Пролог

Особая тишина в квартире — густая, вязкая, звонкая. Она обволакивала, как паутина, входя с улицы, и с каждым шагом звенела в ушах всё громче, пока не заглушала даже собственные мысли. Нимфадора Тонкс швырнула мокрый плащ на вешалку, с которой он тут же соскользнул и образовал мокрое пятно на полу. Ей было плевать. Она прислушалась. Капли воды с ткани, ровный, навязчивый гул магловского поезда за окном — вот и весь хор, встречавший её каждый вечер. Она двинулась на кухню, не зажигая света. Ноги сами несли её к буфету, но сработал старый, полузабытый рефлекс — проверить холодильник. Может, случилось чудо. Может, домовой эльф, о существовании которого она забыла, всё же оставил ей ужин. Чудо не случилось. Полки холодильника сияли унылой, ледяной пустотой. Лишь на одной, в углу, лежал одинокий кусок сыра «Чеддер-Ворчун», купленный, кажется, в прошлой жизни. Теперь он больше походил на лабораторию по выведению агрессивных форм жизни. Плесень цвела буйным, ядовито-зелёным ковром, похожим на карту несуществующих, но очень неприятных болот. «Ну что ж, — безрадостно мелькнула мысль, от которой пахло остывшим пеплом. — Социальная работа. Попробуем вернуть тебя в общество, товарищ». Она достала сыр, и её пальцы привычным движением нашли палочку. «Диффиндо!» Тонкий луч света срезал самый зелёный, пушистый угол. Плесень под ним оказалась ещё гуще, проникшей в самую сердцевину. Она попробовала ещё раз. И ещё. Ловко, почти на автомате, она срезала слой за слоем, как археолог, снимающий пласты земли в поисках артефакта, который уже истлел. Через несколько минут на тарелке лежала идеальная, ровная, стерильная... долька сыра размером с ноготь. Всё остальное было срезано и превратилось в отвратительную зеленоватую крошку. Тонкс с горьким сарказмом разглядывала результат. Увы, это была не благородная плесень, а весьма маргинализированная. Как и сама Тонкс. Не та, что украшает дорогой рокфор, а та, что пожирает последний ужин одинокой мракоборки. Она с силой швырнула нож в раковину, где тот звякнул о эмаль, нарушив тишину на пару секунд. «Отлично. На ужин — магически очищенный воздух и чувство глубочайшего удовлетворения от проделанной работы». Теперь можно было перейти к главному. Она потянулась к буфету и достала оттуда почти пустую бутылку виски. Не огненную, не выдержанную, а просто крепкую, дешёвую и честную в своей дешёвости. Она налила в стакан, не глядя, и первый глоток обжёг горло, обещая забвение. Она поставила стакан на стол, и её взгляд упал на лежавшую рядом старую серебряную ложку. Потёртая, ничем не примечательная. И тишина отступила, сменившись другим воспоминанием. Тёплый свет лампы над столом. Их крохотная кухня, заваленная свитками и книгами. Ремус, его лицо, измождённое последней луной, но смягчённое улыбкой. Он помешивал что-то в кружке. «Какао, — сказал он, словно угадав её вопрос. — Чтобы ты не замерзла после дежурства». Она сидела, поджав под себя ноги, чувствуя, как розовые волосы растрепались и лезут в глаза. Он передал ей кружку, и их пальцы ненадолго встретились. «Ты моё личное солнце, Нимфадора», — прошептал он так тихо, что это было похоже на признание. Она фыркнула, отводя взгляд: «Перестань, старый волк. От тебя пахнет шоколадом и пылью со старых книг». И это было прекрасно. Это было счастье — глупое, безрассудное и безоговорочное. Воспоминание лопнуло, как мыльный пузырь. Снова холодный стакан в руке. Снова давящая тишина. Снова тусклые, грязно-каштановые волосы, в которые даже не было сил вдохнуть цвет. Боль пришла не острой иглой, а тупым, тяжёлым прессом, навалившимся на грудь. Она допила виски до дна, надеясь, что алкоголь смоет этот приступ, но он лишь приглушил его, превратил в фоновый гул, похожий на тот, что доносился с улицы. Завтра будет новый день. Снова подсчитывать галеоны на столе. Снова надевать мундир, на локтях которого уже проступала вечная, невыводимая потёртость.

