22. Нормальные отклонения

С тех пор как он вошёл в её жизнь, с лицом, искажённым скукой и обещанием насилия, сменилось две зимы. Теперь за окном вновь стояла весна, перезрелая и душная, граничащая с летом. Воздух был тяжёл и влажен, пах нагретым асфальтом, цветущими кустарниками и далёкими грозами. В такие дни город будто замирал в тяжком, ленивом ожидании. Их связь за это время обрела собственную гравитацию, втянув в себя всё, как чёрная дыра. Она вобрала в себя испепеляющую ярость Фейтана на тренировочной площадке, где он учился сжимать свой гнев в ледяную иглу по её безразличным указаниям. Вобрала холодный триумф в её глазах, когда она привела своего наставника в ловушку Куроро, доказав свою «полезность». Вобрала молчаливое жертвоприношение в лаборатории, когда он предложил ей свою суть в обмен на избавление от её интеллектуальной агонии. Теперь они существовали в плотном коконе взаимозависимости, где каждый день был продолжением их личного, бесконечного эксперимента. Он по-прежнему ограничивал её от мира, но теперь это было похоже на ритуал. Он сопровождал её везде, его молчаливое присутствие стало таким же естественным, как тень в солнечный день. В супермаркете он брал с полки именно те продукты, что она обычно покупала, предвосхищая её выбор. На улице его тело незримым щитом вставало между ней и любым прохожим, кто приближался слишком близко. В один из таких вечеров они возвращались через парк. Воздух был наполнен запахом скошенной травы. Для кого-то это мог бы быть романтический променад. Для них это была просто изменённая локация их вечного противостояния. Для них это было ненормально нормально. — Ты ведь всё равно убьёшь меня когда-нибудь, — произнесла Рэйцу, глядя прямо перед собой. Её голос был ровным, как всегда, будто она констатировала научный факт. В нём не было ни страха, ни упрёка. Лишь холодный интерес к переменной под названием «будущее». Фейтан, шагавший чуть позади, не замедлил шаг. Его тень накрыла её. — Не исключено, — ответил он. Его голос был низким, лишённым угрозы, но и без тени сожаления. Это была не угроза, а простая констатация вероятности, столь же очевидной, как то, что ночь сменит день. Никаких гарантий. Никаких обещаний. Лишь честность их уродливого симбиоза. Она кивнула, удовлетворённая точностью ответа. Данные получены. Переменная учтена. Он даже привёл её в своё логово. Не на заброшенную метеостанцию и не в её квартиру-лабораторию, а в своё истинное, личное пространство. Это была квартира в безликом, ничем не примечательном доме в восточной части Йоркшина. Внутри царил почти монашеский минимализм. Ни пыли, ни беспорядка. Никаких личных вещей, кроме самого необходимого. Это было место, где ночевала сила, а не жил человек. — Здесь, — сказал он, впуская её внутрь. Его голос прозвучал глухо в пустых комнатах. Рэйцу вошла, её аналитический взгляд скользнул по голым стенам, стандартной мебели. — Предсказуемо, — отметила она. — Окружающая обстановка отражает внутреннюю. Отсутствие декора как отрицание внешних влияний. Он не ответил. В этом не было смысла, она говорила это для себя. Как и всегда. Фейтан подошёл к единственному нестандартному объекту — тяжелому, кованому орудию, висевшему на стене. — Это было первое, — он провёл пальцами по холодному металлу. — До Нэн. Им можно было раскроить череп одним ударом. Быстро. Эффективно. — Прагматичный выбор, — кивнула она, изучая конструкцию. — Минимум усилий, максимум результата. Зарождение твоей философии. И он повёл её дальше, показав спальню. На прикроватной тумбе лежала зазубренная, старая бритва. — Этим я чуть не перерезал себе глотку в двенадцать лет, — произнёс он. — Скука. Я хотел посмотреть, что внутри. — И что же? — спросила она с неподдельным интересом. — Боль. И пустота. Скучнее, чем