💫

Выздоровление, не привлекшее за собой никакой радости, дало смутное ощущение грустного смирения. Однако смирение это было не успокаивающим, а обещающим только множество унылых, одинаковых дней, в течении которых предстояло быть никем – она же тогда не справилась. Для Ани Носовой неудачная попытка суицида также казалась обстоятельством ранящим и показывающим, что она "даже этого не смогла сделать нормально. " Очередным разочарованием. В лечебнице ей пытались привить чувство вины – что она не может так поступать даже со своей жизнью, потому что это неправильно и эгоистично, что она не может сделать это просто по причине своих слабостей, но... Что делать дальше, она не знала, и, чувствуя себя обессиленной, совершенно глупой, перед которой до сих пор сюсюкаются и пытаются, как маленькой, объяснить, что нужно радоваться, вдруг видела и замечала, что не ценна. Не ценна абсолютно – потому что не справилась и не смогла себя отстоять, не ценна потому, что в себе больше не видела смысла, не ценна потому, что каждый день просто напоминал о том, кто она есть теперь, и не стоило бы, наверное, искать своей вины, просто это должно было быть так, если она, "наворотив дел" и не получив никакой поддержки, получив жёстко за то, что просто хотела за себя ответить, просто решила уйти... Да, не имея никаких выходов или малейшего представления о том, что можно было бы сделать в данной ситуации, решила уйти из жизни – и в тот момент полностью уверенная в этом, старающаяся ни о чем не думать, хотя она хотела, скорее, просто не жить такой, а не умереть. Просто не быть слабой и смирившейся, это обидело сильнее всего, пожалуй, что ей стоило продолжить считать себя такой. И, когда её пытались убедить там, на терапии, что ей не стоило так грустить, что то, что она переживает, ошибка, что всё надумано, она не могла скрывать возмущения, но оставалось держать это в себе. Да, ее предавали, относились плохо, она не нашла своего места и хотя бы чего-то, в чем чувствовала себя уверенно, а иногда даже не смогла заметить, что не так – но, в конце концов, она никому ничего не смогла доказать и не смогла на основе этого стать сильнее. Это казалось в принципе невозможным. И сейчас оставалось только об этом думать, на протяжении длительного времени, всего, что у неё осталось, потому что заняться было уже нечем. Её спасли и начали лечить именно потому, что считали, что она не вправе на такой шаг решиться, что не имеет права и никогда не будет его иметь, что, распоряжаясь собственной жизнью и пытаясь быть личностью, она не справится уже сразу, хотя вообще-то просто хотела... Не имея больше возможности, абсолютно никогда – или же просто не умея, ничего не умея, не зная, как выразить, Аня начала потихоньку резать руки. Это выходило у неё случайно, но обдуманно, это так успокаивало и помогало вроде бы выразить всё, что она чувствует, для себя самой, маленькие, короткие, иногда глубокие, иногда нет, но в этом для неё была и своя ценность, в тоненьких, аккуратных красных царапинах, которые "рисовались" так искусно и были её личным, её собственным решением, которое помогало оставить отметины о том, что с ней случилось и как она это воспринимает, или, проще говоря, помогало внести ясность, и было вроде бы совсем не больно, просто немного щекотно и колюче, и хотелось поделиться с кем-нибудь, как это приятно на самом деле, так выражаться, но это ещё раз доказывало, как она травмированна, но не может это объяснить и до конца понять. Внешне спокойно, никуда не торопясь, Аня просто сидела, на старом, потрепанном диване, привыкнув к этой старой серости, спокойно положа руку на сердце, её заставляли не нервничать, и она упорно делала для этого вид, но ничего не хотела, слушала причитания бабушки и дедушки над ней, как над маленькой, это раздражало, но в глубине души она понимала, что не нормально, когда внуки умирают раньше, что то, чего она хотела, не нормально, не правильно, что они верно её сейчас вот так ругают, таким тоном, как будто она совсем маленькая, и при этом такое продолжается почти каждый вечер. — Ань, ну ты в своём уме? Ты хоть понимаешь, чем это чревато? Жизнь – ценный дар, и ты просто... Нет, никуда ты больше не пойдёшь, а то ещё натворишь, и интернета больше не будет, потому что там такой чуши и насмотришься, — Говорила бабушка, и Носова понимала, что та права, но жизнь... Слишком хрупкий дар, нужно жить так, чтобы испытывать от этого хотя бы не разочарование, а теперь, даже без возможности отвлечься, что она будет чувствовать? Только лишь вину? — Да ладно тебе Анют, не вешай нос и не грусти, пройдёт время, не будешь так переживать, будешь сама это с улыбкой вспоминать, потеплеет, пойдём в парк, — От такой фразы Аня аж впилась ногтями в бахрому дивана, пытаясь отвлечься, дедушка говорил ей то, что ей нужно было слышать, что-то успокаивающее, но наивное, то, что не было правдой, но в это необходимо было верить. К ней относились как к ребёнку, который ничего не понимает, но суть в том, что она всё видела и могла анализировать, только это ничего не давало. — Сейчас-то ты просто здесь посидишь, дома подлечишься, а через