Абсурд

baby though I've closed my eyes

i know who you pretend i am

От Тома воняет спиртом. Не тем спиртом, которым воняет в лаборатории. Там спирт стерильный, спирт там отдает белыми стенами и ваткой, которой промокают кожу перед уколом. Спирт там заставляет морщиться, но всё равно принюхиваться, будто против воли, а этот спирт заставляет морщиться и хотеть бежать, бежать, пока не поздно, бежать-бежать-бежать, бежать, не оглядываясь. Этот спирт неприятный. Первый не знает, что происходит и что от него требуется. В условия сделки это не входило. Но временами Том ведёт себя странно. От него странно пахнет, он странно говорит и странно ходит. Это случается нечасто: как правило после того, как тот слишком долго копошится в вещах или после того, как Первый упоминает в спорах Роберта. Люди такие странные и непонятные. Том снова садится на край его жилой койки, не давая уснуть. Он лениво облокачивается на ладонь, занимая половину пространства: так, что сбежать никак нельзя. Первый нервно сжимает в руке любимую пушку, почти рефлексом, на всякий случай. Обычная мера предосторожности, но Том почему-то злится. Он снова много говорит. Говорит сплошным монологом, не давая вставить и слова, и говорит очень долго, не давая эмоциям скользнуть в беглой речи. Почти как на экспериментах, и эта ассоциация вызывает в Первом рвотный позыв. Это всё так ужасно. — И тогда я рассмеялся. Нет, правда: мне было просто невероятно смешно, и все смотрели на меня, как на полного придурка, ведь смеяться на похоронах у людей не принято, знаешь? Это называется психоз. Состояние, при котором поведенческие реакции совершенно не соответствуют происходящему, если мы опираемся на Павлова, ты понимаешь? О, да, Том, прекрасно понимаю. Возможно, примерно в таком состоянии я и согласился на сделку с тварью, которая переубивала всю мою семью. Об этом Первый думает, но упрямо молчит, по-видимому, молясь, что если игнорировать Тома, то Том подумает, что он умер и уйдет сам. Но Том не уходит. Сколько у него там этих историй, интересно? — У меня даже была мысль воспитать тебя, как собаку Павлова, раз уж мы говорим о нем. Ну, знаешь, например, связать в твоей черепушке мой приход к тебе с чем-нибудь хорошим, чтобы ты перестал так от меня шарахаться. У тебя уже вышло, Том, только с точностью наоборот. Гордись собой. Первый лежит лицом к стене, мастерски изображая сон, но каждая клетка тела напряжена почти до судорог. Том знает, что Первый не спит, и Первый знает, что Том знает, а Том знает, что Первый знает, что Том знает. Абсурд. — Может, хотя бы промычишь что-то в ответ? Том опускает руку куда-то на одеяло, под котором ежится клон, и попадает одной частью широкой ладони на тазовую кость, а второй – на бок. Грубо ведёт наверх. Это не попытка погладить ни в коем случае, скорее, провокация в чистом виде: Первый всегда шарахается от прикосновений. Работает безотказно и всегда, и этот случай исключением не становится. Всё, что происходит дальше – туман. Первому мерзко, и он подскакивает с положения лёжа, попутно сжимая в руке пистолет, с которым обычно ходит на вылазки, и нервным рефлексом выставляет руку так, чтобы дуло уперлось прямо в лоб учёному. — Не трогай меня. Голос теряет всю уверенность из-за отдышки. Блондинистая прядка, выбившаяся из укладки, падает на ствол под собой. Том не моргает. Он медленно поднимает руки, но взгляд его остаётся холодным, а губы медленно-медленно растягиваются в ухмылке, от которой Первого в такие моменты передёргивает. — Ты раньше никогда мне не угрожал, Роберт. Первый хочет верить, что ему послышалось, но это не так. Предупредительный выстрел происходит в соседнюю стену, чтобы показать серьезность намерений и угрозы, прежде чем снова прицелиться меж серых глаз. — Стреляй. Том говорит четко, даже когда язык заплетается после виски. Том говорит четко, потому что знает, что в него не выстрелят.