9.

      Утром Изуку пришёл на урок английского с шинами, наложенными на большой и указательный пальцы. Исцеляющая девочка срастила сломанные кости, но настояла на том, чтобы добавить дополнительную поддержку, пока его тело продолжало восстанавливаться. Она лишь поцокала языком по поводу синяков и ран на костяшках пальцев, которые он показал лишь по её настоянию, оставив их заживать естественным путём, как и сказал сенсей.       Затем она уговорила его вздремнуть перед началом занятий и бросила горсть питательных мармеладок в его ещё вялую ладонь, прежде чем выпроводить его за десять минут до звонка, возвещающего о начале урока.       Изуку задаётся вопросом, не поэтому ли тренировка длилась всего чуть меньше сорока пяти минут с момента, когда ему сообщили правила, до завершения. Сенсей, когда они сели за стол, чтобы составить расписание, сказал, что тренировки причуды будут длиться не менее часа, но сегодня это было не так.       Неужели он с самого начала планировал отправить его к Исцеляющей Девочке, чтобы его сразу же вылечили?       Сенсей хотел обеспечить ему достаточно времени на восстановление и подготовку к занятиям, несмотря на травмы, с которыми, как он был уверен, Изуку покинет спортзал Гамма?       Он действительно планировал так далеко вперёд?       Он правда был настолько внимателен и осторожен? Дал Изуку ограничение по времени на тренировку по причуде, чтобы он успел подготовиться к учебному дню? Изуку предполагал, что учитель не хочет, чтобы он пропускал занятия, но всё равно казалось странным, что он так много думал и готовился к тренировке. Рассматривал её со всех сторон, предугадывал результаты и тщательно планировал каждый раз.       Он не может думать об этом слишком долго, потому что, не успев и моргнуть, он уже сидит на уроке английского, а Мик-сенсей с широкой улыбкой отворачивается от доски, написав белым мелом за своей спиной новое правило, которое предстоит изучить.       Оборо опоздал на занятия, вероятно, задержавшись с сенсеем, с которым Изуку расстался в спортзале Гамма. Оборо не пошёл за ним в лазарет. Изуку гадает, как будут убирать этот бетонный беспорядок, но возможно с ним разберутся так же, как и при постройке, - используя причуду Цементоса.       Призрак здоровается улыбкой, но устраивается за столом Мика-сенсея, а не на краю парты Изуку. Само по себе это не странно, но вот то, что Оборо почти молчит, - определённо.       Оборо, кажется, просто наблюдает за тем, как сенсей ведёт урок. Он не слушает, а просто… изучает мужчину. Вероятно, он уже знает эту тему; он говорил, что часто посещал занятия Мика-сенсея и Айзавы-сенсея.       Зачем он продолжает приходить, если он все это уже знает? Зачем тратить здесь своё время? Изуку знает, что Оборо связан с учителями, он ясно дал это понять, но зачем продолжать приходить в школу? Зачем повторять одно и то же изо дня в день? Может быть, даже из года в год?       Изуку прекращает думать, заметив, что, оказывается, отвечал на вопрос на рабочем листе перед собой. Он правда не помнит, когда получил листок — Иида передал его или сенсей? И когда Мидория начал его заполнять? Что это вообще было?       Изуку позволяет своим мыслям снова отвлечься от листа и поднимает взгляд на призрака, восседающего за учительским столом в передней части класса.       Мидория на самом деле мало что знает о нем.       Изуку позволил использовать Оборо причуду с помощью собственной, но он правда очень мало знает о призраке. Если честно, что он вообще знает?       Он знает, что Оборо мертв.       Но это и так понятно. Он же призрак. Призраки обычно мертвы. Это не считается какой-то его личной информацией. Это просто факт.       Он знает, что Оборо близок с Айзавой-сенсеем и Сущим Миком-сенсеем.       Но он не знает, насколько. Или почему? Почему этот призрак следует за школьными учителями Изуку? Почему Оборо так увлечен ими? Так беспокоится о них? Почему он сидит на занятиях каждый божий день, ничему не учась и зная, что сенсей даже не вкурсе о его присутствии ?       Изуку определенно не захотел бы следовать за кем-либо из своих учителей, если бы он был призраком.       Это только вызывает еще больше вопросов.       Почему?       Кто, чёрт возьми, этот призрак?       