16. Порча

Их моральные компасы были сломаны еще до того, как они встретились, но теперь стрелки намертво застыли, указывая лишь друг на друга. Для Фейтана понятие «правильно» сузилось до одного, пламенеющего критерия: всё, что удерживало Рэйцу в поле его досягаемости, в радиусе его прикосновения. Убийство, пытка, систематические угрозы — всё это было не просто оправдано, а возведено в ранг священного долга, если это подтверждало его неоспоримое право на неё. Его мораль была моралью хищника, ревниво охраняющего свою самую ценную добычу от посягательств целого мира. Для Рэйцу мораль выродилась в холодную систему прагматичных вычислений. Помочь пациенту — логично и эффективно. Выдать Фейтана — абсолютно нерационально, ибо это уничтожило бы уникальный, бесценный исследовательский материал и неминуемо привело к её собственной гибели. Её молчаливое, ежедневное соучастие в его преступлениях было платой за доступ к самому величайшему эксперименту в её карьере — к живому, дышащему, ходячему исследованию абсолютной, кристально чистой социопатии. Их морали, как два кривых зеркала в комнате смеха, бесконечно отражали и гротескно усиливали изъяны друг друга. В его глазах она была идеальным, божественным артефактом. Бесстрастная, прочная, не поддающаяся окончательному разрушению. Её аналитический ум представлял собой лабиринт, в котором он с наслаждением терялся, а её ледяное, тотальное отсутствие страха — самым сладостным вызовом, который он отчаянно пытался преодолеть, как мореплаватель — непокорный океан. Его одержимость ею была жаждой, похожей на голод, — постоянной, мучительной, утоляемой лишь на короткие, предательские мгновения. А в её глазах он был воплощением чистой, нефильтрованной реальности, лишенной всего человеческого налёта. Социальные условности, сентиментальные эмоции, угрызения совести — всё это было с него содрано, как старая, шелушащаяся кожа, обнажив голый, пульсирующий механизм воли и неконтролируемого разрушения. Его одержимость ею была для неё ключевым клиническим симптомом, который она скрупулёзно документировала с жадным, ненасытным интересом. Она изучала его обсессию, как другие учёные изучают редкую, смертельную болезнь, одновременно являясь и её основным объектом, и единственным диагностом. Эта привязанность была тяжёлой, болезненной, как сросшиеся кости, которые срослись неправильно. Они тащили друг друга на самое дно, в кромешную тьму, но отпустить означало бы насильственно оторвать часть самих себя — он свою единственную цель, она свой высший смысл. Война их разумов не прекращалась ни на день, ни на час. Теперь она взялась учить его экономии сил, превращению хаотичной энергии в холодное оружие. Поздней осенью на окраине города, когда его ярость из-за неудачной тренировки, куда она привела его, достигла ослепляющего пика, и он был готов в клочья разнести всю площадку, девушка не отступила и не испугалась. Она просто подошла ближе и произнесла ровным, лишённым всяких эмоций голосом: — Разрушение здесь не принесёт тактического преимущества. Это пустая, расточительная трата энергии. Сожми кулак. Почувствуй, как напряжение сковывает каждую мышцу, каждое сухожилие. А теперь представь, что ты направляешь эту энергию не наружу, а вглубь. Сожми её в одну, крошечную, невероятно плотную точку. Сделай её холодной, как лёд в космосе. И запомни это ощущение. Это твоё топливо. Не растрачивай его понапрасну. Он, сцепив зубы до хруста, с лицом, искажённым маской бешенства, попытался подчиниться. Сначала ничего не выходило — ярость, как раскалённая лава, рвалась наружу. Но её спокойный, настойчивый взгляд, полный не ожидания, а простого наблюдения, действовал как ледяной душ. И сквозь бешеный гул в висках он с удивлением обнаружил, что сконцентрированная, спрессованная ярость — куда более острый и смертоносный инструмент, чем ярость взрывная, неконтролируемая. Эти уроки были для него самой странной и парадоксальной формой заботы, какую он только мог получить. Она делала его эффективнее, отточеннее, а значит — сильнее. И в этом её поступке сквозила та дьявольская, неоспоримая логика, которую он не мог не уважать. Небольшие, но ядовитые конфликты между ними вспыхивали постоянно, как пожары в сухой траве. Его бесила её независимость, её дьявольская способность в любой момент мысленно отключиться и погрузиться в работу, выстроив невидимую стену между ними. В такие моменты он мог резко схватить её за запястье так, что на утро оставались цветущие синяки, точные отпечатки его