Глава 4. К критике бинарных оппозиций (pt. 2)

Прошло два дня. Этим вечером, если они сумели договориться, Аурелия вновь должна быть Аурелио, а я — гулем. Не сказать, что это было волевое решение. Пригласи меня кто-нибудь из друзей на тусовку — я бы, наверное, замешкался с решением. Но сегодня никто мне не звонил. А Роб — даже не отвечал на исходящий от меня звонок. До сумерек я работал над вялотекущим романом, для лучшей мотивации запасшись парой батончиков Mr Big, чтобы добить уже находящийся в коматозном состоянии мозг убойной дозой сахара. «Моё жалкое тело избавилось от сковывающих его недугов. Оно стало не просто как у всех нормальных людей — оно начало превосходить их тела многократно. До обращения я считал месяцы до своей смерти, после — желал смерти другим. Всем тем, кто мешал меня с грязью, кто отвергал меня, кто пренебрегал мною. Я был готов наконец-то навязать другим свою волю. Но потом я узнал, что месть не была и не могла быть волевым шагом. Потому что это первое, что делает всякий обращённый. Потому что именно возможностью мести завлекают обращающие, утаивая менее приглядные детали. Когда я возвышался над трупом своего давнего обидчика, я не чувствовал сладости победы. Мне было противно от того, что предел моих амбиций и устремлений ограничивался глумлением над каким-то подонком. Мне было досадно от того, что это действительно было пределом: моя свобода не простиралась дальше возможности истязать жалких, никому не нужных людей. Для них, высших особей высших людей, они были помойной пищей, слишком жирной и пресной. Они, высшие люди, вкушали плоть тех, кто отставал всего на ступеньку ниже. Почему позиция людей в этой иерархии определялась их властностью и влиянием в обществе? Я не знал. И это оставалось за пределами понимания: ведь, выходит, само это неравенство, основанное на количестве у человека власти, существует на биологическом уровне. Абстрактный авторитет реально насыщал плоть властителей судеб изысканным вкусом. Так и хорошо, разве нет? Диктаторы были без лишних прелюдий съедены — решительно и безразлично. Да только что в этом толку, если пожравшие их каннибалы сами навязывают свою волю? Я могу отринуть прежние авторитеты, но только лишь затем, чтобы подчиниться новым — в этот раз отдав им всего себя без остатка» В «Магнуме» как всегда было три с половиной человека и столько же вампиров. С другой стороны, ориентация на престижный сегмент пусть и даёт малую аудиторию, зато оправдывается кровью значительно лучшего качества. Вчерашние жертвы приходят на следующий день как ни в чём ни бывало. Я не знал, как к этому относиться, но сегодня зарёкся не давать оценку с позиции человеческого морального компаса. — О, это ты, Мел? Давно не виделись! Меня окликнула Марион, из-за чего тело предательски содрогнулось в мандраже. Две ямочки прорезали её белые щёки. Каждый раз, когда она расплывалась в улыбке, я приходил в короткое умопомешательство. — Можем себе позволить со своим долголетием, — неловко пошутил я, подсаживаясь рядом, в дальнюю залу, какой часто пользовались дети Каина, обсуждая свои тёмные дела. — Как же проходит твоя долгая жизнь? Я вкратце рассказал ей о произошедших за это время событиях, стараясь быть искренним, но при этом не взболтнуть лишнего. Много, вот, новых сородичей повстречалось за последнее время. Когда они успели расплодиться? — Ну, Аурелия приехала из Торонто на сезон, — так у вампиров назывался промежуток длиною в четверть или половину века, через которой они меняли личность или место жительства, если были как-то связаны с миром людей. — Этьен и Марсель… они обычно не заглядывают сюда, хотя странно, что ты не познакомился с ними раньше… А вот Калигари живёт здесь уже лет тридцать. На редкость приятный сородич. — Прошу прощения? — мне не хватало только пива, чтобы поперхнуться им: ни за что бы не догадался применить к этому персонажу такой эпитет. — Другие сородичи ведут себя так, будто наша главная проблема — это скрывать свой цинизм и животную натуру под маской человечности. Но почему-то никто не считает, что может быть и наоборот. Калигари едва ли не единственный, кто понимает, что мы тоже можем испытывать чувства, что нас могут беспокоить и человеческие переживания. Что мы в этом смысле не сильно отличаемся от людей. Что мы остаёмся людьми в большой степени. — Ты ходила к нему на сеансы? — Да, я давно его посещаю. — Стало быть, не очень-то и эффективно он лечит души? — Да нет же! — почти рассерженно воскликнула она. — Просто долгая жизнь даёт много поводов для размышлений и тревог. Кстати, я рекомендую тебе тоже побеседовать с ним. Она сейчас серьёзно? — Марион, мне приятно, что ты заботишься о