Он явно здесь учится… хотя скорее, учился здесь. Форма выдает его, но у Оборо на самом деле есть натура и стремление, чтобы быть учеником геройского курса, и у него вдобавок хорошая причуда. Он не особо подумал о себе, прежде чем бросился в бой бок о бок с сенсеем и попал под перекрёстный огонь Изуку с ребятами и злодея с причудой разложения. У него был тот же самый импульс: «Мои ноги просто начали двигаться сами по себе».       Но что ещё он знает?       Он знает о причуде Оборо, он ее видел.       Он знает об этой причуде, потому что Оборо был вынужден рассказать. Это был единственный разговор, в котором он действительно получил от призрака внятные ответы, и то лишь потому, что они оба уже отчаялись от непонимания, что, чёрт возьми, произошло, чтобы по-настоящему задуматься о том, что они делают и чем делятся.       Но это… это всё, что он знает.       Оборо – призрак, он когда-то умер, он близок с его двумя учителями (опять же: как? почему?), и у него есть причуда, связанная с облаками, о которой он рассказал, потому что она свалилась к ним как снег на голову — в буквальном смысле. Изуку не уверен, что Оборо рассказал бы что-то о своей причуде, если бы она не появилась.       Ещё…       …       Изуку больше ничего не может вспомнить.       Он больше не имеет никакой информации об этом призраке.       И напротив, Оборо так мало о нём не знает.       Оборо видел, где он живёт, был у него дома. Он смотрел его телевизор и пользовался компьютером. Они вместе ели (точнее, Изуку ел, а Оборо дулся, жалуясь на свою неспособность есть). Он был в комнате Изуку, видел, честно говоря, немного смущающий мерч Всемогущего, который тот коллекционировал с самого детства, и спрятал в кулаке смешок, прежде чем сказать Изуку, что это забавно (грубо!).       Оборо знает его самые сокровенные, самые охраняемые секреты. Он знал об Один за Всех, и он знает больше, чем кто-либо другой о том, что Каччан сделал с ним. Он видел Изуку в худшем состоянии после тех боевых симуляций, был рядом с ним во время них и даже разделял гордость и радость, когда они впервые по-настоящему использовали его новую старую причуду, не будучи охваченными сильными эмоциями.       Оборо использовал его причуду. Изуку достаточно доверял Оборо, чтобы впустить его в себя. Он хотел, чтобы призрак коснулся, позволил ему использовать свою причуду. Первый призрак, который когда-либо получал от него такое доверие. Первый, кто когда-либо подружился с ним, что-то большее, чем просто милые приветствия и мимолетные разговоры. Они были друзьями.       Оборо стал ближе к Изуку, чем кто-либо другой, с тех пор, как ему поставили диагноз «Беспричудность», но это определенно не шло с двух сторон. Изуку впустил в свою жизнь этого призрака-подростка, умершего неизвестно когда и неизвестно как, и не получил того же взамен.       Если Изуку был открытой книгой, то Оборо — запертым на замок дневником.       И он понимал, что у Оборо, вероятно, были причины хранить свои секреты. Он понимал, что, возможно, этому беззаботному призраку было трудно вспоминать свою прошлую жизнь, думать о том, каким он был до смерти. Смерть — это тяжело. Он не знал, как это случилось, но, вероятно, она была травмирующей — смерть обычно такая.       Изуку даже представить себе не мог, каково это — быть призраком. Быть способным лишь следовать за близкими. Быть невидимым, неслышимым, но при этом полностью присутствовать.       Изуку понимал. Он понимал, но всё равно не мог отделаться от назойливого голоса в голове, твердившего ему, что это несправедливо. Этот призрак так много о нём знал. Он следовал за ним, приходил к нему домой. Он знал его секреты и несколько раз за время их недолгой дружбы был его голосом разума, но никогда не возвращал то, что брал.       Оборо ничего ему не сказал, и даже когда он попытался спросить, просто невинный вопрос о том, дружат ли Сенсей и Мик, его заткнули. Оборо полностью обошел этот вопрос. Он водил его кругами, не давая четкого ответа.       Если он не отвечал на такой вопрос, который даже был не о нем, то он ни за что не ответил бы на вопрос о себе. К тому же, считается ли невежливым задавать такие вопросы призраку? Не вызовет ли это плохих воспоминаний?       