пальцев, или с размаху швырнуть в стену книгу, которую она читала, с наслаждением наблюдая, как разлетаются в стороны клочки бумаги. — Я здесь! — рычал он, встряхивая её с силой, от которой звенело в ушах. — Смотри на меня! Ты слышишь?! — Я всегда на тебя смотрю, Фейтан, — был её неизменный, спокойный, как гладь озера, ответ. Она не пыталась вырваться, её тело было расслабленным, что злило его ещё больше. — Ты — мой главный и единственный исследовательский проект. Каждое твоё движение я фиксирую. Это бесило его до потери пульса, до темноты в глазах. Он жаждал быть для неё всем — воздухом, болью, смыслом существования, а был лишь «проектом», объектом для холодного анализа. Время текло, как густая, тёмная кровь. Первые хлопья снега обрамляли город. Обсессия росла, пуская метастазы во все уголки их сознания. Связь становилась прочнее, подобно кандалам, врезающимся в плоть. Одной ночью, после очередной вспышки слепого гнева, он стоял, прислонившись лбом к прохладному косяку её двери, его грудь тяжело вздымалась, в горле стоял вкус меди, а с волос падали капли подтаявшего снега. — Я должен был убить тебя, — прошипел он, и в его голосе не было привычной угрозы, лишь констатация необъяснимого, мучительного факта. — С самого первого дня. С первой секунды. Почему я не могу? — Потому что ты от меня зависишь, — беспощадно, скальпелем вскрыла она его суть, сидя на кровати и глядя на него тем же безразличным, всевидящим взглядом. — Так же, как я зависима от тебя. Ты — моя патология. А я — твой главный симптом. Мы не можем вылечить друг друга, не уничтожив при этом самих себя. Он замер, словно поражённый током. Уродливое, отвратительное слово «зависимость» повисло в воздухе между ними, тяжелое и неоспоримое, как приговор. Садист и психиатр. Палач и учёный. И оба — пленники своей собственной, совместно созданной болезни. Оба медленно, но неотвратимо погружались во тьму, и эта тьма была единственным, что их объединяло. На улицах, в переулках их мира, сгущались тени. Тени шептали ей на ухо о неземной красоте её глаз, об их невероятной ценности, если их изъять. Она слышала их и не отвечала, не подавала вида. Её ум уже работал, анализируя паттерн нового вторжения. Слишком изощрённо для Фейтана, тому было проще и прямолинейнее. Слишком слабо. Она искала улики, классифицировала манеру, выстраивала психологический профиль. Время шло, и незнакомый субъект пришёл к ней сам, под видом пациента — человек с пустыми, стеклянными глазами и тихим, монотонным, словно заевшая пластинка, голосом. Он без конца жаловался на бессонницу, но Рэйцу мгновенно распознала в нём нечто иное, чужеродное. Его аура была липкой и холодной, а слова звучали как заученный, неестественный текст. Подготовленный, но сырой, без огранки. Во время сеанса он внезапно, с неестественной пластикой, наклонился вперёд, и его дыхание пахло тленом. — Ваши глаза… такие живые, доктор, — прошептал он, и на его губах дрогнула подобие улыбки. — Совсем как у моих марионеток до того, как я их забираю. Они станут прекрасным, центральным украшением моей коллекции. Хаос вспыхнул мгновенно, словно кто-то поднёс спичку к бензину. Мужчина действовал с молниеносной скоростью. Его «марионетки» — бывшие пациенты с пустыми, тёмными глазницами — ринулись вразброс, сея смерть и панику. Раздались оглушительные крики, влажный, тошнотворный хруст ломающихся костей, стоны агонии ни в чём не повинных людей. Но его главной и единственной целью была она. Её знаменитые, светящиеся внутренним светом янтарные глаза. Скалясь, он, казалось, даже напевал, каким он увидит мир через призму её вырванной радужки. Он стремительно двинулся на Рэйцу, его длинные, костлявые пальцы превратились в когти, готовые вырвать её сокровище. И тогда она, отбросив все маски, впервые открыто и мощно применила свою способность. «Порча Проповедника». Её аура ударила не по телу. Она пронзила плоть и кость, прямиком в самую суть его разума. Кукловод застыл на полпути, его лицо исказилось гримасой абсолютного, немого ужаса. Он видел кошмары, которые она спроецировала прямо в его сознание — его собственные, самые глубокие страхи, вывернутые наизнанку, его самые тёмные воспоминания, превращённые в изощрённое орудие пытки. Он был полностью парализован, заключён в самую надёжную тюрьму — тюрьму собственного мозга. Именно в этот решающий момент её взгляд на долю секунды встретился с взглядом Фейтана. Он стоял, залитый кровью полумертвых марионеток, с окровавленным клинком в руке, и смотрел на неё