Глава 14. Урок шестой: Семь ликов обезьяны

Очередной урок проходил в городской библиотеке. Бальтазар считал, что для изучения человечества нет лучше места, чем это хранилище их тщеславия, страхов и надежд, аккуратно расставленных по полкам в виде книг. Он развалился в глубоком кожаном кресле в углу читального зала, листая какой-то фолиант с гравюрами, изображавшими адские муки, и время от времени с одобрением хмыкал. Лира сидела напротив, её поза была, как всегда, идеально прямой и неестественной. Она изучала людей — старика, дремавшего над газетой, студентку, лихорадочно конспектировавшую что-то, влюблённую парочку, перешёптывающуюся за стеллажом. — Ну что, — тихо начал Бальтазар, откладывая книгу. — Мы прошли базовый набор: страх, гнев, их производные. Но люди — сложные зверьки. Их эмоциональный диапазон куда шире. Сегодня Урок шестой: семь универсальных эмоций по некоему Экману. Скучный учёный мужик, но кое-что он уловил верно. Лира повернула к нему голову, её взгляд был готовым к приёму информации. — Он утверждает, — продолжил Бальтазар, снисходительно растягивая слова, — что есть семь эмоций, которые все люди на планете выражают и распознают одинаково. Вне зависимости от того, в джунглях они родились или в мегаполисе. Своего рода… базовое программное обеспечение. Он поднял палец. — Радость. Самый простой для подделки и самый сложный для понимания. Внешне — улыбка, морщинки у глаз. Внутренне… сложный коктейль из удовлетворения, возбуждения, благополучия. Люди ищут её, как наркоманы. Готовы на всё, чтобы получить свою дозу. Полезная приманка. — Печаль. Опущенные уголки губ, потухший взгляд. Внутренне — ощущение потери, беспомощности. Прекрасный инструмент для манипуляции. Вызови печаль — и тебя будут жалеть, тебе будут помогать, тебе простят ошибки. — Гнев. Мы его уже разбирали. Сведённые брови, оскал. Внутренне — кипение и желание разрушить преграду. — Отвращение. Сморщенный нос, поджатые губы. Внутренне — реакция отторжения на что-то неприятное, будь то тухлая еда или моральная гниль. На этом можно сыграть, направив его на нужного человека или идею. — Презрение. Лёгкая, односторонняя ухмылка. Уголок рта приподнят. Самая ядовитая и холодная из эмоций. Она не горяча, как гнев. Она говорит: «Ты ниже меня. Ты ничего не стоишь». Разрушительнее любого крика. — Удивление. Широко раскрытые глаза, приоткрытый рот. Кратковременная реакция на новое. Полезно для создания нужного эффекта, чтобы перехватить инициативу. — И наконец, король и бог всего, Страх. О нём мы уже говорили. Расширенные зрачки, застывшая поза. — Это всего семь, — заметила она. — Ты говорил, что их больше. — Конечно, больше! — Бальтазар махнул рукой. — Это просто базис! Зависть, гордость, стыд, вина, скука, любовь, ненависть… Это всё сложные конструкции, собранные из этих семи кирпичиков. Но если ты научишься безошибочно видеть эти семь, ты сможешь разобрать на части любую, самую замысловатую человеческую реакцию. Он наклонился вперёд, и его голос приобрёл привычный, конспиративный оттенок. — Урок №6: Любая человеческая эмоция — это либо искренняя реакция их биохимии, либо… спектакль. Запомни: улыбка не всегда означает радость. Она может быть маской для печали, оружием презрения или ширмой для страха. Печаль может быть искренней, а может — театральным представлением для получения выгоды. Твоя задача — видеть не только гримасу, но и то, что скрывается в глазах. Микровыражения. Они длятся долю секунды, но это и есть истинное лицо. Он обвёл рукой читальный зал, его пальцем-указкой. — Смотри и запоминай. Вон тот студент, который только что получил сообщение на телефон и глупо ухмыляется, глядя в экран? Видишь, как у него морщинки у глаз собрались в «гусиные лапки»? Это радость. Искренняя, пока что. — А теперь переведи взгляд на ту женщину у окна, — его голос стал тише. — Та, что смотрит на старую фотографию в телефоне. Видишь, как её плечи слегка ссутулились, а уголки губ не просто опущены, а будто стекают вниз вместе с невидимой тяжестью? Чувствуешь исходящую от неё густую, тягучую волну? Это печаль. Она почти осязаема. Лира молча кивнула, её глаза перемещались с одного объекта на другой, как у хищной птицы. — Прекрасно. Теперь вон та девушка у стеллажа с новинками, — Бальтазар едва заметно кивнул в сторону молодой женщины, которая с явным отвращением откладывала в сторону книгу с кричащей обложкой, её нос сморщился, а губы исказились, будто она почувствовала дурной запах. — Видишь? Универсальная реакция отторжения. Тело кричит: «Фу, как пошло!». Или, возможно, «Фу, как безвкусно!». — А вот сейчас смотри внимательнее, — прошептал Бальтазар, указывая взглядом на пару за столиком. Молодой человек что-то увлечённо рассказывал о своей карьере, а его спутница слушала с каменным лицом и едва заметной, но совершенно однозначной ухмылкой, трогавшей только левый уголок её рта. — Видишь? Это — презрение. Холодное, тихое и смертоносное. Она не злится. Она считает его истории незначительными, а его самого — мелким. Его сложнее подделать, но ещё сложнее скрыть. Запомни эту гримасу. В этот момент дверь в зал с грохотом распахнулась, впуская шумную группу подростков. Почти у всех присутствующих — у старика с газетой, у влюблённой пары — на долю секунды застыли лица с широко открытыми глазами и приоткрытыми ртами. Чистейшее, нефильтрованное удивление. — Мимолётная реакция на неожиданность, — прокомментировал Бальтазар. — Но именно в такие первые секунды они наиболее честны. Потом включится разум и натянет привычную маску. Он заставил её провести в библиотеке ещё час, играя в новую игру: «Истина или ложь?». Он указывал на человека, а она должна была определить, какую из базовых эмоций тот испытывает на самом деле, и была ли его внешняя реакция (улыбка, нахмуренные брови) искренней или притворной. Лира внимательно слушала, её взгляд скользил по лицам в зале, беззвучно классифицируя их по новой схеме. Возвращаясь «домой», она размышляла об уроке. Мир людей стал для неё ещё более прозрачным, но и ещё более сложным. Каждое лицо было теперь не просто маской, а системой шифров, где за улыбкой могла скрываться ненависть, а за сдержанностью — буря. Она смотрела на своё отражение в витрине магазина. Её собственное лицо было чистым, незамутнённым эмоциями холстом. И теперь она знала, что может нарисовать на нём любой из семи универсальных ликов. Она была идеальной актрисой, потому что у неё не было своего лица. Только роли, которые она примеряла, как платья. И в глубине её холодного сознания зрело понимание: если даже простые смертные постоянно носят маски, то что уж говорить о таких сущностях, как Война, Голод или Чума? Возможно, её будущая встреча с ними будет не столкновением сил, а величайшим в истории спектаклем, где каждый актёр виртуозно играет свою роль. И ей предстояло стать самой проницательной зрительницей. Или режиссёром.