Как бы ему ни было любопытно, и как бы отчаянно он ни хотел хоть немного уравновесить чашу весов, он все равно не хотел спрашивать ничего, что могло бы ранить призрака.       Он бы никогда не стал намеренно спрашивать о том, что расстроит его друга. Но что считается расстраивающими вопросами? У него не было онлайн-гайда или старинного руководства о том, как поговорить с друзьями-призраками о них самих. Изуку был почти уверен, что у него была довольно уникальная проблема.       Это просто… это было несправедливо.       Несправедливо, что Оборо так много о нём знал, но при этом оставался таким загадочным.       Изуку прикусывает внутреннюю сторону щеки, заставляя себя снова сосредоточиться на уроке.       Он отвлекся — даже не знает, о чем они говорили только что. Какая тема урока? Что это были за примеры на доске?       Он знает только то, что написано на доске сейчас, и понятия не имеет о том, что было до этого. Сколько раз Мик-сенсей стирал и писал новые записи? А он ещё даже не закончил свой рабочий лист.       Изуку моргает, хмуро глядя на свою работу. Только наполовину готовая работа и почти пустой лист с записями. Ужас.       Когда он снова поднял взгляд на учителя и доску, пытаясь силой прорваться сквозь урок, он на секунду поймал взгляд сенсея. Учитель слегка нахмурился, склонил голову набок в молчаливом, едва заметном вопросительном жесте, прежде чем вернуться к своим словам.       Он понял.       Он был настолько явно погружен в свои мысли? Его сенсей застал его не слушающим, не обращающим ни малейшего внимания на урок? Это был понимающий взгляд Мик-сэнсэя. Неужели учитель заметил, что мальчик настолько увлечён, что даже не понял, как прошли сорок минут урока?       И если он заметил, то почему не попытался вернуть внимание Изуку? Напомнить ему сосредоточиться? Он просто… позволил ему…?       Изуку не уверен, что учитель видит на его лице, когда тот во второй раз ловит его собственный взгляд, и — чёрт возьми, он снова отвлекся, не так ли? Записи на доске обновились, и Изуку вообще больше ничего не понимает.       Хмурый взгляд его учителя на секунду стал глубже после того краткого мгновения зрительного контакта, второго раза, а не первого, прежде чем на его лице снова появилась яркая улыбка, и он обратился ко всему классу.       Он искренне рад, что его за это не вызвали к доске. Так всегда делали его предыдущие учителя, и это всегда было как брошенная кость его мучителям. Глупый Деку хочет попасть в UA, но даже не может сосредоточиться на уроке? Ага, конечно!       Каччан всегда был худшим из тех, кто бросал на него презрительные взгляды.       Он отмахивается от этой мысли, бросив взгляд на Каччана. Его взгляд прикован к доске. Записывает, внимательно слушает, хотя и выглядит совершенно отрешенным, с поднятой головой, подпертой кулаком. Он не обращает на Изуку никакого внимания, и это словно гора с плеч зеленоволосого подростка.       Каччан сильно изменился с начала года, больше он почти не обращал на Изуку внимания.       Всю оставшуюся часть урока Изуку пытался заполнить пробелы, но все было тщетно, учитывая, что он понятия не имеет, что пропустил. Много ли рассказал Мик-сенсей, пока Изуку витал в облаках, размышляя о своём друге-призраке? — Мидория? — голос сенсея вырывает его из раздумий. Подросток отрывается от своих тревожных каракулей в записках, которые он начал делать в конце урока, и замечает, что класс пустеет — неужели звонок уже прозвенел? Он заставляет себя посмотреть туда, где на него смотрит Мик, и на его лице снова появляется то самое хмурое выражение, которое было раньше. — Можно нам поговорить, прежде чем ты уйдёшь, маленький слушатель?       Он кивает, ведь кто Изуку такой, чтобы отказывать учителю в разговоре?       Он этого ожидал. Игнорировал урок, погрузившись в свои мысли. Конечно же, учитель найдёт что сказать. Они всегда так делают.       Он облажался — его записи были совершенно бессмысленными, потому что он пропустил половину лекции. А задание, которое одноклассники складывали стопкой на кафедре сенсея, он даже не начал.       У него определенно проблемы.       Но, по крайней мере, они будут уже после того, как уйдут одноклассники.       