моём психическом самочувствии, — начал я жеманно. — Ты должен позаботиться о нём сам, — вздохнула она. — Вернее, обратиться к специалисту. Для своих преклонных лет она очень подкована в современных self-care трендах. И для своей ангельской доброты — ужасно безучастна ко мне. — Мне уже один его никнейм не внушает доверия. — Да ладно, почему бы тебе не попробовать? Тем более, он не берёт платы за свои услуги. И через неделю планирует на какое-то время уехать из города. — Ты сейчас серьёзно? — спрашиваю я, закатывая глаза. — Абсолютно. На этот раз она меня не убедила, хотя я почти повернул голову в сторону телефона. Мы о чём-то беседовали, но половина меня обдумывала это сомнительное предложение. Можно сколько угодно укорять женщин за легкомыслие и глупость, но почему-то в конечном итоге мы стремимся понравиться им как заведомо более сведущим критикам. Даже если речь касалась собственной психики, лучшие знания которой уже попахивали тоталитаризмом. Когда я всё же решил воспользоваться баром по прямому назначению и сходил набрать стакан пенного, то по возвращении обнаружил Марион в компании какого-то господина — достаточно румяного и бронзированного, чтобы обнаружить в нём человека. Судя по манере держаться, он определённо спрашивал её не о маршруте до рю такой-то. Я не очень понял, что в такой ситуации предпринять. В голове мелькнула мысль — совершенно точно не моя. «Подожди, пока я с ним не закончу. Извини, пожалуйста». И следом за ней уже собственная: «Итак, сейчас она без малейших угрызений совести ответит на его флирт, уединится с ним и начнёт осыпать поцелуями, пока не доберётся до шеи, пока я буду стоять тут и цедить пиво». Перспектива захватывающая. К ней добавлялась моральная дилемма: какая роль нанесёт наименьшие репутационные потери, куколда или обиженного истерика? Решил, что лучше всё-таки рогоносца: купленное пиво как-никак хотелось допить. И, возможно, взять ещё второе и третье. Марион обернулась достаточно быстро. Я уставился на неё взглядом обиженного рогача. — Ещё раз извини. Неловко признавать, но когда добыча сама лезет тебе в руки, то невольно поддаёшься искушению, — виновато оправдывалась она. — Да, да, эти самые животные инстинкты. — Это всё ещё лучше, чем ловить людей в подворотнях. Здесь, справедливости ради, я не применяла насилия. И выпила совсем крохи. И вообще, будь моя воля, я бы предпочла кровь добровольных доноров, но сейчас её чёрный рынок держат вентру. Тореадоры вообще испытывают какой-то страшный комплекс вины за свои естественные пищевые привычки. А к психотерапевту почему-то нужно идти мне. — Господи, ну и бог с ним. Может, с меньшим объёмом крови у него рожа перестанет быть такой красной. Я к другому вёл, — изобразив в воздухе недифференцированный жест, я морально готовился высказать давно мучившую мысль. — Почему ты позволяешь лапать себя своей добыче, но даже не позволяешь просто касаться тебя более… тем, кто для тебя более значим? Например, мне? — Просто касаться? — Ну… Может, не просто… А как мы определяем это «просто»? — Мел, — остановила она меня требовательно. — Можешь не объяснять, я поняла. — Зато я не понял! — восклицаю я в кромешном замешательстве. — Коснись меня. Так, как тебе хочется, — она подошла ко мне и выжидательно склонила голову. — Подожди, а в чём подвох? — Ну же, — она вытянулась во весь рост, расправляя плечи. Я выразительно стоял столбом, пока всё же не принял решение обнять её, запустив руки под свободный свитер. Мои ладони обожгло жутким холодом, точно я прижался к февральскому фонарному столбу. Он словно был внешним выражением озноба, оседающего на коже в момент угрозы. — Что ты ощущаешь? — спросила Марион отстранённо. — Мороз по коже. Очень колючий. — Потому что ты трогаешь оживший труп. Я чувствовала пульсацию твоей крови, как она течёт по венам. Ты очень горячий, почти расплавленный, хотя я чувствую это скорее на уровне сознания, чем тактильно. Сейчас я сыта, но не случись появиться здесь тому джентльмену, я испытывала бы навязчивое желание укусить тебя. — Я понял… Это было очевидно, но почему-то я всегда уходил в отрицание. Сородичи могут быть сколько угодно чувственными и человечными, но простые смертные и застрявшие где-то между двумя этими состояниями всё равно будут слишком далеки от них. Это умерший близкий, который незримо поддерживает тебя в тяжёлые времена, но которого ты никогда не обнимешь. Буквально умерший. — Но этот человек… Он тоже чувствовал холод? — Сила Присутствия, — с горечью заметила Марион. — По крайней мере, он не отдавал себе в этом отчёта. — Что же, — столь же траурно заключил я. — По крайней мере, ты вроде как честно говоришь мне об этом. К глубокой