молчанку – “кто скажет слово, тот жирная корова”. Кто первый скажет, что надо что-нибудь делать дальше, тот черепаха без панциря. Развернувшийся из колючего клубка ёж. А потом Катя подумала, что ей-то легче, чем ему, по всем пунктам легче. И решила заговорить первая. – Обработать чем-нибудь? Иван вздрогнул. Ей точно не показалось. Потом он безуспешно попытался притянуть к себе колени, чтобы сесть поудобнее – ноги пока слушаться совершенно отказывались. Если легче и становилось, то очень постепенно. – Надо, наверное. Она даже сначала не поняла, к чему он это сказал. А это он ответил на ее вопрос. И решительно сжал губы, как если бы она предложила что-то очень сложное и неприятное. У Кати заныло в горле, но она все равно встала, пошла и принесла йода и ваты. Заодно хоть пальто сняла – бросила просто на пол, чтобы не тратить время. А вот когда она вернулась, стало понятно, что они окончательно зашли в тупик. Причина, главное, была настолько странная и смешная, что хуже и выдумать бы не вышло. Вроде бы, ей и не пятнадцать давно, и дело важное – она должна помочь… Да черт, жила же она с Митей те странные несколько месяцев, до того, как он… ушел. Жила. В этой самой квартире. И за это время было всякое, в том числе и такое, что Катя вспоминать не любила. Но это было совсем не то, не так, ощущалось иначе. А теперь она самым дурацким образом, как какая-то девочка-подросток, стеснялась попросить Ивана снять футболку, чтобы она могла обработать ему порезы. Просто вот не могла открыть рот и сказать это. А уж тем более, если представить, что в его нынешнем состоянии он не сможет сделать это сам и ей придется ему помогать… Катя уже даже не ругала себя. Она отчаялась пытаться переделать эту дуру. Но чувствовала, как чувствовала. Чтобы потянуть время, она открыла пузырек с йодом, оторвала кусочек ваты, накапала немного, снова закрыла крышку. И продолжила сидеть. Ивану за это время удалось согнуть колени и поставить на них подбородок. – Ну чего? Она была благодарна ему, что он это сказал, наверное. Но от этого стало не сильно легче. Катя зажала вату с йодом пальцами одной руки, а другой потянулась и потрогала край его футболки. Прикоснуться было намного, намного легче, чем сказать. Поэтому сказала она только: – Вань. Он понял ее, как ни странно. И руки его послушались, и Катина помощь не понадобилась. Катя удивлялась себе, но теперь ей было куда менее неловко, хотя казалось бы – должно было стать более. Но она вот чувствовала себя так, как будто вместе с тонкой серой окровавленной тканью между ними исчезла преграда совсем другого рода – и теперь можно было даже попробовать говорить вслух. Она и вспомнить не могла, когда в последний раз мазала что-нибудь йодом себе. Даже забыла, как это делается, если там есть, что помнить. Боялась, что будет ужасно больно, если йод попадет прямо на сами порезы. Но Иван, кажется, вообще не обращал особого внимания на то, что она делала у него за спиной – был занят выпутыванием из скомканной футболки очков, которые зацепились и слетели. – Слушай. Просить ее об этом было не надо – она и так слушала, даже когда он ничего не говорил. Но это “слушай” не было просьбой слушать, это она понимала. Это было как ее “Вань” – словом, сказанным ради того, чтобы не молчать, и это слово разведывало обстановку и прокладывало маршрут для слов, которые должны быть сказаны следом. Как будто они играли в какую-то замысловатую игру, в которой каждый из них думал, что правила знает второй, но спросить у него не решался. – Помнишь, мне сказали, что после такого, как сейчас было, надо… ну, в теплой воде посидеть? Ты можешь налить? Катя кивнула и просто молча открыла кран – ей до него было ближе. Она не особенно помнила, о чем говорили в больнице, когда Ивана выписывали (ее, по-хорошему, там вообще не должно было быть), но что-то такое действительно всплыло в голове. Да и очевидно же, что это должно помочь. Она по себе знала, что горячая вода расслабляет мышцы, да и внутри что-то разглаживается от нее. – Тебе помочь туда залезть? Иван сначала кивнул, как-то очень серьезно и с благодарностью, как будто она предложила сделать для него что-то очень трудное, а потом вдруг уголок его губ пополз вверх, и Катя снова оказалась пришпилена к стене той самой его острой кривой улыбкой. “Ну-ка соберись и думай, – сказала она себе так твердо и жестко, как только могла. – Ты должна понять, что на этот раз”. Она