Изуку собрал вещи и медленно встал, прижимая к груди наполовину выполненное задание, и направился к Мик-сенсею. Очако замерла в дверях, бросив на него взгляд, но он отмахнулся. Он не хотел, чтобы она тоже опоздала на математику, и ему очень не хотелось, чтобы она смотрела, как его ругают за то, что он отвлекается, когда должен быть внимательным.       Он переминается с ноги на ногу, бросая на Оборо взгляд, от которого призрак тяжело хмурится. В глазах призрака мелькает неуверенность, он застывает. Заметил ли он тоже невнимательность Изуку? Тот тоже ничего не сказал. Он почти забыл о присутствии призрака в классе, слишком поглощенный собственными мыслями и клокочущей неуверенностью в животе.       Тем не менее, взгляд, брошенный на него Изуку, заставляет призрака покинуть класс; задержавшись всего на секунду, он исчезает. Мидория не уверен, куда он ушел, но все еще рад. Он не хочет выслушивать нотации перед кем-либо из друзей. Живыми или мертвыми. — Ты в порядке, слушатель?       Внимание Изуку резко переключается на его учителя, прислонившегося к краю кафедры — прямо рядом с тем местом, где все разложили свои задания.       Это не то, чего он ожидал. Беспокойство? Где было раздражение? Злость? — Эээ… — единственное, что Изуку смог выдавить из себя. — Я заметил, что ты сегодня был не очень внимателен на уроке, и хотел спросить, всё ли с тобой в порядке? Что-то случилось? Я знаю, ты… ты занимался с Айзавой сегодня утром, да? Что-то случилось на тренировке?       Он медленно кивает, не понимая, то ли он подтверждает, что работал утром с Айзавой-сенсеем, то ли соглашается с тем, что был рассеянным на уроке. Мозгу требуется время, чтобы догнать остальные вопросы, и он быстро качает головой, что, вероятно, противоречит кивку.       Он надеется, что сенсей всё понял. — Я… — он что? В порядке? Не в порядке? Отвлекся? В замешательстве? Думает о призраке, о котором ничего не знает? — в порядке. — ”В порядке?“ — повторяет его учитель, приподняв бровь. Лицо Сущего Мика слегка смягчается, и он склоняет голову набок. — Знаешь, слушатель, я уже давно работаю учителем, поэтому должен сказать тебе: когда ученик говорит, что он в порядке, это обычно не так.       Пауза, во время которой Изуку пожимает плечами, опуская взгляд на свои ботинки. — Тебе было очень трудно сосредоточиться, и, насколько я могу судить, ты сильно витал в облаках, малыш, — голос Мика снова становится мягким. Возможно даже, максимально мягким, что он когда-либо слышал от своего эксцентричного, громкого учителя. — Тебе нужно увидеть Гончего Пса? Мне проводить тебя до начала следующего урока? Уверен, он не будет возражать. — Нет, — быстро качает головой Изуку. Вряд ли он мог поговорить об этом с психологом. Это была не та проблема, о которой он мог бы поговорить с кем-либо, — извините, я… у меня просто проблемы с друзьями, наверное? Правда, я… мне не нужно встречаться с Ре-саном. Я в порядке, просто… Извините, что отключился во время урока. — Всё в порядке, — уверяет Мик-сенсей с лёгкой улыбкой, — иногда с этим ничего не поделаешь. Просто один из таких дней, да?       Изуку слегка кивает, вертя в руках листок с заданием. — Знаешь что, слушатель, — голос Мик-сенсея почти возвращается к обычному бодрому тону. Он всё ещё мягче, чем прежде, но это прекрасная середина между мягким голосом и его бодрым, назидательным тоном, — зайди к началу обеда, и мы проверим, что у тебя есть все записи, хорошо? А если тебе нужно больше времени с этим заданием, можешь сдать его в конце дня или даже перед занятием в понедельник, хорошо? — Да, сенсей, — с облегчением выдыхает Изуку, мнёт бумагу и крепче сжимает её. Он действительно остался, ожидая нотаций – типичные неприятности из-за невнимательности. И, честно говоря, ему правда стыдно за это – не следовало так много думать об Оборо. — Мне жаль, я постараюсь больше этого не допускать. — Не беспокойся, слушатель, — щебечет в ответ учитель, и он внезапно возвращается к своему обычному состоянию. Мягкость почти полностью исчезает из его голоса. Но почти утешает, что Сущий Мик так легко с этим справляется, — нет ничего, что мы не могли бы исправить, если бы немного поработали, хорошо?       Изуку слегка улыбается.       Ему нравился Сущий Мик.       