***

Утро встретило её не солнечным лучом, а тусклым светом, пробивавшимся сквозь запылённое окно. Сознание вернулось медленно, принеся с собой знакомое, тяжёлое чувство — не похмелья, а продолжения вчерашнего дня, его логического завершения. Она так и не поужинала. На кухне её ждал ритуал — подсчёт казны. Она высыпала на стол содержимое кошелька. Жалкая кучка галеонов и сиклей. Её пальцы, привыкшие сжимать палочку, теперь перебирали монеты с тем же автоматизмом. «Аренда... — мысленно отложила она самую большую стопку. — За эти деньги они должны мыть мне спину шампанским и подавать канапе на шёлковых подушках». Вместо этого её «коммуналка» представляла собой квитанцию невообразимой длины, где среди «Платы за магическую вентиляцию» и «Взноса на содержание портала в Отдел тайн» можно было отыскать и «Налог на защиту от сквозняков». Как они всё это считали, было загадкой почище предсказаний Трелони. Вероятно, брали число, умножали на чувство собственной важности и прибавляли проценты за наглость. Вторая стопка ушла на «Добровольный взнос в Фонд восстановления Министерства». Добровольно-принудительный. Отказаться — значит тут же получить клеймо «неблагонадёжного». Осталось... Она посмотрела на три одиноких галеона. На них можно было купить новую бутылку того же виски, пару пирожков в придорожной лавке или... нет, только бутылку. Еда была временным решением, а виски — единственным проверенным способом заставить внутреннюю тишину замолчать хоть на пару часов. Она надела мундир. Ткань на локтях истончилась до состояния паутины, но заклинание «Репаро», которое она когда-то применила в отчаянии, лишь залатало её грубыми, видимыми стежками, похожими на шрамы. Идеальная метафора: всё, к чему она сейчас прикасалась, покрывалось такими же уродливыми заплатками. Дорога на работу сливалась в одно серое пятно. Министерство встретило её фальшивым блеском, чьим то шепотком за спиной. «Смотри, это та самая Тонкс...» Да, та самая. Та, что выжила. Кажется, это была её главная ошибка. И вот, в её руки всучили тот самый пергамент. Кричаще-розовый, с позолотой, пахнущий самодовольством и дешёвым парфюмом. Приглашение на бал к Малфоям. «О, Тонкс, тебе повезло!» — щебетала какая-то юная клеркша с бантом в волосах. — «Такой праздник! Такая честь!» Честь. Абсолютно. Такая же честь, как для актёра — играть в пьесе, где его роль — быть трупом на заднем плане, пока главные герои делят его наследство. Они будут пожимать друг другу руки, эти руки, которые никогда не знали, каково это — держать умирающего за плечи и чувствовать, как из него уходит жизнь... Руки Ремуса... Чёрт. Надо было взять виски покрепче. Она сжала пергамент в кулаке. Бумага хрустнула, издавая удовлетворительный звук. Её взгляд упал на три галеона в кошельке, а затем мысленно вернулся к вчерашнему вечеру: к плесени, к пустоте, к виски как единственному спасению. Бесплатная выпивка. Много бесплатной выпивки. И публика, которая этого не заслуживает. Уголки её губ дрогнули, сложившись в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Но в глазах не было ни веселья, ни надежды. Лишь холодная, отточенная сталь решимости. «Ладно... — выдохнула она, разжимая кулак. Смятый пергамент был липким от влаги ладони. — Пойду. Хоть нажрусь даром. В обоих смыслах. Главное — не забыть стащить оттуда пару дорогих закусок. На завтрак.»