год снова будешь учиться, как раньше, дома. Не надо больше нигде мотаться, это для тебя снова плохо кончится. Но аттестат-то за девятый класс нужно получить. Скоро год учебный у них закончится, тогда и сходим. —Куда сходим? — Одними губами переспросила Носова, смутно представляя что-то неясное, услышав такие слова как "получить аттестат". Разве это сейчас возможно? И зачем он ей в таком случае вообще нужен? Если больше же она не выйдет, никуда? — Аттестат получить. Это же важное событие в жизни! Или мы без тебя можем сходить, если ты в школе не захочешь появляться. — Когда? Сколько до него осталось? — Аня вскочила, резко заволновавшись, ей это очень не понравилось. Предстоит появиться в школе, в той школе, последствия которой она наблюдала здесь, там, где рухнули всё её надежды, где не приняли и плохо к ней относились,что и довело её до подобной попытки, там, где было плохо. Но они считали, что она слишком слаба, чтобы не побояться туда приходить, хотя в последний раз можно было и заявиться, хотя бы чтобы видели, что она жива, но не разочарованна. Но зачем? — Я бы сходила... — Просто, из любопытства, просто чтобы посмотреть, как там всё могло измениться. — Как здоровье твоё позволит и ещё нужно подумать, стоит ли. Вдруг опять тебе что неприятное скажут или сделают... — Тем не менее мне не стоит пропускать столь важное событие, как выдача аттестатов, — Стараясь не нагнетать неприятные мысли, более решительно произнесла Аня Носова и ушла в свою комнату. Она уже осознавала, на что согласилась, но не собиралась думать о неприятном, даже если сама идёт к такому. Просто больше ничего уже не могло её отвлечь. Хотя бы напоследок получить определенную дозу эмоций, всё завершить. Снова, с тоской и усталостью смотря на старые обои, Аня тем не менее подумала о том, что могло бы быть ей приятно, а именно о придумывании наряда, в котором пойдёт, это действительно было важно и могло бы стать для неё чем-то деятельным. У неё ещё есть время для этого, несколько недель, чтобы всё обдумать и морально подготовиться. Если тяжело даже в школу сходить, один раз, спустя долгое время, просто получить аттестат и больше никого не увидеть – это показатель, что на самом деле это тяжело, и много времени ушло на то, чтобы восстанавливаться, чтобы "иссушить слезы", но тем самым стоило хотя бы показать, что она больше не грустит, что она сможет заявиться ярко, что станет лучше, хотя бы ненадолго, даже если это просто будет образ, за чем больше ничего не кроется, но всё равно, она сможет даже для самой себя представить, что она это всё преодолела. Аня долго, творчески, забывая о своей грусти, думала о том, какой стать на один, тот день. И, задев порезы на руках, подумала, что пусть наряд будет красного цвета – яркий, неоднозначный, роковой, как она сама, когда её вытащили из смерти, как что-то возродившееся, не допускающее даже нотки разочарования. Уже когда потеплело, она выбрала в секонде короткое, атласное обтягивающее красное платье, в котором выглядела совсем страстной, долго объясняла, зачем вообще именно такое ей нужно. В нём было бы немного холодно – и, словно открывая долгожданный подарок, Аня подобрала к платью ещё и болеро, закрывающее руки и тело до талии, тоже красного цвета, но немного потемнее – его в любой момент можно откинуть, но зато обнажатся порезы на руке, если они так будут нужны. Они же подходят под наряд... Наоборот, она же подбирала наряд под них – и красное платье просто с ними сольётся. Порезы покажут, через что она прошла, будут своеобразной тайной отметиной, а наряд просто сделает её уверенной в том, что она пришла не зря. Волосы чуть отросли, и, чтобы на корнях не выглядели как бледный, потрёпанный кусок, она тайком покрасилась раньше припрятанной, привычной чёрной краской, которая вроде бы добавляла индивидуальности, но только теперь Аня заметила, как это выглядит на самом деле, цвета грязной, дешёвой нефти, однако это был её выбор, она не представляла себя другой, такой цвет подчёркивал её природную бледность лица, а макияж стоило подобрать особый, тоже яркий, тоже в красных тонах, и, наверное, не стоило лукавить, что Аня, стараясь отвлечься, думала последние дни не о том, как она будет смотреть на одноклассников, а просто о том, чтобы сделать всё красиво... О красной подводке под глаза, о растушевке помады. В названный день бабушка и дедушка собрались раньше её. Аня долго крутилась перед зеркалом, стараясь выглядеть не расстроенной, а более счастливой. "Сколько я прошла за этот год, кем была – но теперь пора подводить итоги, их я приму"– долго настраивалась, до совершенства доводя контур помады. Дорога до школы казалась длинным подъемом, во время которого нужно было так тяжело готовиться. И Аня, слушая цокот лёгких чёрных каблучков, почти шпилек, которые выглядели почти как для взрослых, одновременно то успокаивалась, то накручивала себя. – Пожалуйста, — Вздохнула Аня, — Я пойду вперёд одна. В класс... Она услышала 9А издалека – по гомону. Сердце заколотилось, но Аня аккуратно, изящно вошла. Раздалась пара шуток, причём достаточно грубых. "Нифига себе, пришла даже суицидница", " Что, ей