1

Тени в спальне были длинными и бархатными, их смягчал лишь теплый свет одной лампы на прикроватном столике. Гермиона медленно покачивалась, стоя посреди комнаты, её губы шептали старинную колыбельную, слова которой она сама узнала лишь недавно. На её руках, прижавшись к шелку ночной сорочки, спала маленькая Лилия. Рыжеватые кудри девочки были такими же, как у её бабушки, имя которой она носила. Дыхание младенца было ровным и безмятежным, горячим пятнышком на коже матери. Тишину нарушил едва слышный щелчок открывающейся двери. Гермиона не обернулась; она узнала его шаги — бесшумные, владеющие пространством, как будто даже воздух расступался перед ним. Люциус Малфой остановился на пороге, наблюдая. Аристократ. Даже сейчас, в его солидном возрасте, время было к нему более чем благосклонно. Лишь легкие морщинки у глаз, прорезавшиеся за последние годы, выдавали прожитые годы, делая его холодную красоту не столь отточенной, а более глубокой. На нем был темный шелковый халат, и платиновые волосы, свободно ниспадавшие на плечи, казались в полумраке живым серебром. Он женился на ней, когда ей было двадцать четыре. Она пришла в это поместье беременной, напуганной и ожесточенной, с вызовом в глазах, который он, к своему удивлению, нашел… восхитительным. Он, вдовец, с сыном, который ненавидел его и весь мир. Они заключили странную сделку: он давал её нерожденному ребенку имя, защиту, состояние. Она давала ему… что? Призрак искупления? Новую цель? Он и сам не всегда мог это определить. — Уснула? — его голос был тихим, но густым, как старый коньяк. Гермиона кивнула, не сводя глаз с дочери. —Только что. Колыбельная всё ещё действует безотказно. Он приблизился, и его длинные пальцы легли на её плечо, а затем коснулись крошечной ручки Лили. Прикосновение было прохладным и странно успокаивающим. В его глазах, обычно ледяных, теплилось что-то редкое и подлинное, что появлялось только, когда он смотрел на девочку. Этот хрупкий мир был разрушен другим голосом, резким и отточенным, как лезвие. — Идиллическая картинка. Прямо-таки трогательно. Драко стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он вырос в сурового, красивого мужчину, но в его глазах застыла вечная насмешка, а в уголках губ залегла привычная гримаса презрения. Он не жил в поместье, но появлялся с непредсказуемой регулярностью, словно дьявол, являющийся по первому зову старой ненависти. — Драко, — ровно произнес Люциус, не убирая руки с плеча Гермионы. — Отец. Гермиона. — Он произнес её имя нарочито медленно, смакуя каждый слог, как нечто неприятное на языке. Его взгляд скользнул по ней, по её простой ночной сорочке, по спящему ребенку. — Все ещё играешь в маму? Мило. Напоминает мне, как ты нянчила того уродца-гоблина в банке. Видимо, материнский инстинкт у Гриффиндорцев не разбирает, к кому применять. Гермиона застыла. Она чувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не отвечала. Раньше спорила, огрызалась, но каждый раз это выглядело как жалкая попытка. Его унижения были тоньше физических пыток. Они вскрывали старые раны и сыпали солью в самые уязвимые места. — Ребенок спит, — холодно предупредил Люциус. — О, я не буду шуметь, — Драко сделал шаг внутрь. Его взгляд упал на колыбельку из темного дерева, стоявшую рядом с кроватью. — Просто проходил мимо. Хотел посмотреть, как поживает моя… сводная сестра. Интересно, она унаследует твою знаменитую сообразительность, Гермиона? Или нашу семейную склонность к тёмным искусствам? В конце концов, она — Малфой. Как бы ты ни старалась это забыть. Он подошел так близко, что Гермиона почувствовала запах его одеколона и огненного виски. Она инстинктивно прижала к себе Лилию сильнее, закрывая её собой. — Оставь её в покое, Драко, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала усталая мольба, которую она тут же возненавидела. — Я? Я ничего не делаю. Просто смотрю. На новую надежду рода Малфоев. Наполовину грязнокровку, но отец, видимо, решил, что это приемлемо. После всего. — Он бросил взгляд на Люциуса, полный немого обвинения. — Интересно, что бы сказала мать? Люциус выпрямился. Его лицо стало маской из чистого льда. —Выйди. Сейчас же. Драко задержал взгляд на бледном лице Гермионы, на её глазах, в которых плескалась подавленная боль. Он добился своего. Он снова напомнил ей, где её место. Напомнил, что какие бы шелка ни носил её ребенок, в его жилах течет и её «нечистая» кровь. Что её брак — это сделка, а не сказка. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. —Спокойной ночи, мачеха. Спите крепко. Если, конечно, совесть позволит. Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив за собой горький холод. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. Дрожь, которую она сдерживала, теперь пробежала по её рукам. Люциус повернулся к ней. Он не стал обнимать её, не стал произносить пустых утешений. Он просто поднес руку к её щеке, и его большой палец провел по влажной траектории слезы, которую она сама не заметила. — Он ненавидит меня, — прошептала она, глядя на спящую Лилию. — И будет ненавидеть её. Люциус наклонился и поцеловал в макушку сначала дочь, а потом — с той же странной, скупой нежностью — её. — Он ненавидит мир, который не оправдал его ожиданий. А ты и Лилия — его часть. Но вы — моя часть. И этого достаточно. Он взял у неё из рук спящую девочку с такой бережной осторожностью, будто держал всю вселенную, и уложил её в колыбель. А потом погасил свет, окутав комнату в целительную тьму, где не было места никому, кроме них троих. Где колыбельная всё ещё звучала в тишине, заглушая отголоски ядовитых слов.