Давай попробуем

Дверь закрылась за её спиной, и в комнате снова стало тихо — только бас из зала глухо перекатывался где-то под кожей. Чимин остался стоять пару секунд, ещё чувствуя её вкус на губах, и заставил себя отступить от двери: если он не выйдет сейчас в коридор, то либо постучит и психанёт, либо начнёт ходить кругами, как зверь по клетке. Ни то, ни другое не вариант. — Спокойно, — пробормотал он сам себе и усмехнулся: спокойствие в нём сегодня было аферой века. Он вышел в приглушённый полумрак коридора. Охранник у поворота лениво перевёл взгляд, признал его кивком: мол, всё норм? Чимин ответил таким же коротким «ок», прислонился плечом к стене напротив двери гримёрки, где девчонки переодевались, и впервые за вечер позволил себе просто стоять и ждать. Не из гордости, не из тактики — из того нового, непривычного терпения, которое появилось после поцелуя. Как будто в голове щёлкнуло: не надо рвать вперёд. Надо — быть. Дверь гримёрки открывалась пару раз — другие девушки проходили мимо, хлопали его взглядом, кто-то шепнул что-то из серии «красивый вечер?», он не отреагировал. Взгляд держал на одной точке: на ручке, за которой была она. Минджи. Гера. Минджи. Он уже путал эти имена, и это даже казалось правильным: никакой игры — она и есть она. Наконец защёлка щёлкнула в третий раз — тихо, но он услышал. Дверь распахнулась, и она вышла. Без розового кружева. Без сцены. На ней был простой чёрный топ с квадратным вырезом, поверх — светлая тонкая куртка на молнии, короткая, как бомбер, и широкие тёмные джинсы на высокой посадке, подчёркнутые ремнём. Волосы она собрала в небрежный хвост, пара прядей выбилась у висков. Макияж стерла наполовину — остались стрелки и свежие губы. Сумка на длинной тонкой лямке. Образ «домой после смены», но на ней всё выглядело как реклама правильной простоты. Она увидела его — сначала глазами, потом взглядом. И остановилась в шаге, будто проверяя: он всё ещё здесь? — Привет, — сказала она негромко. Никакой «Геры» в голосе. Чистая Минджи. Он дёрнул уголком губ — улыбка вышла теплее, чем планировал. — Привет. На секунду между ними повисла та самая пауза, из которой обычно рождаются глупости. Воздух был плотный, как перед дождём. Он хотел протянуть руку, коснуться её локтя — и не сделал. Она хотела спрятать глаза — и не спрятала. Просто улыбнулась едва-едва, не по-сценическому, а по-человечески — как когда что-то хорошее случилось и ты ещё не привык это держать. — Пойдём, — сказала она первой, кивнув в сторону выхода. — Здесь… шумно. — Пойдём, — легко согласился он. Они прошли коридор, миновали охранника, вспышку чьего-то смеха, тяжёлую бархатную штору у входа — и вышли на улицу. Ночь была тёплая, город пульсировал неоном, влажный асфальт отражал огни вывесок, мимо пролетала музыка из машин. Воздух пах бензином, сладким сиропом из коктейлей и чем-то ванильно-пудровым — явно от клуба. Они остановились прямо на крыльце, и на пару секунд снова ничего не сказали. Смешно: им обоим не хотелось ломать эту хрупкую тишину. Но разговор нужен был — честный, без танцев, без заготовок. — Слушай, — начал он и тут же усмехнулся, потому что это «слушай» звучало слишком буднично после того, что только что было. — Я… — он поискал слово, — не буду делать вид, что это было «ничего». Окей? Она посмотрела на него прямо. Без щита. — Окей. — И ещё, — он на секунду отвёл взгляд в сторону, как будто выравнивая дыхание. — Я ни о чём не жалею. — Я тоже, — ответила она сразу. Голос ровный, честный. И очень уязвимый от этого. Он едва заметно кивнул. Чёрт, как же много можно сказать двумя короткими «окей» и «я тоже». Они тронулись вдоль улицы. Шли рядом, не касаясь. Её рука влетала в поле зрения — пальцы тонкие, без колец. Ему хотелось взять её прямо сейчас, но не потому что «надо закрепить победу», а потому что он внезапно осознал, как сильно ему спокойно рядом с этим человеком. И одновременно дико страшно. Удивительное, но честное сочетание. — Я хочу говорить нормально, — сказала Минджи вдруг. — Без… — она повела рукой в воздухе, — наших привычных игр. Хотя я их тоже люблю. Но сейчас — нормально. — Я за, — сказал он тихо. — Нормально — это, кажется, новая роскошь. Она улыбнулась краем губ. — Меня тянет к тебе, — выдохнула она и будто сама удивилась, что сказала это вслух так просто. — Фактически и