умирать не понравилось? ", " Чем мы удостоились этой чести её видеть... ". Но в основном всё, что ей сказали, вскользь, касалось только того, что она сделала, а не её лично, её уже не в чем было обвинить. Аня не знала, к кому подойти, и, оглядев одноклассников, про себя отметила, что они не особо изменились, просто стали бодрее, возбуждённее, развязнее и расслабленнее. По крайней мере, она никого больше из них не увидит, потому что сейчас они как бы, получается, расстаются. В достаточно широком кабинете столы стояли хаотично, как и стулья, где-то сбивались поближе. По ветренным разговорам Аня поняла, что выпускного не будет. Никому это якобы не нужно, их класс был недружным. Поэтому многие просто разошлись в разные стороны кабинета. На неё саму, не считая сказанных слов, никто не смотрел – ни те, кто говорили гадости зимой, ни те, кто якобы хотел с ней дружить. Все плохие опасения не сбылись – на неё просто, никто, ровным счётом не обращал никакого внимания. Хотя, может, это было даже хуже? Если это показывало, что она и не была интересна, абсолютно всё равно, то получается, что то, что почти было причиной её надрыва, видимо, себя этим не считало. Получается, всё то, что она думала о них или чего боялась... Это не стоило ничего, прежде всего потому, что она сама того не стоила. Или, может, её отлично замечают, видят, просто не подходят, не хотят обнадеживать, а на самом деле-то наблюдают? Аня приспустила рукав болеро, так, чтобы было видно эти царапины. Отошла в более спокойное место, к окну, удобно там устроилась, все же удовлетворенная тем, что в этом платье даже одной быть не так грустно. Осталась наблюдать за другими. И тут же подумала о том, как, возможно, красиво бы выглядели собственноручно наложенные эти царапины, как россыпь красных капель, почти драгоценные рубины – с её стороны это показалось ей эстетичным, что ли, даже. — Выпускного не будет, но мы разольем, — Под одобрительный, громкий гомон объявил Епифанов, тот, кто ей когда-то нравился, своей дерзостью, свободой, тем что его... Нет, это было, пожалуй, в прошлом, Аня не хотела об этом даже думать. Ей не нальют, она это знала. По крайней мере, с ней об этом не договаривались и не скажут. Аня сняла свою злополучную кофту, положила её возле себя, и, сложив руки, понимала, что она... Любая будет не нужна. И не потому, что она чужая. Но, может, стоило быть благодарной просто за то, что она пару часов просто будет находиться здесь? Куда лучше, чем в одиночестве, думать над тем, что она не приспособилась. Это была заведомо ложная игра – она не справилась. Проигравшие просто будут наблюдать в стороне. Ей вино не нальют. И не потому, что нельзя... Просто этот день для неё – не итог и не праздник. Она никому ничего не доказала, не добилась – и даже теперь, когда она так притворилась, что пришла в норму, это ничего не поменяло. — Я рада, что ты жива, — Не поняв, что обращаются к ней, Аня сперва не слушала, но затем заметила, в лёгком, ослепительно белом брючном костюме, свою одноклассницу, Иру Шишкову. Наткнувшись на непонимающий взгляд, Ира продолжила: — Я, когда узнала, что ты хотела с собой покончить, так на тебя разозлилась. Из-за такой ерунды, ну блин. Мало ли кто к кому плохо относится, относиться плохо будут в любом случае, даже просто за то, что тебе хорошо. Ань, ты просто не представляешь, я правда рада, что ты выжила, ну впустую бы ушла твоя жизнь, даже я бы тебе такое не простила, — И, поняв, что начала говорить лишнего, тактично, мило переспросила, — Ты как? — Нормально, — Аня вздохнула, — Спасибо, что интересуешься. Удивительно, что подошла только Ира. Аня не знала, чем это вызвано. С Шишковой они не общались, той она вообще не нравилась, не раз Шишкова ей в лицо говорила, что та "делает что-то неадекватное", всегда, по жизни, особенно когда неумело добивается внимания, но при этом теперь, что попытка Ани не удалась, радуется именно Шишкова... Носова не знала, что говорить, она уже ответила, Ира сейчас просто уйдёт и всё. Но зачем ее удерживать? Но при всём этом Шишкова не уходила. Аня видела, как та светилась изнутри будто, может это так выглядел костюм или что-то другое, может, у той было просто хорошее настроение, но, видимо, захотелось и Ане что-то доказать. Шишкова тоже наблюдала за одноклассниками, в её руке был стаканчик с вином, а ещё один она всё же протянула Ане – та взяла не сразу. Сначала надела обратно болеро. Не хотелось, почему-то не хотелось, на интуитивном подсознании чувствовалось, что будет неприятно, если именно Шишкова увидит эти шрамы. — Ты же меня осуждала... — Первой нарушила молчание Аня. — Верно, — Кивнула Ира, — Если бы ты умерла, я бы тебя ненавидела. Просто от того, что было бы не жаль, что ты добровольно решила всё упустить, не дать себе ни одного шанса. Это же поступок слабый. А сейчас намного лучше, что ты здесь, и я очень этому рада, ты молодец, что... — Меня откачали, Ир, я почти... — Ответила Аня резко, внутри как будто снова все сжалось, — Я почти была при смерти, это было моё решение, мне потом уже было больно. Я здесь, но... Что это будет значить, честно, я не