осмелилась предположить. – Наверное, прямо в штанах можно. Потом переоденешься и посушишь. Иван поднял на нее глаза и выражали они странное: как будто бы он сам еще не решил, плохо или хорошо то, что она так видит сквозь его молчание. И Катя поняла – с первого раза нащупала. Это все становилось до смешного нелепо, и Кате захотелось плакать. Конечно, если бы не его состояние, она давно просто встала бы да и вышла, а так – приходилось сидеть тут и только раздражать его. Мешать, пытаясь помочь. На какое-то мгновение, правда, Катя посмотрела на все это с другой точки зрения – ей подумалось, что если Иван чувствует сейчас по ее поводу все то же самое, что чувствует она в отношении него, то ей не винить себя надо, а в кои-то веки встать перед зеркалом и себя поздравить. Хоть что-то в жизни она наконец-то смогла, и не просто что-то, а кое-что безумно важное, самое важное – она сумела ему нравиться. Но задерживаться на этой мысли Катя себе не давала. Иван смотрел на нее и ждал, когда она поможет ему подняться с пола, и при очередном взгляде на него она снова вспомнила, что вообще-то хотела заплакать. Плакать она все-таки не стала, а вместо этого немедленно совершила новую глупость: выжидающе коснулась резинки его носка. Глупо, очень глупо, особенно после всего того, что она уже смогла сегодня понять. Но – если бы она кому-то об этом рассказала, можно было бы смело не верить, она бы даже не обиделась – она не сложила два и два. Носки – это было не то. Для нее это было как шляпа или перчатки – надеваешь для тепла или как аксессуар, или вот чтобы ботинки не натирали, но и без них можно. И необходимости лезть в ванну в носках она правда-правда не видела. Не понимала. Такое вот слепое пятно. А Иван от ее прикосновения дернулся так, будто она причинила ему боль. Она ведь и причинила – показала себя чуткой, такой, с какой можно без слов, а потом взяла и укусила. – Не трогай! Пожалуйста. Катя руку отдернула, но пару секунд еще совершенно честно тупила. А потом вспомнила мутное про Митю и опустила глаза, потому что вспоминать, что там было с Митей, тем более в подробностях, и глядеть при этом Ивану в глаза, было бы невозможно. У Мити был… как бы это выразиться поприличнее… ну, фут-фетиш. До него Катя никогда даже и не задумывалась, что человеческие ступни можно воспринимать не просто как две точки опоры, которые болят, если слишком много пройдешь, а как-то еще. Теперь вот знала, что можно. Судьба не уберегла ее и от того, чтобы Митя орал на всех углах и рассказывал за пивом каждому встречному про Грушу. Так что фразы про “изгиб пальчика на ножке” и до нее донеслись. Теперь она поморщилась, вспомнив, хотя ничего такого уж противного или плохого в этом не было… Или было. Предположения Кате полезли в голову самые гадкие. Что такое делал при них их отец, если у одного это вылилось в такой острый фетиш, а у другого… Катя надеялась, что маленькой лампочки на потолке недостаточно, чтобы он заметил, если она вдруг покраснела. Опираясь на Катины руки, Иван кое-как встал и перелез в воду в носках и в штанах. Некоторое время он просто сидел, закрыв глаза и откинувшись назад, потом закрыл лицо рукой. А потом произнес тихо и как-то очень ровно, как будто из всех сил старался только произнести сами слова, а эмоцию в них не вкладывать: – Я сейчас заплачу, Катюш. Не пугайся. – Могу выйти, если хочешь, – прошептала Катя еще тише, чем он только что говорил. Тогда Иван убрал руку от лица и посмотрел на нее прямо, не пытаясь скрыть, что глаза уже успели наполниться слезами. – Ты считаешь, что я трус, Кать? Ее хватило только на то, чтобы яростно помотать головой. Они посидели еще, опять молча, но это было не комфортное молчание, про которое говорят “вместе нам хорошо молчать”, а тяжелое. По лицу Ивана текли слезы, он смотрел в стену, заметно стараясь не морщиться от слез. А потом он внезапно сказал: – Кать, а вы с Митей… ну… жили вместе здесь, да? Катя вздрогнула и уставилась на него. – Жили… да. Пару месяцев всего… – Понятно. Это прозвучало сухо, как будто хрустнула под ногой ветка. И сломалась, наверное, оттого, что на нее наступили. – Жалеешь, что вы расстались? – Нет! Нет, нет, конечно же нет… Как я могу жалеть об этом, Вань? Он же ушел от меня сам, я… – Не удержала. – Да я и не… Она осеклась, потому что то, что ей хотелось сказать, выдать за правду не вышло бы никак. Как это “не удерживала”? Удерживала, милая, так вцепилась