практически. Тянет. Это факт, тут нечего спорить. У него внутри что-то хрустнуло — в хорошем смысле, как ледник, когда на солнце. Он пошёл ровнее. — Меня — к тебе, — так же честно. — Это тоже факт. — Я боюсь, — добавила она, не давая ему времени на эмоцию. — Вот это я обязана сказать. Я боюсь, что если я доверюсь, всё пойдёт по одному месту. Я слишком хорошо знаю, как это бывает: сначала химия, потом усложнения, потом ты вытаскиваешь себя из руин и делаешь вид, что всё под контролем. Я ненавижу быть разрушенной. И я ненавижу, когда страдаю не по делу. Он слушал, не перебивая. Это было важнее любых «да ладно, всё будет хорошо». Он даже сбавил шаг, чтобы их ритм совпал. — Ещё, — продолжила она, — у меня студия. Репутация. Люди. Я не хочу, чтобы кто-то подумал, что я… — она скривилась, подбирая слово, — играю с учеником. Что я не профессиональна. Это всё слишком близко ко мне, чтобы наплевать. Понимаешь? — Понимаю, — сказал он. — Серьёзно. Без сарказма. — И ещё, — она вдруг усмехнулась, уже мягко, — ты… ты слишком легко заходишь в мою голову, Чимин. Это меня бесит. Я привыкла сама решать, кого туда пускать. — Я не лезу, — тихо возразил он. — Я просто сижу у двери и жду, когда ты сама откроешь. Она перевела на него взгляд. И впервые за вечер по-настоящему смутилась. Не картинно, не «ой», а по-детски: уголки губ дрогнули, глаза на секунду убежали в сторону, щеки слегка потеплели. Он это заметил и, кажется, безнадёжно заулыбался. — Не улыбайся, — буркнула она, но без злости. — Ты сейчас красивая, — спокойно сказал он. — И страшно честная. Это убойная комбинация. — Хватит, — пробормотала она, и это «хватит» звучало как «продолжай, но я буду делать вид, что ругаю тебя». Они подошли к перекрёстку, где шумело ярче: вывеска днём, кафешка ещё работала на вынос, прохожие смеялись. Минджи машинально поправила хвост, он поймал движение её запястья — тонкое, привычное — и понял, что больше не хочет держать дистанцию, которую никто из них не просил. — Я не умею давать длинных обещаний, — начал он после паузы. — У меня работа такая — я каждый день вижу, как то, что казалось железобетоном, рассыпается. Но одну вещь я умею. Я умею оставаться. Если я рядом — я рядом. Я не исчезаю, не пропадаю, не «сорян, был занят». Я хочу быть рядом с тобой. Постепенно. Без фокусов. Без «завтра свадьба». Просто рядом. И если тебе станет страшно — скажи, и я не буду ломать. Я подожду. — Он усмехнулся сам себе. — Я не думал, что скажу это кому-то, но вот. Она шла тихо и жадно слушала, словно каждое слово падало ей под кожу и там становилось теплее. — Я не хочу обещаний, — ответила она. — Я хочу фактов. И мне нравится то, что ты сказал про «не исчезаю». Это… — она поморщилась, — это важно. Я ненавижу пропадания. — Я тоже, — признал он. — И да, я тот самый мудак, который иногда перегибает с шутками, флиртом и самоуверенностью. Но я в курсе, что рядом с тобой это не работает так, как обычно. Мне это нравится. И пугает. Но нравится сильнее. Она тихо фыркнула. — Скажи ещё раз, что я тебе нравлюсь, — неожиданно попросила минут через десять молчаливой ходьбы. — По-простому. Без твоих красивостей. — Ты мне нравишься, — сказал он сразу, даже не глядя ей в глаза — как факт, который не требует драм. — Очень. Она кивнула. И это было смешно и нежно одновременно: будто получила нужную дозу кислорода. — Окей, — выдохнула она. — Тогда так. Давай попробуем. Без «мчимся в омут». Без «делаем вид, что ничего нет». Я не хочу ломать свою дисциплину — она держит мне голову. И я не хочу мучить тебя «стопами» на каждом шагу. Поэтому… постепенно. Мы можем… — она смутилась снова, и это вышло так трогательно, что он едва не рассмеялся вслух, но сдержался, — можем ходить куда-нибудь. Поесть. Поулыбаться. Поговорить. Посмотреть кино. Не в моём зале. И не в твоём офисе. На нейтральной территории. Без зрителей. Без ролей. Справишься? — Справлюсь, — уверенно сказал он. — Единственное условие — не пропадай без слова. Если страшно — говори «мне страшно». Я выдержу. Только не молчи. — Договорились, — кивнула она. Они свернули к набережной. Река шуршала чёрным стеклом, фонари рисовали на воде золотые дорожки. Неон позади остался фоновой раскраской. Здесь было тише. Люди проходили мимо, не заглядывая в лица. — Я, кстати, сегодня… — он замялся, — нервничал. — Видела, — сказала