с дикой, животной, неприкрытой яростью — но не на врага, а на неё. На то, что она, его вещь, его собственность, осмелилась быть настолько сильной, обладать такой сокрушительной властью, которую все это время скрывала от него. Этот взгляд, полный хаоса, одержимости и чего-то, похожего на предательское восхищение, вырвал её из состояния полной концентрации. Пауки пришли убрать за собой, стереть свою ошибку, замести следы. Связь с разумом мужчины дрогнула. Этой доли секунды, этого крошечного сбоя хватило Кукловоду, чтобы, приложив неимоверных усилий, вырваться из её ментальных тисков. Он отступил, его тело уже начало распадаться, превращаться в дым и тень. — Я вернусь за твоими глазами, доктор, — прошипел кукловод, его голос уже звучал эхом из ниоткуда. — И ваш Паук меня не остановит. Он слишком занят тем, что пожирает сам себя изнутри, сгорая в пламени своей же одержимости. Когда клиника окончательно опустела, устланная разношерстными телами марионеток, охраны, рабочих и пациентов, в воздухе стоял тяжёлый запах крови и смерти. Фейтан медленно подошёл к ней. Он был ранен, но не физически — его ярость была почти осязаемой, клокочущей лавой под тонким слоем льда. — Ты скрывала это от меня, — его голос был тихим, низким, смертельно опасным шепотом, от которого по коже бежали мурашки. — Ты никогда не спрашивал, — парировала девушка, механически вытирая струящуюся по виску кровь с рассечённой брови. Её пальцы дрожали, но голос был твёрд. — Ты был слишком занят, пытаясь сломать то, что считал хрупким и беззащитным. Своим неведением ты чуть не погубил нас обоих сегодня. — Он хотел твои глаза! — внезапно закричал брюнет, впервые за долгое время теряя над собой всякий контроль, и в его крике слышалась не просто злоба, а какая-то дикая, почти детская обида. — Он хотел забрать то, что по праву принадлежит только мне! Она посмотрела на него, и в её янтарном, всегда ясном взгляде впервые не было простого анализа или холодного наблюдения. Было нечто более сложное и человечное — глубокая усталость, горькое принятие и полное, тотальное осознание их взаимной, разрушительной зависимости. — Он не заберёт их, Фейтан, — произнесла она тихо, но очень чётко. — Потому что ты никому и никогда не отдашь то, что считаешь своим. Даже если это в конечном счёте убьёт тебя. Или меня. Или нас обоих. Мужчина отступил на шаг. Глубоко, с усилием выдохнул, загоняя клокочущую ярость обратно внутрь, сжимая её в тот самый ледяной ком, которому она его научила. Рэйцу устало, почти как подкошенная, опустилась в ближайшее кресло, прикрывая веки окровавленной рукой. Ей не нужно было видеть его лица, чтобы с абсолютной точностью понимать, что происходит у него внутри. Что именно сейчас, в этот миг, среди смерти и разрушения, ему на неё было не всё равно. Кожи её лба, бледной и нежной, коснулось что-то холодное и влажное. Девушка подняла взгляд — Фейтан, с необычайным для него сосредоточенным выражением лица, с почти хирургической точностью прижимал к рваной ссадине на её брови спиртовую салфетку. Рядом на полу лежала раскрытая, пыльная аптечка первой медицинской помощи, не использовавшаяся, кажется, с самого момента её появления в этой клинике. Он делал это неумело, почти грубо, с нажимом, причинявшим боль. Девушка мягко, без упрёка, коснулась его кисти своими прохладными пальцами, поправляя движение. — Я вырву его глаза и принесу их тебе на блюдечке, — произнёс он с ледяной, не допускающей возражений уверенностью, глядя куда-то поверх её головы. — Он будет смотреть на мир через свои собственные кишки. Рэйцу не ответила. Она знала, что никакие слова не изменят ровным счётом ничего. Она просто поднялась, и взгляд её был прямым и ясным. — Спасибо, — услышал он впервые за всё их знакомство, и это простое, человеческое слово заставило его замереть на месте, словно он был поражён параличом. Она не спрашивала, почему пауки снова пришли. Догадалась, что они в прошлый раз искали именно его, охотника за глазами. Она не стала ничего говорить, не строила теории. Это их погрешность. Их ошибка. Не ее. Похититель глаз сбежал, оставив после себя прозрачное, зловещее обещание мести и глубокую трещину в их и без того шатком, хрупком мире. Но эта трещина, как рана, вскрывшаяся до кости, показала им неумолимую правду: они были заперты в этом смертельном танго вдвоём. И единственный способ выжить — продолжать двигаться, даже если каждый шаг причиняет невыносимую боль, даже если музыка, под которую они танцуют, звучит похоронным маршем.