ночи, мучимый бессонницей, я всё же рассудил, что нужно вылезать из бездны отчаяния, где я увяз. В таких обстоятельствах обращение к тому жутковатому мозгоправу уже не казалось чем-то совсем уж отвратительным. — Э… Добрый день, Калигари. Ну или вечер, да? — всё ещё низкая мотивация общаться с этим вампиром наложилась на уже упоминавшуюся где-то нелюбовь к телефонным разговором. — Это Мел, мы с вами виделись недавно… — Конечно, я вас хорошо запомнил! — слишком уж экспрессивно воскликнул он. — Как ваше здоровье? — Физическое, очевидно, в норме, а психическое слегка подводит… — О, это досадно. А как здоровье вашего отца, месье Стайна? Вы знаете, есть такой анекдот про британскую вежливость. Так вот, когда анекдотичный персонаж предстаёт во плоти — становится не по себе. Тем более, что я вроде как рассчитывал, что это будет не формой этикета, а врачебным выслушиванием жалоб. — Калигари, послушайте… — Успокойтесь, Мел, я пошутил. Ну и в том числе желал расширить клиентуру… Как понимаю, вы нуждаетесь в моих услугах. — Получается, что так, — пробубнил я. — С этим я к вам и звонил. — Замечательно. Хотите, устроим сеанс следующей ночью? Подождите, а к психотерапевту разве не на неделю вперёд нужно записываться? — Прям так сразу? Ну не знаю, — замялся я как жеманная дама. — А у вас есть какие-то неотложные дела этим вечером? — Да вроде нет… — Тем лучше! Не желаю оставлять вас в тревожном ожидании. К тому же, это, видите ли, часть метода, — уточнил он, наверняка умно кивая где-то за несколько миль. — Тогда буду ждать вас в полночь следующего дня. Я оказался в просторной квартире, напоминающей дом-музей или антикварную лавку. Дверь мне открыла анемичная девица, с порога прожёгшая меня взором затравленного зверя. С самого начала ничего не внушало мне доверия. — Привет. Я с визитом к доктору Калигари, — произнёс я, буквально выплёвывая этот дурацкий титул. — Можешь провести меня к нему? Ничего не отвечая, она направилась вдоль по коридору — оставалось лишь последовать за ней. А мне вообще-то хотелось переброситься пару слов уже со своим сородичем — если она, конечно, правда была гулем, как мне это показалось. Калигари чинно сидел в глубоком кресле. Его одежда походила скорее на ночную рубашку моды прошлого века, чем на докторский халат. — Рад снова вас видеть, — поприветствовал меня вампир. — Располагайтесь в кресле по соседству. Я обмяк в ткани мягкого сидения. По крайней мере, он обеспечивает мне комфортные условия, прежде чем линчевать. — Мечетесь между человеческой и гульей жизнью? — предположил Калигари, сцепив пальцы рук: по-старчески морщинистые, что для сородичей не очень характерно. — Как вы проницательны, — ответил я с непомерной долей сарказма. — Только задаю наводящие вопросы, чтобы дать вам ориентиры. — Можно обойтись и без костылей. Я уже успел порядочно поразмыслить над этой темой, сформулировать это в читаемой форме… и в конечном счёте утомиться от бесконечного повторения. — Да, я вижу, вы человек очень вдумчивый. — Человек ли? — С точки зрения сородичей — да. Но это ничего не объясняющая формальность. Гораздо важнее, кем вы себя ощущаете. Или желаете ощущать. Что в вас больше: человеческого или вампирского? Как будто бы здесь ответ был очевиден. — Человеческого, само собой. Я всё так же испытываю голод и жажду, даже ещё больше. Сплю я тоже по ночам, как люди с нормальным графиком работы. Я общаюсь с людьми не из необходимости, а из естественного желания. — Мел, вы сейчас описали себя как биологический организм, не больше. Как по мне, вы натура куда более возвышенная. К тому же, мне не кажется, что человеческое и не-человеческое определяется главным образом естественными привычками. Если бы сородичам пришлось питаться едой, перестали бы они быть сородичами? — Но в конечном счёте эти привычки как-то формируют нашу личность. Мы не существуем без своего действующего — иногда не по нашей воле — тела, — возразил я. — Если бы вампы посягались на нашу пищу, скорее всего, они бы представляли собой что-то другое. Хотя я могу представить, как это выглядело бы: огромные столы как на королевских пиршествах и в бальных залах, вопиющее чревоугодие и бог весть что ещё. — Вы говорите о власти? — спросил Калигари, поправляя очки закручивающим жестом, точно в них была встроен фотообъектив. — А вы часом прослушку у себя в кабинете не устанавливали? Калигари отвесил мне сумрачный взгляд. — Вы настолько не доверяете сородичам, что опасаетесь слежки даже в кабинете психотерапевта? — Это было бы самым логичным местом. Если бы у нас были служащие священники, я бы ожидал жучков и в исповедальне. Он встал из кресла, по-старчески придерживаясь за поясницу, подошёл