она сухо. — И ты был смешной. — Подожди, я думал — «сексапильный». — Смешной, — повторила она и всё-таки улыбнулась шире. — Ты бесишь меня тем, что иногда становишься нормальным. Я… не умею с нормальными. — Привыкай, — хмыкнул он. — Я рядом — значит, будет много «нормально». И чуть-чуть «пиздец», но это уже наша общая специализация. Она коротко рассмеялась — тихо, чисто, без попытки прикусить звук. И этот её смех ударил ему в грудь лучше любого алкоголя. — Можно? — спросил он вдруг. — Что — «можно»? Он посмотрел на её руку — она качалась рядом с его, лёгкая, тёплая, живая. И протянул свою ладонь, не хватая, не держа — просто подставил, словно предлагая площадку, если она захочет на неё шагнуть. Она посмотрела на их руки. На его ладонь — широкую, с длинными пальцами и часами на запястье. На свою — тонкую, с едва заметным шрамом на костяшке (он запомнил его с тренировки). Сделала короткий вдох и положила свою ладонь в его. Не «дернула». Не «тестово». Сразу, уверенно, как будто так и должно. Он сжал её пальцы мягко, не сдавливая. И понял, что ему нравится именно так — идти и держать. Без сцены, без ажиотажа, без чужих глаз. Просто идти. Внутри стало неожиданно тихо. — Не больно? — спросил он после молчания. — С чего? — искренне удивилась она. — С моей стороны немного «клейкой ленты» бывает, — сказал он с самоиронией. — Прилип к тебе и хожу. — Чимин, — она качнула их сцепленными руками, — я сама сюда положила свою. Не переписывай историю. — Да, мадам, — легко. Они прошли ещё квартал молча. Было хорошо — это слово странно подходило к ним двоим, но другого не нашлось. Хорошо — значит, живо и спокойно одновременно. Он отмечал, как её шаг совпадает с его, как она иногда чуть сжимает его пальцы, когда проходит машина слишком близко. Она отмечала, как его большой палец бессознательно поглаживает её руку — раз, другой, как будто проверяет «ты здесь?». — Докуда тебя проводить? — спросил он, когда они вышли к остановке такси и дальше начиналась улица, где уже было меньше людей. — До сюда, — сказала она. — Дальше я сама. — Почему? — Потому что я так решила, — улыбнулась она взглядом, — и потому что мне нравится, что у меня есть где заканчивать вечер самой. Ты — довёл. Я — дойду. Он кивнул. Он начал учиться принимать её «так решила» как данность, не как вызов. — Тогда… — он отпустил её руку медленно, — мы… — и вдруг понял, что не хочет прощаться фразой «созвонимся». Это ужасное слово. Ненавистное. Пустое. Она заметила его заминку, шагнула на полступни ближе и в первый раз за весь вечер сделала что-то раньше него. Поднялась на носки, коротко, быстро, как будто боялась передумать — и поцеловала его в щёку. Тепло. Чисто. Рядом с уголком губ. Точно. С акцентом «да». — Спокойной ночи, — сказала она мягко. Он не успел даже вдохнуть. Просто стоял и чувствовал её тёплый выдох у своей кожи и собственную улыбку, которая развернулась сама. — Спокойной, Минджи, — ответил он очень тихо. — И не пиши мне каждый час, — добавила она, пятясь, — напиши… — она подумала, — утром. Одно. Без сердечек. — Будет одно, — пообещал он. — Без сердечек. — Молодец, — она улыбнулась уже открыто, развернулась и пошла — лёгкая походка, ровная спина, хвост шевельнулся, как у кошки. На полдороге обернулась ещё раз — коротко, как будто проверила, на месте ли он. Он был. Она махнула пальцами — совсем чуть — и нырнула в поток прохожих. Он остался стоять, как идиот, с рукой у лица, где ещё горела её быстрая, смешная, правильная нежность. Потом засмеялся сам себе: — Всё, парень, — выдохнул он, — ты влип. И это впервые в жизни звучало как хорошая новость. Он пошёл в другую сторону, не оглядываясь. В кармане тихо вибрировал телефон — не от неё, от кого-то по работе. Он даже не достал. Сегодня можно было позволить себе роскошь — идти домой без переговоров, без цифр, без планов на завтра. Роскошь — не думать, что будет через неделю. Просто знать, что утром он напишет ей «доброе утро» — одно, без сердечек — и будет ждать её ответа, как ждут чего-то важного, но не страшного. А она, свернув на параллельную улицу, вдруг поймала себя на идиотской, круглой, тёплой улыбке. Та, от которой обычно стыдно. И не спрятала её. Шла и улыбалась, чувствуя под кожей ровное «да». Не «потом посмотрим», не «я подумаю», не «ну, может быть». Ровное «да» маленьким