знаю. — Она первый раз отпила вина, просто чтобы не продолжать реплику. – Ань, ну ты же нормальная, я думаю, даже судя по тому, что ты пришла. Это же очень хорошо, что не получилось, — Ира участливо, пытаясь в поддержку, взяла её за руку, — Теперь ты сможешь жить лучше и быть благодарной за то, что есть шанс жить дальше, и ты будешь лучше. — Я, честно, не знаю. — Отвернулась Аня, — Я, блин, понимаю, что это было глупое решение, то есть поступок, но что, что мне делать дальше, вот этого я не знаю, просто как, что дальше делать. Мне тяжело было не тогда, когда я решилась, как бы, ну ты понимаешь, тогда наоборот, казалось, легко, оттого что сразу перестаешь существовать и о чем -то думать, а вот потом... Когда понимаешь, блин, что даже это не получилось, и стоит жить дальше, просто с чувством вины, с осознанием что ты, — она сглотнула, – никто, и дальше будет тяжелее, потому что кажется, что всё без смысла, и всё на самом деле глупо. Я не знаю, зачем это говорю. Ты не поймёшь. — Я тоже, тоже чувствовала это, Ань, ты пойми, я потому как бы тебе это и пытаюсь... Сказать, – Более покровительственным тоном начала Шишкова, — Не потому, что злорадствую, ни в коем случае. И ты можешь мне говорить, может быть, я смогу тебя поддержать, может быть, я хочу тебя поддержать, очень хочу, чтобы ты видела в этом смысл. Люди будут осуждать в любом из случаев, если ты захочешь чего-то лучшего для себя. Когда ты пошла на этот суицид, все смеялись и радовались. Я – нет. Я разозлилась на тебя и не могла тебя простить. Все, что я пытаюсь объяснить – мне было неприятно, что так легко может отчаяться человек. Как бы тяжело и неприятно не было, всё равно нужно пытаться что-то делать. Уходить в эту деятельность и в этом отвлекаться, и терпеть, и добиваться, до тех пор, пока не станешь сильным, и будет хорошо даже только от этого. Я надеюсь, ты сможешь это. Так что теперь ты сможешь. Просто постарайся в этом собраться и поверить. Аня пыталась её слушать, стараясь не пытаться заметить какой-нибудь подвох, ведь все не могло быть так просто. Просто так никто бы не стал её поддерживать. Она не понимала, зачем Шишковой это нужно. Та сейчас выглядела бодрой и взбудораженной, так, как будто ей нужно было её, Носову, успокоить и убедить. Но зачем, если у Шишковой всё хорошо, если та и остаётся такой сияющей, довольной, если Аня её не поймёт и не получится посмотреть с её стороны... —И ты важна. Знаешь, для кого ты важна? Только для себя, а не для других. Это я пытаюсь тебе донести. — Аня сделала ещё один глоток, но всё же, с выдавленным интересом посмотрела на Шишкову, — Ну подумай сама, кому кроме тебя нужен твой успех, твоё счастье? Но ты сама можешь его добиться, если просто будешь хотеть. Ну, Ань, ну ты нормальная, умная, ты смогла сюда прийти, что уже немаловажно, — Оглядев её, Шишкова добавила, — Выглядишь хорошо, ты молодец, что постаралась. — Ты меня поддерживаешь, — Резко, уже более внимательно отметила Носова. Но ей не нравилось, что та делала это так покровительственно, ставя себя более взрослой,— Но, зачем это тебе, если ты говоришь, что, вроде бы, никто никому не нужен? Она заметила, как Шишкова удивилась. Явно не смогла скрыть своей растерянности – видимо, считала, что Аня просто от утешения успокоится. Но она не хотела копнуть чуть глубже, догадаться, считая то, что чувствовала Аня, ерундой, от которой и нужно успокоить. — Понимаешь ли, — Аня старалась, чтобы это не звучало ехидно, — Я не доверяю людям. — Но снова почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Снова. Это было неприятно. — Но тебя я выслушаю в любом из случаев. Просто мне хочется знать точно, почему ты поддерживаешь меня сейчас. Точную причину. Иначе я просто не смогу поверить. — Я уже говорила, что была в такой ситуации, я уже говорила, но ты прослушала, — Обвинила её в невнимательности Шишкова, — Но я понимаю! Тебя, прежде всего потому, то тоже прожила такое. Весь этот год я пыталась меняться ради человека, который того не стоит, я была влюблена настолько, что была готова стереть полностью свою личность, а меня осуждали, меня все осуждали, и я не знала, что со мной творится, всё время было плохо потому, что я не понимала, что мне нужно, я всё запустила и не хотелось также жить потому, что я видела что ни его не добьюсь, а всё, что до этого ценила, вдруг утратило свою ценность. Я не хотела вообще никого, я и себя ненавидела за то, что так глупо повелась и не смогла ни за что ответить, что все видели, как я повелась и как мной пользовались. Хотя во всём я могу полностью оправдать свои поступки, такое ощущение, что всё было зря. Я зря влюбилась и зря за это боролась, зря спорт бросила и потом такое ощущение, что зря собирала всё, чем я любила заниматься, по кусочкам, потому, что это уже казалось не таким важным, как надо. — Вот, ни за что бы ни подумала... –Скосила глаза Носова – Ты такая правильная. — На вид. Этот год был тяжёлым для всех. — Философски изрекла Шишкова, — И только тот, кто смог в себе собраться, кто смог, не оглядываясь назад, быть уверенным в том, куда идёт, только тот сможет выжить. Однако я смотрела на тебя и