3. Бесшумно сквозь вакуум

Вода, горячая почти до болезненности, обрушивалась на него ровным, мощным потоком. Фейтан стоял неподвижно, позволив струям омывать его тело — это бледное, исчерченное шрамами полотно, где каждая линия была историей, лишенной для него эмоционального отклика. Пар сгущался в воздухе, заволакивая стерильный кафель белесой дымкой. Для большинства такой момент был сиюминутным наслаждением, миром расслабления. Для Фейтана это был ритуал. Еще один механический акт в череде таких же. Его руки двигались с автоматической, почти с хирургической точностью. Мыло, вспенившееся в густую пену, не имело запаха. Мужчина давно отверг ароматизированные варианты — любое вторжение в его сенсорное поле казалось ненужным, почти вульгарным. Пальцы скользили по коже, проходя по старым шрамам на груди, на руках. Память тела фиксировала происхождение каждого: ядовитый клинок в Йоркшине, удар Нэн в обмен на жизнь другого Члена Труппы. Он помнил факты с кристальной ясностью: угол атаки, траекторию уклонения, точку наиболее сильной концентрации удара. Но воспоминания не несли в себе ни капли былой боли, ни всплеска адреналина. Просто данные, занесенные в архив памяти. В его внутреннем мире шрам был лишь изменением текстуры кожи, не более значимым, чем царапина на мебели. Он поднял лицо к потоку воды, чувствуя, как она ударяет в веки. Физическое ощущение было четким, определенным — тепло, давление. Но за ним не следовало ничего. Ни удовольствия, ни дискомфорта. Просто констатация: «вода горячая». Он наблюдал, как капли стекают по его рукам, по темным волосам, прилипшим ко лбу. Он видел в них метафору — так же через него скользила сама жизнь, не задерживаясь, не оставляя следов, не давая ничего. Ладонь прокручивает кран, выключая воду. Резкая тишина, нарушаемая лишь редкими каплями, падающими с его тела, показалась ему более громкой, чем шум воды, заставляя нахмуриться. Поймав свое отражение в запотевшем зеркале, он остановил на нем взгляд. Темные, пустые глаза смотрели на него из-под влажной челки. Лицо, лишенное какой бы то ни было эмоции, идеально гладко выбрито. Оно не было ни угрожающим, ни печальным. Оно просто было. Чистейший холст, на который мир так и не смог нанести свои краски, как бы не старался. Фейтан провел ладонью по зеркалу, размазав конденсат и исказив отражение. Это было куда честнее. Искаженный, неясный образ лучше передавал его сущность, чем четкие черты. Одеваясь в свою привычную черную одежду, Фейтан Портор чувствовал не обновление, не свежесть. Он чувствовал лишь возвращение к исходному состоянию. Ритуал очищения был завершен. Грязь была смыта. Но внутренняя пустота, стерильная и бескрайняя, оставалась неизменной, готовая к следующему действию, к следующему мгновению бесшумного полета сквозь вакуум существования. Комната была безупречна, как и всё, к чему прикасался Фейтан Портор. Строгие линии мебели, отсутствие лишних предметов, приглушенный свет, падающий ровными квадратами на пол. Воздух был неподвижен и стерилен. Он сидел в кресле абсолютно неподвижно и наблюдал за пылинкой, пойманной в луч света. Она медленно вращалась, невесомая и бесцельная. Он мог бы сконцентрировать Нэн и испарить её в мгновение ока. Но зачем? Это не вызвало бы ничего, кроме мимолетного ощущения завершенности пустого действия. Скука для Фейтана не была простой неприятностью или томлением. Это было фундаментальное состояние, глубокий, резонирующий гул в основании его души. Мир для большинства людей был раскрашен в яркие цвета эмоций: страх, гнев, радость, любовь. Фейтан же смотрел на мир сквозь толстое, идеально прозрачное стекло. Он видел те же формы, слышал те же звуки, но они не достигали его. Они отскакивали от гладкой, холодной поверхности