шагам, нормальным словам, его ладони на её руке. Она достала телефон, написала Чо-хи: «Я жива. Всё хорошо. Ничего не расскажу по телефону. Но… да». Поставила точку. Убрала. Ночь пахла городом. На воде плясали огни. Где-то смеялись люди. И в этом шуме у двоих людей наконец случилось простое — они медленно, по-взрослому, без истерик решили дать себе шанс. И это было лучше любого поцелуя. Хотя поцелуй, конечно, был охуенный. Новая квартира Чо-хи пахла свежей краской, картоном и кофе. Коробки стояли башнями — какие-то уже распотрошены, какие-то пока терпеливо ждали своего часа. На подоконнике сидел Тори — полосатый король, медленно шевелил хвостом и смотрел на весь этот хаос с выражением «ну наконец-то у меня достойные владения». На столе — пепельница и кружка с надписью «Bad habits, good stories». Дверь щёлкнула, и в прихожую вошла Минджи. С порога она выглядела как человек, который несёт порядок в мир — и, если надо, сломает локтем хаос. На ней было бордовое поло, светлая плиссированная мини-юбка и такие же бордовые лакированные туфли Mary Jane. Волосы собраны, макияж лёгкий, на запястье тонкая цепочка. В руках — пакет с едой и набором хомутов для кабелей (потому что у Чо-хи шнуры — извечная трагедия). — Доставщица счастья прибыла, — сказала Минджи вместо «привет». — Заходи, богиня, и спаси меня от смерти среди коробок, — из гостиной вынырнула Чо-хи и мгновенно ослепила: короткий белый кроп-топ из прошвы с завязкой, джинсовые шорты с вышитыми цветочками, белые кроссовки (у дверей она их уже сорвала ногой), волосы забраны в высокий хвост, серьги-звёзды болтаются. Вся — лето, дерзость и обнимашки. — Ты выглядишь как училка, которая пришла на родительское собрание и всех осудила. — Это не осуждение, — Минджи протянула пакет. — Это дисциплина. — Ага, — Чо-хи вцепилась в пакет, сунула нос внутрь и довольно заурчала: — О-о, лапша и кимпаб. Ты святая. За это тебе позволено командовать мной ближайшие два часа. — Ближайшие два часа я и так командую, — механически ответила Минджи, проходя на кухню. — Где сеть удлинителей? — Там, где лежат все важные вещи — в коробке «разное», — абсолютно серьёзно сказала Чо-хи и, не выдержав, прыснула. — Ладно, шучу. Справа от стола. Тори спрыгнул, подошёл к Минджи и, как взрослый мужчина, потребовал внимания. Минджи, не снимая выражения «я строгая», наклонилась, погладила его между ушами, и кот немедленно пустил мотор. — Ему уже лучше? — спросила она. — Да, — Чо-хи сунула палочки в лапшу и говорила с набитым ртом, как обычно. — Вчера ещё строил из себя умирающего лебедя, сегодня жрёт и орёт на голубей. Кстати, — она прищурилась, — это ты сейчас замыливаешь мне мозги кошачьими разговорами, чтобы не говорить то, что должна? Минджи покосилась. — В смысле? — В смысле, — Чо-хи театрально поставила коробочку с лапшой на стол, — ты пришла ко мне с лицом «я спокойна и всё под контролем», но у тебя за ухом прядь торчит, а ты её не поправила. Это твой личный индикатор «внутри паника». Давай, солнышко, — Чо-хи хлопнула ладонями, — рассказывай. Всё. Живо. С эмоциями. Иначе я буду мучить тебя проводами. Минджи медленно вздохнула и сдалась. Села на табурет у кухни, аккуратно подоткнула юбку, чтобы не помять, и сложила ладони на столе. Вид у неё был как у человека, который собирается признаться в преступлении века. — Мы с Чимином поцеловались, — сказала она ровно. Полсекунды — тишина. Потом Чо-хи выдала: — ЧЕГО-О-О?! И на автомате подпрыгнула. Реально. Подпрыгнула как ребёнок. Тори обиженно «мррр», лапша едва не вывалилась, но чудом устояла. — Я так и знала! Я ТАК И ЗНАЛА! — Чо-хи прижала ладони к щекам, завертелась по кухне и вернулась обратно. — Бляяяять, наконец-то! — Она тыкнула в подругу пальцем. — Это случилось где? В студии? На улице? В лифте? В моих фантазиях было в лифте, но я гибкая по части сценариев. — В клубе, — ответила Минджи, и слова «в клубе» прозвучали так, будто она сообщила «на Марсе». — Что?! — Чо-хи захлопала глазами. — Прямо в клубе? Ты в образе? Он — красавчик? Картина маслом «Гера и инвестор»? — В приватной комнате, — уточнила Минджи и, кажется, впервые за всё время слегка покраснела. Чо-хи уставилась секунду, потом сжала кулаки над головой: — ДА! ДА! ДА, СУКА! — Она запрыгнула на носочки, как маленький фонтан радости, и посыпала кухню искрами «я же говорила». — Рассказывай