понимала, что так я никогда не сломаюсь. По крайней мере, потому, что я нормальный человек. И не стоит, чтобы из-за каких-то обстоятельств, из-за кого-то лишаться пути. Если бы ты не выжила, я бы выжила обязательно. Сейчас я тебя за это благодарю. Потому что меня эти обстоятельства тоже уже почти довели до ручки. И этот человек, недостойный, и все другие, которые просто посмеялись над моими чувствами. А я знала, что это не так. А тут – ты. И я поняла, что точно такой не стану. – Ир, я не могла даже подумать,что ты такое испытывала, — Посмотрела Носова более внимательно, как её собеседница сейчас разгорячена, потому что делится этим с ней, посмотрела более тщательно, пытаясь заметить в ней что-то похожее на себя, что та, возможно, именно поэтому её хотела поддержать и выговориться, чтобы и она её поддержала. –Это вообще-то было сильно видно. Впрочем, ты ни у кого не замечала, что у кого происходит, — Бросила Шишкова. — Извини, но ты думала только о себе и своих проблемах. И за это я тоже на тебя обижалась. Аня отвернулась. Она не знала, как выразить Шишковой своё сочувствие, но теперь ей было всё понятно. Но с ней, возможно, было бы сейчас хорошо, спокойно. Что они вместе бы провели выпускной. В то время Ира продолжила говорить. — Никогда не стоит отчаиваться, это как минимум важно знать нам двоим. Если что-то плохо, то нужно просто отвлекаться, найти цель, восполнимую, и помнить, что то, что делаешь сам, вот только это важно, и никаких жизненных обстоятельств это не будет стоить. Мне, когда плохо и мысли мучают, я либо выхожу на пробежку, либо иду на ещё одну тренировку. Превратить боль в занятную деятельность. Не обращать внимания на других. Просто идти за своей мечтой. У тебя она есть? — Аня неубедительно мотнула головой, — А вот нужно, чтобы была. И рано или поздно, как бывает, всё получится. И уже будет неважно, как на тебя будет взаимодействовать любой другой человек, если ты сильный, тебя не коснётся и будет всё равно. Знать нужно, что со всем разберешься и справишься, — Как мантру, повторяла ей Шишкова. Потом попыталась перевести тему. Наблюдая за тем, как в принципе все остальные достаточно громко делили алкоголь, пытаясь отыграться хотя бы за то что никуда не пошли и никакого выпускного у них не было, за шумной толпой, Шишкова смотрела на них насмешливо, свысока, будто те не поняли то, что она поняла – за этот год, и пыталась донести до Ани, считай, в роли того, что поделилась истиной. — Во мы с тобой изгои какие, — Шутливо, весело произнесла Ира, — Но из-за этого расстраиваться не стоит, так даже лучше. Отметим то, что со всем справились, — Она попыталась "чокнуться" стаканчиком, Аня механически ответила на жест. Когда Шишкова ей обо всём рассказала, всё стало предельно понятно, но... Чувства как будто снова отключились, от таких разговоров-то, Носовой, просто, видимо, не хотелось думать о том, чего она добьётся. Но она была благодарна Ире хотя бы за то, что та с ней это разделила. — И вообще, что бы, как говорится, ты не сделал, никогда не стоит себя осуждать, — Продолжила Шишкова, — По крайней мере, делал это для своего же блага и счастья. Мы с тобой похожи, тем, что другие люди пытаются нам навязать что-то, что могло бы нас тормозить. А сами они кто? Вон, Будилова – Ирка бросила взгляд на "королеву выпускного", самую громкую, яркую, и очевидно, счастливую среди них всех, с вычурно рыжими волосами, золотым платьем и странным украшением на голове, золотистым дождиком, укутанным словно нимб, — Чем наглее и безрассуднее особа, тем она громче всех говорит о собственной важности. Как же она достала. Весь год с ней ругалась. Ты понимаешь. И, конечно же, её мнение не стоит ничего. Смотри, какая безвкусица, какие висюльки на голове, будто святая. Это ничего не стоит, и мы это понимаем. Когда у тебя всё хорошо станет, ты ещё спасибо мне скажешь. — Не станет, — Криво усмехнулась Аня, — Или ты скажешь, что я тебя шокирую, или что снова мешаю тому, во что ты веришь. — Почему же? Я пытаюсь тебя на своём примере научить, что всё будет у тебя хорошо и ты справишься, — Не унималась Шишкова, — Мы ведь похожи же... И если я смогла, сможешь и ты. Если я могу справиться, и своим примером показать. Тебе. Знаешь, мы похожи... Всё так же, одинаково, верили, что мы доверять можем, а потом оказалось, что всё самое важное в нас самих. Носова ещё раз оглядела одноклассницу. Ира, всё такая же, обычная Ира, немного чуть жестокая, осуждающая отчаявшихся, сама признавала, что была такой, но они с ней, вовсе нет, никогда не были одинаковыми... Ира, создающая лёгкое впечатление, со здоровым румянцем на щеках, радующаяся, что просто избавилась от всего для себя неприятного, Ира, более спокойная и осознанная, чем ровесники, Ира, из "правильной" и здоровой семьи, выстроившая себе те нормы, что в жизни нужно добиваться всего, чтобы казаться самым обычным, но успешным, с твёрдой землёй под ногами, собирающаяся в любой ситуации бороться и искать, даже если её что и подкосит, она найдёт, что делать, сперва, погорюет, но оценит риски, поймёт утери и пойдёт дальше. А отвлекаться Шишкова могла так, чтобы это