Он всегда казался очень милым на радио, и приятно знать, что он такой и в жизни. Некоторые люди просто притворяются, когда оказываются в центре внимания, – для образа, который будет хорошо принят публикой.       Изуку не думает, что это относится к эксцентричному радиоведущему и про герою. Это приятно. — О, хей, прежде чем ты уйдешь, — Мик-сенсей прерывает мысли Изуку, — могу ли я тебе чем-то помочь? Ну, знаешь, в твоей проблеме с другом, которая тебя беспокоит? Но если не хочешь, все хорошо!       Изуку открывает рот, чтобы заверить, что всё в порядке, но тут же щёлкает зубами.       Минутку…       Может быть, он сможет помочь… — Когда вы начали здесь преподавать, сенсей?       Вопрос застаёт учителя врасплох. Он это чувствует. Брови Мик-сенсея удивленно хмурятся, а рот вытягивается в букву «о», после чего выражение его лица смягчается, и он смеётся: — А, я здесь уже около… шести лет? — А Айзава-сенсей?       Удивление не отражается на лице Мика во второй раз, но он всё же склоняет голову в недоумении. Мужчина медленно моргает, прежде чем неуверенно ответить, словно у Изуку есть какой-то скрытый мотив: — Айзава пришел на семестр позже меня.       Изуку кивает. Шесть лет. Хорошо, теперь у него есть временные рамки. — Спасибо, Мик-сенсей. — Без проблем, — не задумываясь, бормочет мужчина. Его мысли проясняются, и лёгкое подозрение трогает губы, — Есть ли… причина, по которой ты спрашиваешь о нас, или ты спрашиваешь всех своих учителей, когда они начали преподавать? — Нет, без причины, — Изуку потирает затылок, пожевывая губу, надеясь, что это не покажется подозрительным. Скорее всего, так и есть, но что он может поделать? — Мне просто было любопытно, наверное. Вы просто… отличный учитель, сенсей, и, э-э, Айзава-сенсей тоже… в своём роде…? — Спасибо, слушатель, — медленно кивает Сущий Мик, окидывая взглядом подростка, прежде чем вздохнуть. — А теперь тебе лучше идти на следующий урок. Скоро прозвенит звонок. Если опоздаешь, скажи Эктоплазму, чтобы он написал мне, и я все объясню, йо. Это же я попросил тебя задержаться. — Спасибо! — Изуку быстро кланяется и снова встаёт. — Увидимся в начале обеда, сенсей!       И он выбегает за дверь, прежде чем его сенсей успевает что-то сказать.

***

      Спустя несколько часов Изуку остаётся один в библиотеке.       Он не знал, куда делся Оборо, он не видел его с урока английского, когда отправил его прочь, лишь мельком взглянув на него. Мидория не ждал его у кабинета Полночи-сенсея в начале обеда – обычно Оборо находил его там, если хотел пообедать с ним, а если нет, Изуку просто вливался в поток учеников, направлявшихся в столовую.       Сейчас обеденный перерыв, или, по крайней мере, будет через двадцать минут.       Когда прозвенел звонок, он прямиком направился на английский, забежав к Мик-сенсею с обещанными конспектами.       Теперь, когда его записи были в порядке и у него было всё необходимое, он чувствовал себя гораздо увереннее в завершении рабочего листа. Это действительно помогло, и, к счастью, Мик-сенсей проигнорировал странное поведение Изуку этим утром.       Честно говоря, учитель просто обрадовался, увидев его снова бодрым и не таким рассеянным, как во время урока. Это чувство всё ещё не отпускало; ему приходилось силой отвлекаться от своих мыслей, но его мозг больше не выходил из-под контроля так, как на уроке английского.       По большей части ему удавалось взять себя в руки и не думать о своём друге-призраке до конца занятий. Изуку полагает, что, возможно, это потому, что Оборо больше не приходил к нему на других уроках. Он появлялся только на английском, классном часу и любых тренировках, в которых участвует Айзава-сэнсэй. В общем, везде, где были бы его два сэнсэя.       Занятия в обеденное время стали идеальным предлогом, чтобы уклониться от одноклассников, когда они пригласили его пообедать с ними. Было неловко, но у него было задание, и формально он обедал с Мик-сенсеем, просто… не весь обеденный перерыв. Он не лгал.       Итак, Изуку сидел за столом в глубине библиотеки, скрытый за рядами книг. Библиотека обычно была довольно пуста, если только ученики не готовились к тестам или экзаменам, в основном все тусовались в столовой или в школьном дворе во время перемен.       