немедленно. С запахами, с фактами, с географией языка. Ладно, без географии, но с темпоритмом. — Чо-хи, — Минджи закрыла лицо ладонью и рассмеялась — тихо, смущённо. — Ты невыносима. — Это мой шарм, — отмахнулась та. — Ну? Как? Он хороший? Слишком мягкий? Слишком голодный? Или вот это твое: «всё ровно, без истерики»? Минджи опустила ладонь, провела пальцем по кромке стакана и честно: — Он… настоящий. Без игры. Понимаешь? — Она поискала сравнение. — Как будто не «я умею целоваться», а «я очень хочу тебя и ничего не доказываю». И ещё он спрашивал. Глазами. Как будто на каждом шаге смотрел, «можно?». И когда я сказала «да», — она на секунду прикрыла глаза, — отнялся весь мир. Чо-хи ручками обняла себя за плечи и выдала новый уровень восторга: — О боже, у меня сейчас диабет от вашей нежности, — и потом, мгновенно переключившись на срач: — Если он тебя хоть раз обидит, я оторву ему всё, чем он думает. Но пока что — я в него, блядь, верю. — Не надо ничего никому отрывать, — Минджи фыркнула. — Мы… поговорили потом. Уже на улице. Нормально. Без спектакля. — Она чуть задумалась. — И решили… не торопиться. Узнавать друг друга. По-настоящему. Встречаться, ходить куда-то. Без ролей. Я сказала, что боюсь. Он — что не будет исчезать. Похоже на план. Чо-хи замолчала и какое-то время молча на неё смотрела. А потом улыбнулась очень по-простому, без своих привычных «я язва». — Мин, — тихо, — я горжусь тобой. — Чем, — автоматически отрезала Минджи, — тем, что я связалась с клиентом? — Тем, что ты перестала жить как робот, — мягко сказала Чо-хи. — Ты годами ходила по нитке: «вот тут работа, вот тут надо, вот тут правильно». Я тебе всегда говорила — ты умеешь жить «по уму», но иногда надо «по сердцу». И ты сейчас — по сердцу. Это страшно. Но это, блядь, жизнь. Минджи опустила взгляд. Уголок губ дрогнул. — Я всё равно боюсь. — Давай так, — Чо-хи сунула ей коробочку с лапшой, — наличие страха не отменяет наличие лапши. Жри. — Она села напротив, подперев щёку ладонью. — И да, напомни себе: ты никому ничего не должна. Ни объяснений, ни отчётов. Всё, что ты должна — это прислушиваться к себе. Если в какой-то момент ты скажешь «стоп» — он должен остановиться. Если скажешь «идём дальше» — он должен идти рядом. Всё. Это твои правила. — Он… слушает, — сказала Минджи и сама удивилась, как много весит это «слушает». — В студии — тоже. Вчера — тем более. И… когда он взял меня за руку, — она запнулась и посмотрела в сторону окна, — это было… спокойно. Не как в кино. Просто спокойно. Мне не хотелось отдёрнуть. Это странно. — Это называется «безопасность», — отрезала Чо-хи. — Привыкай. Вообще-то так и должно быть. Все вот эти «страстно, но токсично» — херня. Страсть без безопасности — это костёр на бензине. Красиво и быстро сгорает. А тебе, моя женщина, нужен камин. — Ты звучишь как терапевт, — Минджи усмехнулась. — Я звучала бы как терапевт, если бы не хотела подробностей, — Чо-хи подпёрла подбородок и заговорщицки наклонилась. — Он что сказал после? Твоё любимое «молчим и разойдёмся» или «я напишу»? — Он сказал «без сердечек», — Минджи сдалась и улыбнулась уже откровенно. — В смысле?! — Чо-хи округлила глаза. — Долгая история, — отмахнулась та. — У нас есть шутка насчёт «без сердечек». Смешно только нам двоим. — Ладно, — Чо-хи уважительно подняла ладони. — Ваша парная криптография — ваша. Я всё равно счастлива. — Она резко вскочила. — Так! Праздничный ритуал. — Рванула к колонке, ткнула кнопку — заиграл какой-то ретро-фанк. — Мы раскладываем книги под музыку и не роняем кота. Тори, дружок, не мешайся. Тори выразил презрение и ушёл в спальню, демонстративно цепляя хвостом коробки. Минджи рассмеялась и встала. Они начали распаковывать — Чо-хи вытаскивала книги и ставила на полку «как красиво», Минджи переставляла «как правильно». Между делом разговор продолжался — рваными фразами, без пафоса, как умеют только близкие подруги. — Он тебя троллит? — спросила Чо-хи, передавая стопку журналов. — Реже, — признала Минджи. — И… — чуть смутилась, — когда троллит — не так, как раньше. Без этого «я тебя схвачу — и посмотрим, что ты сделаешь». Больше… нежности. — Бляяя, — выдохнула Чо-хи и, не скрываясь, подпрыгнула ещё раз. — Нежность — это мой фетиш. — Она резко остановилась, сделала серьёзное лицо: — Но если он хотя бы раз позволит себе