к старомодному тяжёлому бюро, откуда извлёк толстенную тетрадь в кожаном переплёте и перо. — Совсем забыл про свой журнал, — посетовал он, возвращаясь на место с добытым. — Видите ли, Мел, я не могу ни признать, ни опровергнуть ваше лукавое допущение. Я скажу вам, что не держу в доме техники по схожим соображениям, не считая собственного вкуса, но верить мне или нет — дело ваше. Но, коль скоро вы решились поделиться со мной тяготами своей души, почему бы вам не довериться мне и сейчас? Со своего расстояния я мог разглядеть почти каллиграфический почерк записей в тетради, шедших сплошным полотном текста. Интересно, чьи тяжёлые судьбы были там запечатлены? — Хорошо, допустим. Вы спрашивали про власть? — Именно так, — уткнувшись в свою тетрадь, Калигари заправил за ухо тонкую седую прядь. — У вас незавидный статус. Некоторые сородичи считают гулей своими слугами, которые фанатично преданы им лишь по факту своей натуры. — Да вы открыли Америку, — язвительно комментирую я. — Вы, небось, ещё не такой, как все, искренне заботитесь о своей гульше, или что это за девушка встречала меня? Калигари чем-то зацепила эта реплика, хотя он и проигнорировал мой вопрос. — Однако и сами гули под воздействием витэ обретают сильную эмоциональную привязанность к своему сиру, доходящую до обсессии. Что я не наблюдаю в вашем случае. — Стесняюсь спросить: а откуда вы это знаете? — покосился я на него. — Немного идёт вразрез с известными вам правилами проведения сеансами? — он подкрутил длинный ус. — Соглашусь, хотя и сложно не знать каждого участника Конклава, когда он насчитывает всего несколько сотен сородичей и гулей. Поэтому простите, если я буду упоминать факты, о которых вы не сообщали мне напрямую. Вот так новость. Может, где-то в этой книжечке у него уже записан мой диагноз? Такая асимметрия знания напрягала. Я сильнее вжался в кресло, точно оно могло защитить меня от всепроникающего взора мозгоправа. — Так вот, ваш случай, можно сказать, уникален. Вы практически полностью автономны от вашего сира, исключая моменты насыщения витэ. Но одновременно это является и вашей проблемой. Вы можете оценивать своё положение незамыленным взором — и поэтому оно вызывает у вас фрустрацию. Вы видите властную подоплёку, свой статус слуги, и вас это, совершенно очевидно, не устраивает. Поэтому вы отчаянно цепляетесь за мир людей, с которым всё ещё связаны. Одновременно — пытаетесь достичь высокого, сколько это возможно, статуса в иерархии сородичей. За прожитые гулем пятнадцать лет вы узнали много об устройстве нашего общества — хотя странно, что за это время мы так и не успели познакомиться. В теории вы можете сделать и то, и другое: вам позволяют возможности, — после непрерывной речи он сделал небольшую паузу и хрипло откашлялся. — Но ваши перспективы довольно туманны, поскольку вы задаёте себе целью быть неким абстрактным человеком и неким абстрактным сородичем. Дело даже не в том, что нельзя быть двумя сущностями сразу. Проблема в том, что не существует этого человека и этого сородича. Нечто подобное я намедни говорил Аурелио. Получается, мой совет мне и посоветовали. — Вы чётко определяете каждое из своих состояний. Но чего ради? — продолжал Калигари. — Ваши определения вступают в противоречия, наслаиваются друг на друга и перемешиваются, а вы так и остаётесь на месте, ведя непрерывную борьбу с самим собой. Я с силой почесал висок. Старик выдавал обвинения пулемётной очередью, так что мне уже хотелось как следует накостылять ему. — Ну как будто бы вы, доктор, должны знать что-то про необходимость самоопределения, прости господи, идентичности. Я и так нахожусь в довольно шатком положении, не вписываясь ни туда, ни туда. — Всё верно. Но почему-то вы строите идентичность из нескольких разрозненных фрагментов, между которыми чертите непреодолимую пропасть. — Ну извините, иначе я сойду с ума, нарушу Маскарад и вообще аллес капут. Да и не хочется становиться циничной сволочью, отказываясь от своего мира в пользу вашего. Я, знаете ли, воспитан в католических традициях. — Вы замечательный собеседник. Но сейчас вы рассуждаете с точки зрения логики и прагматики. Не желаете немного поработать на уровне образов и неотшлифованных идей? — Заинтриговали. Арт-терапия? Гипноз? Лучше, конечно, арт-терапию. Я немного умею рисовать. — Нет, немного оригинальнее, — он тихо усмехнулся. — Последуйте, пожалуйста, за мной. Он провёл меня в смежную комнату. Её окутывала полутьма, но отблески света исходили не от свечей или чего-то схожего по функционалу, но от нескольких напольных зеркал, стоящих кругом посредине. — Задействуем покамест три, — пробормотал Калигари, разворачивая зеркала в мою