Конечно, были и стеснительные, такие же, как он сейчас, – избегающие общения.       Но в библиотеке всё равно была тишина — лишь изредка нарушаемая перелистыванием страниц, скрипом карандаша или тихим шёпотом, который он едва мог уловить.       Изуку смотрит перед собой, где стопкой лежат шесть книг. Шесть ежегодников. Все за последние шесть лет, когда нынешний Мик-сэнсэй, а вскоре после этого и Айзава-сэнсэй, преподавали в UA.       Подросток вытаскивает первую из стопки и листает страницы, кусая губу, в надежде найти знакомое лицо с прядями голубых воздушных волос.       Он хочет найти Оборо в одной из этих книг. Оборо обязательно должен быть где-то здесь — в конце концов, он носит школьную форму. Он здесь учился. Он знает предметы и учителей. Он тусуется с Айзавой-сенсеем и Мик-сенсеем. Двумя учителями. Учителями Изуку, так что, вероятно, и его собственными учителями тоже.       Как ещё ученик мог бы узнать этих двоих? Они же его учили, верно? Они должны быть его учителями. Он не может придумать другой причины — ничто другое не складывается так же хорошо.       Итак, он листает страницы. Просматривает их все. Изучает каждую фотографию каждого ученика. Медленно, одну за другой, просматривает стопку. Каждая книга подвергается одинаковому воздействию. Каждая книга изучается и просматривается в поисках одного конкретного лица. Он ищет эту широкую, кривую улыбку и весёлые голубые глаза.       Но не находит.       Оборо нет ни в одной из этих книг.       Ни в одной из шести книг нет никого, кто хотя бы отдалённо напоминал Оборо, и Изуку расстроен. Оборо не существует. Ни в этих книгах. Ни за последние шесть лет, что его сенсеи преподают в UA.       Изуку ударяется головой о столешницу, сдерживая стон поражения.       Ничто не имеет смысла — и он чувствует себя ещё более потерянным, чем прежде.

***

      Остальной день Изуку прошёл относительно хорошо, с взлётами и падениями.       Тренировки прошли с большим успехом.       Всего за два дня он уже достиг немалого успеха как со своей, так и с полученной причудой.       Во-первых, он коснулся Оборо. Они соприкоснулись по собственной воле, а не из-за эмоций от проявления травмы, случившихся в USJ, когда они были наедине в спальне Изуку. Это ощущалось совершенно по-новому, использовать причуду по собственной воле — направлять ее, а не быть захваченным потоками горя, страха или любых других сильных эмоций, которые вызвали связь.       И все же это было потрясающе. Насколько это было круто? Он прикоснулся к призраку. Позволил призраку получить доступ к своей причуде — он сам получил доступ к своей причуде.       Они соприкоснулись – живой подросток и умерший – это же так круто! У Оборо нет твердой формы, но в этот момент она уже появилась. Правда, только когда причуда Изуку была активна.       А потом Оборо создал облако.       Облако в гостиной Изуку.       Конечно, он видел облака в USJ, но теперь они казались ещё более реальными, когда были у него дома. Он точно знал, что никто не смог бы сделать это, кроме Оборо. Облака не появляются в квартирах (конечно, не то чтобы они могли появиться и в полностью закрытом куполе USJ), но Изуку точно знает, что облака не появляются в квартирах. Не было никаких сомнений в том, что Оборо мог бы использовать причуду Изуку, чтобы использовать свою собственную.       И если этого было недостаточно, он также добился серьёзного прогресса с «Один за всех».       Он видел, как Всемогущий полагался на кулаки только в пылу битвы. Так же поступал и Изуку. Это казалось правильным, логичным. Бить. Использовать кулаки.       Это была причуда Всемогущего, так что он должен использовать её как Всемогущий, верно?       Неверно.       У Изуку не было такого же массивного телосложения. Он был невысоким; ловким, каким Символ Мира никогда не смог бы стать в своей форме. Изуку был маленьким и мог легко полагаться на ноги, а не на кулаки.       Удары ногами имели гораздо больше смысла. Он мог вложить в них силу, чтобы развернуться и пнуть что-то или кого-то. Его кулаки не были слабыми, но удары ногами просто работали для него лучше, учитывая его телосложение. Он мог сколько угодно стараться набрать массу, но было нереально думать, что он когда-нибудь достигнет телосложения Всемогущего.       