быть пассивно-агрессивным, манипулятивным или начнёт играть в «исчезну — вернись сама» — я, клянусь, переберу все связи и выясню, где он живёт. — Он не такой, — коротко сказала Минджи. — Тем лучше, — кивнула Чо-хи. — Тогда расслабься и грейся. Но не теряй голову. Твоя голова мне нужна, чтобы ты не превратилась в скучно-счастливую девушку, которая перестала материться. Мне с тобой будет неинтересно. — Я тебя умоляю, — Минджи положила стопку ровно по краю, — я скорее перестану дышать, чем перестану материться. — Вот и договорились, — Чо-хи по-деловому хлопнула по коробке. — Что у нас дальше — тарелки? Или ты хотела поговорить ещё про «я боюсь»? Минджи помолчала. Потом честно: — Хочу, но уже меньше. Раньше страх был как шум в голове. Сейчас он как фон. Я слышу его, но он не ведёт. — Она кинула взгляд на подругу. — Ты правда думаешь, что я «начала жить»? — Мин, — Чо-хи повернулась лицом к ней, опёрлась бедром о стол и посмотрела прямо, без шуток. — Я вижу тебя давно. Когда ты тренируешь — ты живая. Когда ты в студии — ты живая. Все остальные моменты ты очень дисциплинированно существуешь. Сегодня ты сказала мне «я хочу». Не «надо», не «правильно», не «по плану». «ХОЧУ». — Она улыбнулась так, что уголки глаз мягко сложились. — Да. Это жизнь. Добро пожаловать. Минджи сглотнула, кивнула и прошептала: — Спасибо. — Не мне, — фыркнула Чо-хи. — Своей смелости. И — — она хитро прищурилась, — его губам. — Чо-хи! — Минджи покраснела снова, как девчонка, которую поймали на поедании сладкого. — Что-о? — наигранно удивилась та. — Я просто уважаю качественную работу. Они засмеялись одновременно. Смех комфортно разошёлся по пустым комнатам, как будто клеил обои лучше любого мастера. К вечеру коробок стало заметно меньше. Книги заняли полки, посуда разместилась на кухне, на диван лег плед. Чо-хи поставила чайник, Минджи аккуратно подвязала шнуры под телевизором хомутами — никаких змей. На балконе ветер трепал занавеску, город уже зажёг окна. Тори вышел обратно, как хозяин, который проверяет вечерний распорядок. Запрыгнул к Минджи на колени, устроился комком и закрыл глаза. Минджи погладила его, и это движение было таким спокойным, таким домашним, что Чо-хи поймала себя на простом счастье. — Ты знаешь, — сказала она вдруг, — я всегда считала, что ты красивая, когда строгая. Но когда ты сейчас смущалась — было ещё красивее. Не прячь. Пожалуйста. Минджи посмотрела на неё и покачала головой. — Ты ужасный человек, — сказала она с нежностью. — Я лучший человек, — поправила Чо-хи. — И у меня лучший кот. И теперь, кажется, у моей лучшей подруги — лучший мужик. — Не начинай, — предупредила Минджи, но не смогла сдержать улыбку. — Мы договорились: постепенно. — Постепенно, — согласилась Чо-хи и подмигнула. — Но быстро. — Чо-хи, — стон. — Ладно-ладно, — подняла ладони. — Я добрая. — И уже нормальным, тихим голосом: — Я рядом. Если что — кричи. Я приеду. Ночью, утром, в три — плевать. Не держи всё одна, слышишь? Минджи кивнула. Серьёзно. — Слышу. И это было главное «да» вечера. Они ещё немного поработали: сложили одежду в шкаф, развесили пару постеров на стены (Чо-хи — с дерзкими надписями, Минджи — выровняла по уровню, и да, они спорили ровно тридцать секунд, а потом хором «ладно, пусть так»). Под конец Чо-хи всё-таки вышла на балкон, закурила, но развернулась спиной, чтобы дым не шёл в комнату. Минджи, проходя мимо, без слов протянула ей пепельницу — вот это у них всегда было отлажено. — Ну и? — выдохнула Чо-хи дым и улыбнулась в сумерки. — Ты счастлива? Минджи уткнула подбородок в ладони, облокотившись на спинку дивана, и задумалась. По-настоящему. Не на три секунды, а с тем самым честным внутренним сканированием, которое она делает перед важными решениями. — Я… — она подняла глаза, и в них было светло, — думаю, что да. Не громко. Не «а-а-а, мир, я счастлива». А тихо. Как будто воздух стал правильной температуры. — Пауза. — И мне страшно. — Это нормальный набор, — кивнула Чо-хи. — Называется «жизнь 1.0». Добро пожаловать ещё раз. Они обменялись усталыми, довольными улыбками. Часы на стене щёлкнули на новый час. Где-то за окном кто-то включил музыку — старый поп, смешной и уютный. Тори урчал, как мини-мотор. — Завтра напишешь ему первой? — спросила Чо-хи. — Он обещал написать утром, — ответила Минджи. — Без сердечек. — И ты