шло на пользу. Сделает в два раза больше физических упражнений, займёт себя делом. Она на те негативные эмоции, что может испытывать человек, смотрела с пренебрежением, потому что это не вписывалось в её рамки, а кроме своих рамок Шишкова не могла ничего другого заметить. Сейчас вот обратила внимание на Аню Носову – но только так, как было правильно по её мнению... А Аня – и она сама ведь это видела со стороны, это просто казалось, что видела мир как-то по-другому, наоборот, видела всё совершенно понятным и обычным, понимала, кто она. Если Шишкова сбавляет свои неудачи и свою пустоту на развитие и пользу, то Аня вместо этого наносит порезы, в этом себя концентрируя. Если Шишкова видит в других завистников или тех, кто может помешать, то Аня относится к другим со страхом, что те заметят все её слабости. Если Шишкова видит в том, что её посчитали слабой, вызов, то Аня... Отчаянно отказывается. Если Шишкова упрощает всё до того момента, пока это не становится для неё удобно и выгодно, то Аня воспринимает всё настолько тяжело, как оно есть. Пока Шишкова строит планы на будущее и хочет, чтобы даже она в них вписывалась, Аня более мрачно смотрит на реальность, и, наверное, не может это объяснить, что всё понимает, знает, что вернётся домой и запечатлеет это на себе ещё раз и запомнит, всё то, что Шишкова ей сказала, но видит, кто она есть на самом деле – бледная, вытащенная из попытки быть никем, воспитанная старомодными, но моральными дедушкой и бабушкой, все воспитания которых не сбылись, разочарованная, которая ничего не хочет, просто больше не нужно, и это не от лености, а скорее от равнодушия и цинизма, которые были полной противоположностью детскости, ей приписываемой даже в этой ситуации. Это только думалось, что она нуждается в утешении. Аня смотрела на Шишкову и не узнавала себя. Та не была похожа на неё ни на капельку. — Нет, мы с тобой не похожи. — И Ане так сильно захотелось вдруг развеять её иллюзии. Просто, даже если так, из вредности. И... Если Шишкова сейчас, радостная и очистившаяся от всего плохого, что было в её жизни за этот год – словно чистый лист, но собирает себя по кусочкам, чтобы заново восстать и стать лучше, то Аня – уже разрушенная, уже пустая, от неё ничего, кроме собственного образа, последнего, красного, страстного образа не осталось, она ни на что не надеется, не просто потому, что не хочет... А значит, может, просто для того, чтобы так быстро разбить надежды Шишковой её "утешить" поступить следующим образом: — Ира, ты не знаешь... — Одним глотком осушила оставшийся стакан Аня, и, посмотрев в сторону, как раз на Будилову в золотом платье с "нимбом", долго, пристально, вполне холодно, без интонаций, как будто парируя факт, просто сказала, — Я именно на неё нарвалась, однажды зимой, тогда она раздела меня на морозе с компанией и глумилась. А теперь – я это наблюдаю. И я вижу, что то, что произошло, я, и... — Что... — Лицо Шишковой вытянулось, та даже перебила её от изумления — Ты не шутишь, это правда? Какая же она... — Здесь добрая, культурная Ира смачно выругалась, сжав в руках свой стаканчик, — Она обязательно понесёт расплату за это. Почему ты об этом не говорила? Когда это было? Аня не ответила, всего лишь смотрела в ту сторону долго, пристально, глаза немного повлажнели, но она не двигалась. — Так, получается, в этом причина... — Допытывалась дальше Шишкова, — Ну... Твоего суицида. — У Иры мгновенно изменилось к этому отношение – всё же было намного серьезнее. — Ань, ответь... Если всё так произошло, как ты сказала, она должна понести какое-то наказание. Что за срочный вкид ты мне сказала, это точно правда? — Я после этого долго не могла говорить, если тебе это так интересно. В плане того, что вообще говорить не могла. Чувства отключились. И мне уже всё равно было на все,что дальше будет. Никто не знает, что произошло. Ты, получается, первая, — Мрачно улыбнулась Аня. "И я сказала тебе просто чтобы ты поняла, что утешать меня бесполезно"– Внезапно подумала она. — Так это же совсем меняет дело! — Воскликнула Шишкова, — Это же насилие! И это нельзя просто так оставить! Что же ты, почему ты сразу не рассказала? Пока не остыли следы того, что она сделала? —Хм, потому что мне бы не поверили? Впрочем, как и всегда. Я предпочитаю об этом вообще не думать и не говорить, – Уже совсем равнодушно произнесла Носова. — Но... Как это было? Мне не любопытно, просто нужно знать, чтобы если что... — Как казнь своих амбиций, — С выражением, красиво-обреченно ответила Аня, подивившись, про себя, тому как красиво это звучит, как красиво выглядит эта фраза, которая, в принципе и свидетельствовала обо всех её ожиданиях от жизни и тому, как они развеялись— Казнь моих амбиций... Именно это я ощущала. — Она считала, вернее, сама это придумала, способная на такие метафоры, что, если проигрывать, то это хотя бы стоит сделать красиво, достаточно представить это. Амбиции исчезли, и она, казненная, пришла сюда – проиграла настолько, что стала той, кем стала, но, может, стоило хотя бы гордиться тем, что она пережила? Что испытала настолько глубоко? И, если стыдно говорить об