сторону. — Подождите минуту. Он провёл ладонью в сантиметре от поверхности каждого, после чего, удовлетворившись результатом, отошёл и жестом указал мне встать подле них. — Что вы видите в отражении? — спросил вампир. — Уставшего мужика. Слишком ординарного. Может, стоит отрастить волосы? Или покрасить в какой-нибудь цвет поинтереснее? Не вставая с места, он щёлкнул пальцами и попросил меня повторить процедуру. Теперь я узрел себя, но уже отличающегося. У парня в отражении были угри по всему лицу и жидкие волосы. Да и сам он в целом выглядел довольно болезненным. — А это?.. — Вы до обращения. Помните это время? — Ну да. Не так много времени прошло, — кивнул я, когда в памяти всплыло нечто похожее. — Вы чем-то болели? — Астмой в тяжёлой форме. И ещё, вот, акне мучило. А, и мигрень, как же без неё. Паршиво, конечно, жилось. — Посмотрите внимательнее на себя. Что вы ощущаете? Нехотя я пристальнее вгляделся в своего болезненного двойника из прошлого. Явно не то, к чему хотелось бы обращаться. Мне неприятно смотреть на это лицо. На своё лицо. Но ведь это уже не я? Но я невольно сочувствовал ему — в том плане, что ощутил сильную головную боль и тяжесть, сковывающую лёгкие. Дискомфорт, я почувствовал жуткий дискомфорт. — Но ведь тогда вы были истинным человеком. Не обременённым мрачной тайной. Я предпочёл не отвечать. Хотя мог бы сказать что-нибудь про то, что тогда был не слишком в форме. Слишком уж угнетало это «не в форме». Я поспешно отвернулся. — Вы помните, когда были обращены? — В двадцать три. — При каких обстоятельствах? Я задумчиво побарабанил по оправе зеркала. Воспоминания о жизни до обращения были ещё свежи, точно так же усиленная память позволяла фиксировать всю важную информацию сейчас. Но момент обращения всегда оставался слепым пятном. Как бы я к нему не подступался, он никак не всплывал в памяти. — На счастье, это зеркало может дать вам ответ. Посмотрите на него ещё раз, вспомнив самый близкий эпизод к вашему обращению — до него или после. — А мне оно надо? — с сомнением спросил я доктора. — Разве вам не любопытно приоткрыть завесу тайны над забытым событием из вашей жизни? Что же, правда за ним. Я без труда вспомнил день, когда очнулся в доме Говарда, в состоянии, напоминающем тяжёлое похмелье. Тогда он ещё не раскрыл мне все карты, а как раз прикинулся случайным собутыльником, с которым мы провели бесшабашную ночь. Диковинное зеркало откликнулось на моё воспоминание и отразило меня уже с глубокими резаными ранами. Я инстинктивно отдёрнулся, одновременно осматривая своё тело на предмет этих увечий. Но почти сразу я, сам того не осознавая, дополнил эту минималистичную картину динамическими подробностями. — Это случилось в каком-то переулке. На меня там напал какой-то тип. Сначала вымогал деньги. Почему-то у меня не сработал инстинкт самосохранения, так что я стал предлагать ему вести цивилизованные переговоры без угроз и вымогательства. Не самая лучшая идея, когда твой визави вооружён ножом, а у тебя из средств самообороны только связка ключей. К тому же, он вроде как был под кайфом. В общем, не договорились мы с ним: он оставил мне пару несовместимых с жизнью ножевых, вытащил из карманов всё сколько-нибудь ценное и оставил меня умирать, — я поморщился. — А вот здесь моя память перестала регистрировать происходящее. — По вполне понятным причинам, — заметил Калигари. — Но, коль скоро вы не остались умирать в этом переулке… — Получается, Говард спас меня? — я тут же осёкся. — *Разумеется*, не из благих побуждений. — Вы не спрашивали его об этом? — Кажется, спрашивал, но он ушёл от ответа. — Что же, теперь вы можете попробовать ещё раз, немного узнав об этом эпизоде, — он подошёл к зеркалу и замысловатым жестом вернул его к исходной задаче — отражать меня-настоящего; тем временем вампир активировал второе. — Теперь, пожалуйста, сюда. Я послушно сделал шаг к другому зеркалу. Это почти не ошибалось в своих показаниях, хотя видело меня несколько более бледным. — А тут я, получается, уже вампир? — Вы ведь знаете, что технически это реализуемо? — Да ну? — я удивлённо изогнул бровь: об этом моменте Говард благополучно мне умолчал. Стать из гуля сородичем — не чьим-то слугой, а равным остальным. Одна мысль об этом срывала крышу. Но необузданный восторг продлился недолго: к вопросу подключилось критическое мышление. Зависимость от Говарда никуда не денется, просто будет выражена в другой форме. Другому сородичу просто не позволят совершить обращение: здесь право частной собственности охраняют со всей рьяностью. И чисто вампирские проблемы — их я не только помыслил, но и почувствовал, глядя в своё отражение. Поза, в которой я предстал перед