такая: «фу, какие сердечки, мы взрослые люди», — спародировала Чо-хи. — Нет, — Минджи пожала плечом. — Я такая: «давай без сердечек, потому что у меня и так сердце прыгает». Чо-хи притворилась, что умирает от мимимишности, рухнула на диван и простонала: — Пиздец, я вас обожаю. — Не сглазь, — автоматически отозвалась Минджи и, поднявшись, подтянула на Тори плед. — Всё будет хорошо. — Всё уже хорошо, — поправила Чо-хи. И это было правдой. Утро началось не с будильника. Телефон зазвонил на тумбочке — не вибрация, нормальный звонок, наглый и светлый, как будто знал, что сейчас разбудит кого-то счастливого. Минджи нащупала трубку вслепую, не открывая глаз, и уткнулась щекой глубже в подушку. Голос у неё на утро всегда ниже, мягче. — Алло… — пробормотала она в подушку и машинально прищурилась, потому что солнце хитро пробиралось сквозь неплотные шторы. — Доброе утро, — сказал голос в динамике. Она улыбнулась. Очень глупо и сразу. А потом — вспомнила вчерашний договор и, не удержавшись, подыграла строгой. — Эм-м, у нас, кажется, был договор, — хрипло, но с железной «строгостью». — «Одно сообщение. Без сердечек». Это что сейчас было? — Ага, — Чимин рассмеялся. — Это было «одно сообщение». Только с голосом. Я всё соблюл. — Ага, конечно, — она перевернулась на спину, уставилась в потолок и безуспешно попыталась перестать улыбаться. — Перевожу: «минус один пункт в карму дисциплины». — Не лишай меня кармы с утра, — взмолился он. — Там и так не фонтан. Я просто… — он замолчал на секунду, как будто отрезал лишние варианты, и сказал честно, без винтов: — Я хотел услышать, как ты говоришь «алло». Всё. Минджи прикрыла глаза ладонью. — Ты невозможный, — выдохнула она. — И абсолютно бессовестный. — И всё-таки ты улыбаешься, — спокойно констатировал он. — Я слышу. — Не льсти себе, — буркнула она. — Может, мне просто снится что-то смешное. — Что, например? — он сделал вид, что готов соперничать со сном. — Что какой-то упрямый ученик звонит тренеру утром, хотя обещал написать, — с каменным голосом. — И делает комплименты её «алло». — Жёсткий сон, — согласился он. — Очень реалистичный. Она рассмеялась. Тихо, всё ещё глухо от сна. — Сколько времени? — спросила, наконец вывернув руку так, чтобы глянуть на экран. — Девять ноль две? Ты нормальный вообще? — Очень, — отозвался он. — Я уже кофе выпил, отчёты посмотрел, сейчас сделаю вид, что пойду работать. Но перед этим хотел… — он шумно выдохнул в трубку, будто собирался с наглостью, — позвать тебя на свидание. Минджи повернулась на бок и прикусила губу, пытаясь унять автоматическую улыбку. Щёки в этом утреннем свете грелись, как буд-то там кто-то поставил маленькие лампочки. — Быстро ты, — заметила она, но без колкости. — Ты такая, — парировал он. — На тормоза не тянет. — Ты только что нас сравнил с машинами? — деланно возмутилась она. — С болидами «Формулы-1», — невозмутимо. — Красивые, дорогие, вечно на пределе. Ты — пилот. Я — твоё топливо. По-моему, романтика зашкаливает. Она прикрыла рот ладонью, чтобы не хохотнуть громко. — Ладно, поэта выключили, — послушно отступил он. — Нормальными словами: суббота. Вечер. Я забираю тебя из дома. Никаких танцев, никаких ролей. Просто мы. Ты согласна? Слова «я забираю тебя из дома» попали в неё неожиданно глубоко. Не «встречаемся сами как-нибудь», не «заедешь?» — он чётко берёт на себя заботу, и это чертовски… спокойно. — В субботу у меня дневная группа, — автоматически перечислила она. — До шести. После шести могу. — Идеально, — сразу. — Тогда в семь тридцать я у твоего подъезда. — Семь тридцать… — повторила она и почувствовала, как внутри что-то снова перестраивается на новый ритм. Не паника — организация. — Куда? — Секрет, — с удовольствием сказал он. — Ненавижу секреты, — рефлекторно. — Это хороший, — он смягчил голос. — Там тихо. Там вкусно. И там ты сможешь смеяться так, как вчера, когда сказала про сердечки. Тебя устроит такой секрет? Она выдохнула. — Устроит. — Окей, — в его голосе появилась та довольная улыбка, которую она уже научилась слышать, — значит, мы договорились. Суббота, 19:30, я забираю тебя. Платья, каблуки — по желанию. Можно прийти в бронежилете дисциплины, если так спокойнее. — И ты будешь стучаться в него, — сухо подколола она. — Ага, — без стыда. — Стук-стук. Это я. Минджи закатила глаза в потолок и почесала