истинной причине, то можно хотя бы протерпеть то, что она чувствует. – Я бы добилась того, чтобы она перенесла наказания или расплату, — Отрезала Шишкова, — Как ты можешь говорить об этом так равнодушно, если это не справедливо? Зачем замалчивать? Этим ты делаешь хуже, что она не получит за это, и зачем стараться забыть? Молчанием ты делаешь хуже. — А если с тобой так поступят? — Резко ответила Носова, — Как ты поступишь на практике, а не в теории, если не сталкивалась с этой ситуацией? Если думаешь, что я говорю грубо, то извини, но я ничего не могу делать прежде всего потому, что не хочу вспоминать и снова это испытывать. — Ань, да это она конченная сука, которую стоило бы поставить на место, – Возразила Шишкова, — Ты не с собой должна бороться, а с тем, чтобы с тобой больше никто ничего не сделал. "Чтобы с тобой больше никто ничего не сделал – как это жалко, слабо, по-рабски звучит, как будто каждый может, если захочет, снова, словно выбить землю из под ног, и ты ничего с этим не сделаешь, просто придётся думать над тем, как защититься" — Зачем же она это сделала? Потому что... Думаю, это потому, что я решила ей возразить, — Объяснила Аня почти безэмоционально, —Дело не в ней и не в том, что произошло. Дело во мне. Что я не смогла ничего ответить. Но я могу забыть, могу не вспоминать и не поднимать эту тему, я останусь со своей болью одна и как-нибудь разберусь. Как думаешь, правильно? Ты бы как поступила? Если знаешь заведомо, что не сможешь добиться того, чтобы никто не смог задеть? — Я не знаю. В таком случае ты правда сильный человек. — Изрекла Шишкова, и данную фразу Аня старалась воспринять как акт поддержки, надеясь что она была не с натяжкой, но всё же, наверное, она была произнесена Ирой именно с натяжкой, просто дежурно чтобы поддержать. Потому что та потом переключилась и стала, всё так же настойчиво, утешать: — Ань, ты не виновата, это разовая ситуация, резать себя вообще неправильно, ты должна это понять, — Настойчиво продолжала Шишкова, не замечая, как Аня устала, устала говорить и что-то доказывать, и сейчас, не справившись, не сдержав в себе слезы, которые казались тайным порывом, вдруг вырвавшимся наружу, и так это больно оказалось, что невозможно сдержать, что кто-то это видит, снова может позлорадствовать, или, как Шишкова, наблюдать всё же с интересом, пытаясь воспринять как плохой пример, — Успокойся, просто надейся что такого не будет, если ты будешь в себя верить, и достигнешь того, что никто тебя не тронет. – Не надо так меня поддерживать, пожалуйста, не надо. Я не хочу, не планировала плакать на выпускном. — Снова возразила Носова, понимая, что не может это сдержать. И в то время Ира продолжила её утешать, говорить какие-то банальные фразы, и именно от этого она не смогла вдруг успокоиться. Хотя для слез вначале не было никаких причин – Аня же хотела просто поговорить, разочаровать, не делиться настоящей болью, которая выглядит на самом деле никакой, слабой и смешной. Однако теперь, когда всё – и порезы, и осознание того, что как бы её не убеждали в дальнейшем успехе, она упрется и не будет его добиваться, и то, что даже с самой последней ролью, прийти и достойно ответить за всё то, что с ней произошло, она не справилась. Сколько бы она в себе эту броню не наращивала, не пробовала бы себя на стойкость, этот алый образ перед ней – ничто, если её сможет пошатнуть просто утешение, навязчивое утешение простого человека, считающего её бессловесной жертвой, которая не понимает... Это был провал. Аня отвернулась, подальше от Шишковой, к окну, стараясь на неё не смотреть, хотя та не собиралась от неё отходить, с отчаянием заметила, что щеки стали влажными. Ничего не помогло, ни внешняя уверенность, ни спокойное принятие собственной ситуации – её быстро раскусили, всё нутро, всё то, что она скрывает и сама о себе говорить не собиралась. Если бы она сейчас была бы одна, то успокоилась бы быстрее. А теперь, отвернувшись, за пеленой мокрых слез, она слышала от кого-то, насмешливое :" Шишкова, зачем ребёнка довела? Ну не подходила бы, куда лезешь? " — Почему ты так расстроилась... Хочешь, может я попробую разобраться с ситуацией? Если ещё не поздно, начать собирать доказательства, что с тобой сделали. — Протянула Шишкова, всё так же, покровительственно, назойливо. —Ты даже не представляешь, что ты сделала... Хуже, чем они все, вместе взятые. — Как в итог, сухим тоном парировала Аня, и, наткнувшись на непонимающий взор Шишковой, пояснила: — Да, ты сделала! Ты вгрызглась, в то, что я чувствую, расспрашивала так долго, чтобы вывести, пожалуйста ничего больше не говори, я сама со всем разберусь, помощь мне не нужна, мне не нужны советы и любопытство. Ну кто так делает? Это тоже бестактно. — Вероятно, и самоуверенность самой Иры от этой фразы уязвилась бы, если не уже. — То есть ты злишься на то, что я тебя хотела поддержать? Носова, а ты не думала, что ты реально сама ненормальная? — Скандально, громко ответила Шишкова, — Да к тебе с добром, ты не понимаешь что ли? Зачем обвиняешь? Вот разбирайся сама, со всем, раз не нравится. Аня усмехнулась. Как смешно и обидно, что