в него, что чуть все ногти не переломала. Или забыла уже? – Все обернулось к лучшему, – пролепетала Катя. Иван смотрел на нее, в его глазах уже почти не было слез, но и веры в ее слова не появилось. – Прошлое – это прошлое, – еще раз отчаянно попыталась Катя. – Ты ведь, наверное, до меня тоже… Зря она это сказала. Потому что Иван посмотрел на нее внимательно и пристально и сказал только одно слово: – Нет. Катя опустила глаза, снова подняла, вздохнула. – А я вот такая, какая есть. И поменять ничего уже не могу. Даже если очень хочется. Иван быстро дернул плечом, как будто хотел показать ей, что все это совсем ему не важно, но во взгляде читалось другое. Ровно противоположное. – У нас с тобой не обязан быть одинаковый опыт, чтобы… Он перебил ее: – Главное, что ты не работодатель и берешь вообще без опыта. Катя вымученно улыбнулась. – Ты вообще как? – Лучше вроде. Он пошевелил руками, как будто запахивал прозрачное водяное покрывало. – Давай я тебе полотенце принесу. И все остальное. – Давай, спасибо. Она встала с пола – по ногам растеклись колкие мурашки – и пошла искать полотенце и одежду. Проблем с этим не было, его одежду Алеша привез давно, еще до того, как Иван первый раз пришел в сознание. Катя тогда даже протестовала – вдруг он не захочет у нее оставаться. Но Алеша рассудил, что если не захочет, то просто заберет вещи и уедет, ничего страшного. Вещей у него было очень немного, все в один рюкзак бы влезло. Она подхватила полотенце, чистую футболку и штаны, немножко помешкала по поводу белья, но эту проблему вроде бы решила: просто взяла весь пакет (он до сих пор, уже несколько недель, хранил белье в том пакете, в котором Алеша его привез, не вынимал и не раскладывал). Потом Катя на всякий случай взяла еще свои шерстяные носки – в красную и белую полоску, как рождественский леденец. Носки были безразмерные, и она подумала – вдруг пригодятся. Все это она сложила в ванной, а потом вышла и закрыла за собой дверь. “Спасибо” прилетело ей в спину, но она уже не ответила. Катя села на диван и стала думать. Точнее, не стала – оно само думалось, причем на такие темы, которые настроение ей, мягко скажем, не поднимали. Она мысленно разговаривала с голосом внутри нее, который принадлежал то ли Ивану, то ли ей самой, но говорил с ней неизменно колко и язвительно. Она спорила с этим голосом, всеми способами отрекалась от прошлого, а голос отвечал: но ведь это прошлое было. Было – а значит, есть и сейчас. В твоих воспоминаниях, в том, что изменилось в тебе за то время, в твоих страхах и слабостях, в маленьких триггерах, которые те два месяца, как горсть песка, швырнули в твою жизнь. Ты после них не такая же, как раньше, Катюш. Признай это. Она признавала, и все равно возражала, говорила, что теперь-то все изменилось, теперь она выбрала, с кем ей быть, за кого ей быть. А голос сомневался в ее уверенности. И в долговечности этой уверенности. А потом появился и сам Иван. Он вышел из ванной и тихо сел на диван не то чтобы рядом с ней, а просто как-то неподалеку. На нем были Катины полосатые шерстяные носки. Она накинула ему на плечи плед, и когда уже хотела снова отстраниться, он удержал ее руку. Они смотрели друг другу в глаза, может быть, полминуты, и Катя знала, что ее взгляд выражает ровно то же, что она видела напротив – тоскливое ожидание и немного страха. И она не могла бы сказать, кто решился первый – кажется, этими взглядами они просто договорились. Потому что Иван подался вперед в то же мгновение, в которое и она сама, и ровно на середине расстояния, разделявшего их, их губы встретились. А зачем это произошло – никто из них не знал. На ощупь губы Ивана не отличались от его улыбок – сухие, почти царапающие, холодные. Но у Кати не было времени согреть их своими. Иван встал, отошел к окну и отвернулся, зябко обхватив себя за плечи. Он ничего не сказал. И глядя на него – мерзнущего, несмотря на плед, шерстяные носки и горячую ванну, – она подумала, что всех ее сил не хватит, чтобы его отогреть. Кто-то из писателей, кажется, Кафка, говорил, что любовь – это нож, чтобы копаться им в себе. Катя ведь и была для Ивана таким ножом. Он вознзил ее в свое бедное измученное сердце и медленно проворачивал – собственной рукой. И она не стала себя удерживать и сказала честно: – А ведь я твоя травма. Он не обернулся и глухо ответил: – А я – твоя. Потом помолчал немного и добавил горько и жестоко: – Очередная.