щеку пальцем, всё ещё не веря, как легко и правильно звучит этот утренний диалог. — Но, — он прочистил горло, — у нас же завтра тренировка. Так что финальные детали — завтра, ладно? Вдруг ты захочешь поменять время. Или… — он чуть замялся, — передумаешь. Я не буду пугать субботой в четверг утром. — Я не передумаю, — сказала она сразу. И сама удивилась, какая уверенность слышна прямо в сонном голосе. — Просто… завтра уточним. — Понял, — мягко. — Как ты спала? Она на секунду задумалась, позволив себе честный ответ. — Спокойно, — сказала. — Редкость. — Хочется присвоить себе заслугу, — признался он. — Но, наверное, пусть будет заслуга мира. — Мира и тайминга, — поправила она. — И… — она перевернулась снова на спину, — твоего «не исчезаю». — Держу курс, — отозвался он полушутя-полусерьёзно. — Слушай, а у тебя голос по утрам… — он сделал вид, что подбирает дипломатичные слова, — опасный. — В каком смысле «опасный», — недоверчиво. — В смысле я на работе буду думать, как ты сейчас говорила «алло», — честно. — Господи, — простонала она, уткнувшись ладонью в глаза. — Хватит. Дай мне пять минут приличия перед началом дня. — Ладно, — он засмеялся. — У тебя есть пять минут. Потом я опять позвоню и скажу, что соскучился. — НЕ СМЕЙ, — мгновенно. — Ты обещал одно сообщение без сердечек. — Это звонок, — провокационно. — Чимин. — Ладно-ладно, сдаюсь, — быстро. — Пишу одно. Без сердечек. И исчезаю до завтра. Руки за голову, язык в карман. — Хороший мальчик, — невольно сорвалось у неё. — Скажи ещё раз, — тут же. — Не обольщайся, — отрезала она, но улыбка была слышно. — Иди работай. — Есть, тренер, — ответил он почтительно, и оба вдруг замолчали на секунду — из той тишины, где ни один не хочет нажимать «сброс», потому что слишком хорошо. Она решила — раз уж он позвонил раньше, закончить звонок будет она. Иначе они так и повисят на линии до обеда, как подростки влюблённые. — Тогда… до завтра, — сказала она. — До завтра, — эхом. — И — — она вдохнула, — спасибо за звонок. Несмотря на правила. — Не за что, — мягко. — А «правила» мы перепишем вместе. Пока. — Пока. Она нажала «сброс», но телефон не убрала. Несколько секунд просто лежала с трубкой на груди и смотрела на потолок, где солнце светлым прямоугольником застыло на белой краске. Сердце стучало ровно — без дурацких скачков, без тревожного тремора. Грудь поднималась спокойно, как после правильно сделанной растяжки. Потом она уткнулась лицом в подушку и, ни с кого не скрываясь, тихо и долго улыбалась. Свидание. В субботу. Он заберёт меня. Без ролей. Её собственная мысль прозвучала как обещание — не от него, от неё самой: я себе разрешаю. С кровати сполз плед, она подтянула его, снова провалилась головой в подушку и позволила себе минуту-чуть-чуть полного счастья. Без вины и объяснений. Просто так. Потом встала. Кофе — на плиту. Вода — шёпотом закипает. В телефоне — пара уведомлений по студии, расписание, чат с группой. Руки сами, привычно, собирают волосы, лицо — лёгкая умывалка, зеркало — спокойно отражает её сегодняшнюю, чуть более светлую, чем обычно. Минджи поймала своё отражение и не стала, как раньше, исправлять каждую мелочь. Улыбнулась — коротко, почти невидимо постороннему, но себе заметно. В холодильнике — остатки риса, можно сделать быстрый киму-бап на перекус до обеда. В голове — план дня. В сердце — ровный тёплый квадрат, как плед на диване Чо-хи. Она вернулась в спальню, заправила постель и, ради глупости, плюхнулась в центр ещё раз — распластавшись звездой, с раскинутыми руками, как ребёнок. «Фу, какая банальность», — сказала бы вчерашняя Минджи. «И что?» — ответила сегодняшняя. Телефон брякнул — напоминание. «Завтра 19:00 — индивидуальная». Она улыбнулась: «завтра 19:00 — детали субботы». И подумала о том, что когда-то боялась этих деталей больше самого решения. Сейчас — нет. Она впервые за долгое время хотела пятницу не потому, что «нужно провести занятие», а потому, что «там он». Хотела субботу не потому, что «свидание — это пункт в чек-листе нормальности», а потому что «хочу быть рядом». Она выключила чайник. Налила в кружку чёрного. Вдохнула аромат. И пошла в душ — со счастливым, неприлично довольным лицом человека, у которого впереди рабочий день, пятничная тренировка, субботнее «он заберёт» и новое, рискованное, вкусное «узнаём друг друга».