самим собой, была чертовски неудобной. Плотно сжатые губы, чтобы спрятать клыки. И даже нельзя положить в рот что-то холестериновое. Без конца поднимающаяся — мышечным напряжением и волевым усилием — грудная клетка для имитации дыхания. И — видимо, для полноты ощущений — Голод. Не такой, как от недостатка пищи, куда хуже. Я чувствовал, как по этому телу ползла лихорадка, как иссыхает и трескается каждая его клеточка, а всё, что занимает сознание — это навязчивые мысли о крови, текущей по вены какого-то несчастного в квартале отсюда. Моей жертвы. — Вы специально драматизму нагнали? — спросил я у доктора, с отвращением отворачиваясь. — На самом деле, я только настраиваю зеркала на нужный образ. Остальное достраивает ваше восприятие. Что вы испытывали? — Ощущения как при диком похмелье и страшном желании справить нужду… Или я надумываю? Как Голод ощущается на самом деле? — Очень живописное описание, — прокомментировал доктор. — Но в целом, достаточно правдоподобное, если я ещё не забыл человеческую психологию. И теперь, пожалуйста, подойдите к последнему зеркалу. Я сделал ещё один шаг вправо и, подавив зевок, вгляделся в поверхность стекла. На этот раз она продолжила отражать меня-текущего, с точностью до каждого растянутого в зёве мускула рта. — Я пока ничего не вижу. — Так и было задумано. Сейчас вы должны видеть себя. Лицо человека из толпы. Даже без изюминки в виде акне или неестественной бледности. Сколько в него не вглядывайся, а всё равно сложно запомнить. Это точно я? — Вы знаете, я вообще редко смотрюсь в зеркало. Никогда не нахожу там ничего интересного, — доверительно сказал я Калигари — сам не знаю, зачем. — Тогда попробуйте сейчас. Одно веко у меня висит ниже, чем другое. Незначительно, но при детальном изучении это можно обнаружить. Непонятный пушок волос посреди щёк — там, где они расти не должны. Плохо выбритые волосы там, где они растут у большинства половозрелых мужчин. Но зато гладкая кожа, что называется, кровь с молоком. Кто-то ради такой спускает всю зарплату на косметологов. Уже пятнадцать лет как без акне. — Вы знаете, меня как будто рисовал художник-гиперреалист. Продумывающий каждый штрих, но при этом всё-таки не способный запечатлеть реальную текстуру кожи. Да и это просто невозможно. — Подумали ли вы о чём-то ещё, глядя на себя? Я больше не ощущал анестетического онемения и следующего за ним всплеска чужеродных ощущений. Я продолжал находиться в собственном теле. Со мной оставались мои проблемы. Но они не были тем, от чего хотелось спешно спрятаться, как от предыдущих двух образов. Да и как можно просто так закрыться от того, что испытываешь сейчас? — Мне здесь… Относительно удобно? Ну, то есть, я ничего не чувствую сверх того, что ощущаю сейчас. — Так. — Что так? — слегка раздражённо воскликнул я. — Какой вывод я должен из всего этого извлечь? — Не в моём праве говорить вам, что должно испытывать, увольте! — взмахнул руками Калигари. — Я только даю вам направление, куда вам следует взглянуть. И сейчас это — ваше собственное отражение. — Это зеркало… Если первое было про меня-человека, а второе — про меня-вампира, то это, получается, про гуля? — А оно характеризует вас как гуля? — ответил вопросом на вопрос сородич. — Ну… нет? А как в принципе можно идентифицировать себя в моменте? Я только могу констатировать, что нужно ещё раз побриться. — Этот же вопрос я задавал вам в самом начале, Мел, — лукаво улыбнулся доктор, кажется, тихо торжествуя. Я замолчал, неловко похлопав глазами. Подлый софист подловил меня на самопротиворечии. Я искал ответ в отражении, но оно так и показывало неидентифицируемое антропоморфное существо с ленивым веком и пустым усталым взглядом. Меня. Просто меня. — А почему вы не показали меня в зеркале гуля? — Потому что вы не смогли бы делать рефлексивные суждения о своём портрете в нём. Или видели бы вовсе не себя, но своего сира, — Калигари вкрадчиво посмотрел на меня своими старческими прозрачными глазами. — Потому что вы даже не вполне гуль, не говоря о том, что не человек и не вампир. — Кажется… я понял, — кивнул я. — Моя личность находится в вечном становлении. Пройденные и ещё не достигнутые состояния — это артефакты, к которым можно как-то относиться. Испытывать боль и желание, восхищаться и бояться. Но текущее… У меня есть определённые счёты с ним. Но я живу с ними. И, похоже, буду вынужден жить. Калигари совершенно расцвёл, услышав моё самозаключение. Он занавесил зеркала тёмной тканью. — Совершенно верно. Жить, как живут все, независимо от своей видовой принадлежности. — Подождите! — задержал его я, когда Калигари уже умыкал меня в свой рабочий кабинет. — А вы разве не должны мне