Последний прощальный взгляд

Похороны Ольги прошли с той показной, холодной роскошью, которую мог обеспечить Григорий. Все было безупречно: черные лимузины, море цветов, приглашенные соболезнующие с безучастно-скорбными лицами. Сам он стоял у могилы, прямой и невозмутимый, как гранитный монумент, его рука властно лежала на плече Арины, прижимая ее к себе. Арина была куклой. На ней было строгое черное платье, купленное им, ее лицо скрывала вуаль. Она не плакала. Она смотрела на гроб, обитый темно-бордовым бархатом, и не могла поверить, что там лежит ее мать. Та самая легкомысленная, глупая, но единственная мама. Та, что привела его в их дом. Та, что не увидела, не захотела увидеть, в какой ад погрузила свою дочь. Когда гроб начали опускать в землю, Арина почувствовала, как что-то обрывается внутри. Не горечь, не тоска. Щелчок. Последний. Стук захлопнувшейся двери. Первые комья земли, глухо ударившие о крышку гроба, прозвучали для нее как залп салюта по ее прошлой жизни. По той Арине, которая когда-то смеялась, мечтала, бунтовала. Она стояла не двигаясь, пока могилу не сравняли с землей. Григорий держал ее за руку, и его хватка была единственным, что удерживало ее на ногах. Но не от горя. От пустоты. Бездонной, всепоглощающей пустоты, в которую она сейчас провалится, если он отпустит. Он увез ее домой. В машине она сидела, глядя в окно, но не видела города. Она видела только темную, влажную землю, засыпающую последнее, что у нее оставалось от прежней жизни. В особняке он налил ей коньяк. —Пей, — сказал он коротко. Она выпила залпом, чувствуя, как обжигающая жидкость разливается по телу, но не может согреть лед внутри. Он смотрел на нее, и в его глазах читалось нечто новое — не одержимость, не удовлетворение, а… ожидание. Он ждал, когда окончательно просядет последний оплот ее духа. — Теперь ты свободна, — произнес он, и в его голосе прозвучала странная, извращенная правда. Свободна от прошлого. Свободна от надежды. Свободна принадлежать только ему. Он повел ее наверх, в ее комнату. Его прикосновения в ту ночь были иными — не грубыми, не властными, а почти… ритуальными. Он словно запечатывал сделку. Принимая ее в дар. Ее тело, ее душу, ее безграничное, окончательное одиночество. Арина не сопротивлялась. Она отдалась ему с тем же чувством, с каким шла за гробом матери — как на автомате, не ощущая ничего, кроме все той же зияющей пустоты. Когда он уснул, она лежала и смотрела в потолок, и в ее голове стучала лишь одна мысль, одно слово, четкое и ясное, как удар колокола: «Довольно».