Шишкова так быстро, в зависимости от положения вещей, меняла мнение о том, нормальный ли перед ней стоит человек. Потому что сама, вогнав себя в эти рамки, так легко обвиняла других. Вот и сейчас – понятно, что обиделась, эго ущемилось. Ире не дали стать спасателем, когда та этого так хотела. Вот только спасать её не надо. Не получится. Она не хочет, чтобы на неё – так смотрели. С такой жалостью, например. Тем более дальше шоу продолжилось. Подозрительным, видимо, её дедушке и бабушке показалось, что они так долго засиделись в классе. Пришли Анюту свою забрать. Вот только она не уходила. Неодобрительно качнув головой, она отошла чуть подальше, её слезы даже свои старики заметили, решив предпринять активные действия, этим вызванные. — Очень стыдно мне смотреть на теперешних школьниц, — Повернулась бабушка к Будиловой, неожиданно, что к ней, всё так же красующейся, — А ещё хуже, что они и сами не знают, насколько дрянями являются. Не понимают степень своей распущенности. Ольга, вы как себя ведёте? — Называете меня проституткой? — Весело, насмешливо, ничуть от этого не ранясь, произнесла на это Будилова, — Да лучше за своей следили бы. Хитро и бессмысленно – наблюдавшая за этой некрасивой, глупой сценой, Аня про себя отметила, что если кого-то действительно так назвать, и даже привести доказательства, он отпираться не будет. Будет, возможно, даже рад, что с его существования кто-то возмущается. Не проймешь. Вот и вся суть. Ничем таких личностей не проймешь... В то время на другом конце кабинета, её деда, законного и уважаемого учителя, обступили её одноклассники, которым на него не было всё равно, поздравляли, радовались, пытались ему что-то рассказать, так как помнили его с детства – на него, не на неё, их ровесницу, было обращено всё внимание, даже алкоголь спрятали или логично замаскировали за партами. Шишкова куда-то ушла. Воспользовавшись суматохой, которой она была даже рада, Аня тоже покинула кабинет. Для того, чтобы смыть слезы и успокоиться. Старый, с плохим ремонтом туалетик радовал своей тишиной, однако вместе со слезами и краснотой стёрлась и вся косметика, Носова уже который раз за день отметила, что бледность никуда не деть, но её собственный вид её устроил, такой аккуратный, благородный даже, наверное, больше уже не яркий. Когда ей Ира говорила, что она нормально выглядит, даже хорошо... Не врала, получается. Или, по крайней мере, хотелось в это верить. На данный момент слова поддержки больше не ранили, хотя Аня сама сперва испугалась этой своей эмоции, почему была такая реакция. Почему она так расстроилась именно из-за поддержки – просто что на неё посмотрели вглубь? Уж лучше гадостей бы сказали без иронии, так хотя бы честнее, но разгорячяет. Как говорила Шишкова, подробный негатив заставляет пытаться добиваться лучшего. Была права. А то, что Аня сейчас чувствовала... Просто расслабляло. Думалось, что уже и так хорошо, когда отходишь от произведённых эмоций. И становится спокойнее. Оставался последний рывок. Просто получить этот грёбанный аттестат – и Аня стояла гордо, не обращая ни на кого внимания, прошествовала, холодно, без эмоций, получила, ощутив холодок на руках – как же так, они оказались открыты, специально ли или ненамеренно она оставила навсегда в мусорке туалета своё болеро, считая, что уже не обязана ничего скрывать, пусть смотрят, это свидетельство её к любому мнению равнодушности. В толпе заметила Шишкову, та выглядела расстроенной. — Ира, прости, что я так, это не тебе было сказано, это мои проблемы, что я так отреагировала, — Произнесла она напоследок, мельком, когда проходила мимо, стараясь не смотреть за её реакцией. Вот и всё. С Шишковой она больше не пересечется, как и со всеми остальными. Если бы не слезы, то закончила бы достойно. А дальше – к сожалению, нет целей. Только "любимое" и безопасное домашнее обучение. Аня раздражённо теребила аттестат и заметила, как от платья отошёл какой-то липкий, красный слой. Дорога до дома всё так же прошла тихо. — И нечего в таком месте делать, — Сказали ей, — Рассадник. — Аня сняла платье и уже более внимательно рассмотрела. Ткань сползала кусками, стиралась от прикосновения, дешёвый синтетический материал, видимо, либо плавился на жаре, либо вообще не был приспособлен к носке. Потому и так стоило, хотя выглядело в начале нормально, блестело по-металлически, ярко. А ведь ей казалось, что то выглядит очень стильно, подходит и привлекает внимание, это платье было единственным, пожалуй, что радовало в этом дне, без зависимости от места, куда такое надеть. Неужели её хороший облик тоже был "дутым"? Ещё одно разочарование. Но неужели это последнее? Это всё? Заперевшись дома, Носова стала думать о безрадостном, совершенно бессмысленном следующем лете. Она уже не хочет ничего делать. Нужно было Шишкову слушать и спросить, что можно делать и изменить. Хотя помогло ли? Если она и не видит больше ни в чем смысла. И, наверное, это грустно. Очень грустно. Но ни заплакать, ни объяснить это почему-то она не может. Или... Ей просто от этого смирения вдруг хорошо? Наоборот – застойно и спокойно. Хорошо же быть не может...