как-то помочь с этими проблемами? Не словами «терпите, ведь все страдают»? — Мел, моей целью было помочь вам справиться с расщеплением вашей личности. И это заняло всё время нашего сеанса. Но вы можете обратиться с этой проблемой в следующий. Разумеется, бесплатно и, само собой, по вашему желанию. Но только как минимум через две недели. Хитро он придумал. Я мельком посмотрел на наручные часы: действительно, мы задержались с ним на добрый час. Не знаю, какие тремерские фетиши и гипнотические приёмы он использовал, но эффект был как от хороших галлюциногенов. К тому же, кажется, действенный? По крайней мере, я больше не думал о том, какую роль, человека или гуля, мне отыгрывать сейчас, распрощавшись с Калигари. Это сработало? — Я подумаю над этим предложением… В таком случае до свидания? — До скорой встречи, Мел. Пошлите, я провожу вас. Актуальные проблемы стали восприниматься немного проще. Ссора с Робом теперь виделась конфликтом с другом, но не между своими сущностями и их моральными обязательствами. Тем более, что Роб наконец-то вышел на связь, а до того Говард сообщил, что проблема с ним решена. Как-то даже слишком радушно приняв мои извинения, он предложил зайти к нему на чай. Меня долго уговаривать не пришлось. Купив по дороге сладостей, я направлялся к дому друга с волнующим предвкушением. Он больше не держит на меня зла и при этом жив и, судя по голосу, вполне здоров. Чёрт, да это можно было бы отметить и чем-нибудь покрепче, но горький чёрный чай, в принципе, тоже сгодится. — Привет, Мел! Давно не виделись. — Это уж точно, — улыбаюсь ему я. — Как ты, как работа? — А, работа, — он махнул рукой. — Я решил уйти из журналистики. — То есть как? — недоумённо вопросил я: он же горел этим делом ещё со школьных лет. — Я посчитал, что ничего интересного оттуда не почерпну, — ответил он слишком беззаботно. — Но твои расследования, которые тянут на детективы? Правда, к которой ты постоянно стремишься? — Правда в том, Мел, что лучше не узнавать правду. Жить от неё счастливее не станешь, — сказал он со всей серьёзностью. — То есть как?.. — А ты не знаешь? Есть люди, которые не любят, когда лезут в их дела. Люди, которые управляют миром и лучше знают, как делать это правильно. Вернее, не совсем люди… — А кто? — со страхом спрашиваю я. — Инопланетные правители. Представители гораздо более развитой цивилизации, — со святой уверенностью сказал он. — Они превосходят нас во всём. Они знают о нас лучше, чем мы сами. Они знают, как сделать нашу жизнь лучше. И делают… — Роб? Ты в своём уме? Вдруг лицо его исказила отвратительная гримаса ужаса. Почти до хруста в шее он обернулся на пустующий угол комнаты и испуганно выпучил глаза. — Тише! Они здесь! Они услышат тебя! — пронзительно прошептал Роб: на его лбу проступила испарина. Он истерически взвизгнул и вжался в стену, медленно сползая по ней. Я попытался растрясти друга, но тот лишь отталкивал меня, тихо и неразборчиво бормоча себе что-то под нос, но продолжая глядеть в пустой угол. — Тебе нужно лечение, Роб. Я серьёзно говорю, — попытался втолковать я обезумевшему. — Они не любят, когда их заслуги ни во что не ставят. Тебе нужно раскаяться перед ними. Раскаяться. Или бежать поскорее. Они в гневе. Они убьют тебя. — Роб, что за чёрт.? — Уходи отсюда! — завопил он. Я не ушёл. Я выбежал со всех ног, подло и трусливо. Только оказавшись на улице я мог перевести дыхание. С резкими выдохами рисковала вытечь рвотная масса: увиденное зрелище вызвало физическую тошноту. Это Говард назвал решённой проблемой? Проницательный и любопытный ум стал безумным умом параноика-конспиролога. Убийство было бы милосерднее. Я не мог выбросить из головы его дикий мечущийся взгляд и отвратительную влагу потного искажённого лица. Это больше не был Роб. Мой друг и в глубокой старости бы презирал бредни об инопланетянах и сохранял ясность рассудка. Но силами вампиров Роб лишился его в двадцать два, в самом расцвете жизни. Он будет жить в вечном страхе, которому положит конец лишь смерть — нищая и никчёмная, на койке психиатрической клиники, которая станет для него последним пристанищем, когда он наконец-то там окажется. Я не был уверен, что смогу отвести его туда. Я не был уверен, что теперь смогу даже находиться рядом с ним. Я незамедлительно помчался к Говарду, но, разумеется, не услышал от него ничего вразумительного. С омерзительным изяществом он парировал любые мои обвинения, отказываясь признавать за собой какую-либо ответственность. — Мел, милый мой, это не даже не мой профиль. Я не умею вводить людей в состояние бреда, только убеждать их в чём-то. — Ну так ты мог подговорить кого-то сделать это! — кричу я, едва не вцепляясь