снаружи. — мужчина ткнул пальцем себе в лоб, — Здесь. Он продолжал отрывисто рассказывать ей о прошлом. Оно было рассыпчатым, как кусочки разного пазла, брошенные ей настолько хаотично, что, казалось, даже сам их обладатель сомневался в точности хронологии пережитых событий. Он говорил о многом понемногу: как получил первый шрам, грубой белой полосой расположившийся вдоль его ребер; как впервые сел за руль мотоцикла, чуть не пробив себе голову и не убив пассажира; в каком возрасте впервые убил и осознал свою силу. Рэйцу жадно слушала все, молча вбирала в себя каждую крупицу информации, сопоставляя полученные данные в нужном порядке. Они стояли в гостиной, и лучи заходящего солнца падали на них. Он подошёл к ней сзади, его руки обхватили её талию, а подбородок упёрся в шею. Это был жест, который у нормальной пары означал бы нежность, защиту. У них он выглядел как акт маркировки территории. Его дыхание было ровным, его тело — расслабленным, но в его объятиях была та же стальная несвобода, что и всегда. Жест, лишённый нежности, но полный абсолютного, неоспоримого владения. — Ты видишь? — прошептал он ей в волосы. — Всё, что было до тебя… было подготовкой. Она смотрела на пылинки, танцующие в луче света. Её собственная пустота, обусловленная болезнью, резонировала с его, выбранной добровольно. Он был её исследованием, а его жизнь до неё — контрольной группой, подтверждающей гипотезу: без неё он был лишь направленной в никуда силой. — Твоё существование до меня было поиском оптимального инструмента для заполнения пустоты, — сказала она, глядя на их сдвоенную тень на стене. — Я оказалась им. — Пока что, — парировал он, и в его голосе снова прозвучала та же опасная, честная нота, что и в парке. Пока что. Позже, когда стемнело и в комнатах включился лишь тусклый свет бра, он принёс ей чай. Не тот горький кофе, что она пила за работой, а какой-то особый травяной сбор, сладковатый и тёплый. Он наблюдал, как она делает первый глоток, его взгляд был пристальным, изучающим. Он словно проверял новую переменную в их уравнении — переменную «забота». Новая переменная в их уравнении. И наблюдал, как она пьёт. — Спасибо. — Не за что, — ответил он. — Пока ты жива, ты моя. А что принадлежит мне, должно функционировать оптимально. Они сидели на диване в тишине. Его рука лежала на её колене, её рука — поверх его. Физический контакт как подтверждение связи, лишённый всякого иного смысла. Ладонь просто лежала, как лежал бы его клинок в ножнах — как часть его, всегда готовая к применению. Она положила свою руку поверх его. Её прикосновение было таким же — не нежным, а тактильным подтверждением связи, контактом исследователя и субъекта. Она посмотрела на его профиль, освещённый голубоватым светом уличного фонаря. Он смотрел в пустоту, но она знала — всё его существо было сфокусировано на ней. На её дыхании, на биении её сердца, на малейшем движении. Снаружи с грохотом проехала машина, и его пальцы на долю секунды впились ей в кожу, прежде чем снова обрести мертвенную расслабленность. Даже здесь, в своей крепости, он был её стражем. И её потенциальным палачом. Они были друг для друга всем, и в этом «всём» не было места ни для чего человеческого. Лишь для бесконечного, взаимообогащающего обмена: он дарил ей данные своей ярости и преданности, а она дарила ему цель, смысл, направление для этой ярости. Она все так же смотрела на него, и её разум, лишённый страха, принимал это знание как данность. Их будущее было туманным, их связь — ядовитой, а их «любовь» — патологией. Но в этом не было неуверенности. Была лишь точная, выверенная формула: пока что. И в этой хрупкой, ненадёжной вечности «пока что» они были единственными друг для друга ориентирами в абсолютной пустоте их миров. И этого — пока что — было достаточно.