его внутреннего «я», не оставляя следов. Он не чувствовал ни-че-го. Он помнил ощущения. Когда-то давно, в тумане воспоминаний, которые он перебирал, как чужие артефакты, были всплески чего-то острого, горячего. Ярость в первые секунды боя. Азарт погони. Но с годами, по мере того как его мастерство становилось абсолютным, а сила — почти мифической, эти чувства потускнели и исчезли. Теперь, когда он пускал в ход «Pain Packer», это был не всплеск ярости, а холодный, безошибочный расчет. Танец смерти, отточенный до автоматизма. Зрелище разлетающихся тел и фонтанов крови было для него не более эмоционально насыщенным, чем для бухгалтера — процесс сложения чисел и пересчета сумм. Просто более эффективный, более окончательный способ решения поставленной задачи. Он ловил себя на том, что ищет острых ощущений, как голодный зверь ищет пищу. Деятельность в Пауках была единственным лекарством от всепоглощающей апатии. Риск, пусть и призрачный, возможность встретить кого-то сильного — это был единственный луч, способный на мгновение пронзить вакуум его существа. В такие моменты, за секунду до того, как обнажить клинок, он почти, почти чувствовал что-то. Предвкушение? Нет, это было слишком громкое слово. Скорее, легкое изменение давления, шепот того, что когда-то было эмоцией. Но развязка всегда наступала слишком быстро. Его сила была безжалостным бульдозером, сметающим любые препятствия, не оставляя после себя даже обломков для анализа. Он сокрушал своих врагов, и вместе с ними исчезала и та тень чувства, что он пытался вызвать. Оставалась лишь тишина, еще более громкая от контраста. Раньше он часто наблюдал за другими членами труппы. За яростной преданностью Нобунаги, за меланхоличной игрой Пакуноды, за безудержной жестокостью Увогина. Они горели, их эмоции были как факелы в ночи. Иногда он ловил себя на мысли, что смотрит на них с любопытством энтомолога, изучающего насекомых с непостижимым для него социальным устройством. Он был частью Паука. Ноги были важны для тела. Он чувствовал логичную, холодную преданность семье, созданной Куроро. Это была не любовь, а скорее уважение, признание своей функции, своего места в этой структуре. Это была единственная нить, связывавшая его с миром, прочная, как сталь, и такая же бездушная. Мысль о безэмоциональности не была для него мучительной. Она была константой, таким же неотъемлемым свойством, как цвет его глаз или скорость его движений. Иногда он анализировал это состояние, как ученый изучает редкий феномен. Он видел, как другие — Нобунага, Мачи — смеялись, злились, горевали. Их эмоции были для него сложным, не до конца понятным языком. Он научился распознавать его грамматику и синтаксис, мог имитировать его, когда того требовала ситуация. Улыбка, усмешка, гневная вспышка — все это были инструменты, маски, которые он надевал с той же легкостью, что и одежду. Но под маской не было ничего. Только тихий, безветренный простор. Фейтан закрыл глаза, погружаясь в тишину внутри себя. Это не была мирная тишина. Это был звук абсолютного одиночества, белого шума в эмоциональной пустоте. Он был совершенным бойцом, живым оружием, чья цена за абсолютную силу оказалась равна его душе. Он был контейнером, наполненным ничем. Саркофагом для собственных похороненных чувств. И его это не устраивало. Пылинка в луче света завершила свой бесцельный танец и исчезла в тени. Фейтан медленно открыл глаза. В них не было ни раздражения, ни тоски. Лишь плоская, безразличная гладь темных вод. Вставая с кресла, он уже думал о следующей задаче. Возможно, в этот раз он найдет кого-то, кто заставит его почувствовать. Хотя бы на секунду. А если нет… что ж, всегда найдется другая пылинка, за которой можно будет понаблюдать, пока длится вечность.