в воротник хозяина. — Соблюдай социальную дистанцию, гуль, — грозно произнёс он. — Я не люблю, когда мне в лицо брызжут слюной. По итогу я ушёл ни с чем. Оставался единственный действенный вариант — обратиться к тем, от кого можно узнать правду за соответствующее вознаграждение. На следующий день, одолжив у Аурелии деньги и данные о местоположении (я не знал, когда смогу вернуть их в таком размере и, подозреваю, она это понимала), я направился на задыхающуюся в смоге окраину города. Слепая ярость уступила место глухой отрешённости. Нужный офис прятался между полузаброшенными многоквартирными домами, где умирали последние жильцы. Аурелия отказалась сопровождать меня в такую дыру, но почему-то снабдила всей необходимой информацией. Это она исполняла свой долг передо мной или я был у неё на крючке? Я оказался в тесном помещении с тусклым жёлтым светом и старой мебелью — здесь было бы впору снимать хоррор. Опрятная женщина в офисном костюме за стойкой администратора совершенно не вписывалась в интерьер этого места. — Добрый вечер, — поздоровался я с ней, подходя ближе. Кажется, она была либо гулем, либо человеком-слугой. — Кодовое слово? — спросила она сухим, почти механическим голосом. — Дезадаптация, — отвечаю я с ещё большей сухостью, от которой едва не разражаюсь кашлем. — Статус? — продолжала она невозмутимый вопрос. — Гуль. — Хозяин? — Говард Стайн. Кажется, они позаимствовали это анкетирование у Вентру. Те тоже не интересуются именами гулей и слуг: только фамилией их хозяина. — Предоплата? — А сколько нужно? — Семьсот канадских долларов. Да, национальную валюту сильно пошатнули экономические пертурбации в соседних штатах. Приняв деньги, она встала со своего кресла и позвонила в ржавый интерком на стене. Довольно быстро из-за двери вышел представитель профессии — страшный как смерть носферату. Худи с принтом популярной двадцать лет назад рок-группы и жизнерадостная улыбка не улучшали, а только поддерживали это впечатление. — Спасибо, Камилла. Надеюсь, ты вежливо приняла нашего гостя? — он дружелюбно помахал мне. — Разумеется. Даже угостила леденцами из вазочки на стойке, — проговорил я, когда секретарша даже не посчитала должным отвечать на этот вопрос, удалившись к противоположному краю стола. — О. А у нас появились леденцы? — носферату озадаченно почесал лысую голову с наростами. — Это сарказм, — я закатил глаза. — А, да. Кхм. Давайте начнём сначала? — как-то нескладно получилось, — помявшись, он торжественно возвысил голос. — Добро пожаловать в информационное агентство «Горькая правда»! Меня зовут Сет, и я готов поделиться с вами самыми грязными сплетнями и самыми потаёнными секретами! А к вам как лучше обращаться? Его искренне интересует, как меня зовут, или это очередная менеджерская уловка? — Мел. Можно на «ты». — Ну вот, мы уже почти друзья, — он нервно рассмеялся, и на мгновение я подумал, что он правда рад такому повороту событий. — Так вот, Мел, что ты хочешь узнать? — Недавно сородичи отлавливали одного журналиста, у которого был на них компромат. Носферату что-то знают об этом? — О, разумеется! Нам как обычно ничего не сказали, поэтому приходилось узнавать всё самим. И мы узнали! — может, даже больше, чем организаторы этой миссии. — Журналиста довели до помешательства. Я хочу узнать, кто за этим стоит, — чеканю я. — Во сколько мне это обойдётся? — Бартер интересует? — Сет почесал ноздрю, мило (насколько это возможно для носферату) взглянув на меня. — Деньги нам приносят постоянно, а вот информацию ещё нужно добыть. — Это поставит меня под угрозу, — качаю я головой. — У меня есть три тысячи баксов. — Ну чувак, обязательно всё опошлять деньгами? — цокнул Сет. — мы не можем просто посплетничать как две подружки? Это как-то попроще, почеловечнее. — Что ты вообще хочешь узнать? — раздражённо спрашиваю я. — У меня есть несколько вариантов. По сути, они сводятся к тому, чтобы мы поближе познакомились. Ничего личного и сверхсекретного спрашивать не буду, не парься. — Как скажешь? — неуверенно произношу я. — О, ну славно! — удовлетворённо ухмыльнулся он. — Так, теперь твой вопрос. Сначала он потянулся к картотеке, не покидая кресла на колёсиках, но затем отъехал на нём обратно к столу, принявшись сосредоточенно о чём-то размышлять. Наконец его посетило озарение — подняв скрюченный указательный палец, он привлёк к себе внимание. — Вспомнил, даже в бумаги лезть не пришлось! В общем… Парня обработали Помешательством, малкавианской дисциплиной. Заказчик — Говард Стайн, батенька твой. Но у него запрос был скорее «сделайте что-нибудь, но не убивайте человека». Исполнитель — малк по имени Люсьен Моро. Также известный под именем Калигари.