К тому же, маленький рост не был проклятием — ну, был, когда он был младше, но теперь это было скрытым благословением. Он был быстрым. Мог без особых раздумий нанести круговой удар ногой. Его удары ногами обладали серьёзной силой — возможно, даже большей, чем кулаки, если он сможет продолжать совершенствовать свою способность направлять Один за Всех в ноги.       Кроме того, используя ноги, он не рискует повредить руки больше, чем уже есть, потому что, честно говоря… шрамы начинают беспокоить. И он знает это по тому, как взгляд Айзавы-сэнсэя задержался на его руке, играя в «соедини шрамы», когда тот осматривал его на предмет серьёзных травм после тренировки с причудой тем утром.       И он очень не хотел доводить руки до того, что больше не сможет ими пользоваться.       Он может использовать ноги в качестве основного метода атаки, но не всегда может полагаться на возможность размахнуться для удара. Ему нужны другие эффективные приёмы, как упоминал сенсей в USJ.       И у его учителя действительно были крутые скрытые приёмы, о которых Изуку и мечтать не мог.       Сенсей был таким крутым.       Тем не менее, Изуку чувствует себя вполне удовлетворенным, возвращаясь домой с вокзала.       Он знает, что день не был идеальным.       Его диссоциативный эпизод на уроке английского настолько взволновал учителя, что тот предложил ему сходить к психологу, а также Изуку зашёл в тупик на первой же зацепке, которую удалось найти в попытках понять своего друга-призрака.       Не говоря уже о том, что его тело всё ещё болит: пальцы забинтованы по настоянию Исцеляющей Девочки, не говоря уже о синяках. Но, в общем и целом, он чувствует себя хорошо.       Сегодня он один; Оборо нашёл его во время спарринга с Асуи ближе к концу дня. Похоже, Мика специально вызвали для расследования нападения злодея в городе, и Оборо подпрыгивал на цыпочках, восторженно сообщая, что присоединится к нему.       Изуку кивнул, нахмурившись, когда Асуи поймала его языком, пока он отвлекся. Он опоздал на полсекунды, так что не успел увернуться как раньше. Мальчик бросил на призрака сердитый взгляд, без особого энтузиазма борясь с языком Асуи, а затем снова полностью переключил внимание на подругу-лягушку, которая удивлённо моргала. — Сосредоточься, Мидория, — сенсей нахмурился с другого конца комнаты, качая головой. Изуку не понимал, как этот человек всегда замечает их в такие моменты – пугающий талант. — Ты лёгкая мишень, когда отвлекаешься.       Призрак робко улыбнулся ему и исчез из виду, несомненно, чтобы присоединиться к Сущему Мику. Подросток шумно вздохнул, отрывая взгляд от сенсея и возвращаясь к Тсую, которая уже отпустила его. — Заново?       Асуи кивнула, принимая боевую стойку.       День закончился как обычно. После того, как друг перестал его отвлекать, он смог выложиться по полной, показав весь свой потенциал. Сенсею не пришлось напоминать ему о необходимости сосредоточиться.       Изуку не возражал против того, чтобы уйти одному, хотя было странно без Оборо рядом. За две с половиной недели он привык ходить домой с призраком.       И, честно говоря, он даже не был по-настоящему один.       Он шёл до станции с Иидой и Очако, которые всегда приглашали его прогуляться с ними, но обычно он извинялся и уходил чуть позже, чтобы пойти домой с призраком. Было приятно гулять с людьми, с которыми можно было поговорить, не притворяясь, что он говорит по телефону, и не рискуя показаться сумасшедшим.       Они просто болтали об уроках, о домашних заданиях по основным предметам и о том, каким суровым порой бывает Айзава-сенсей. Они говорили о нём только потому, что он отчитал Урараку за то, что она слишком усердствует, вместо того чтобы делать небольшие шаги в попытке набраться сил, когда та довела себя до тошноты к концу урока, злоупотребив своей причудой.       Это было вполне справедливо, как и обычные суровые лекции сенсея, но никому не нравилось быть их мишенью. Даже если они были невероятно полезны.       Изуку помахал друзьям, садясь в свой поезд. Очако поехала в противоположном направлении, а поезд Ииды отставал примерно на десять минут.       Остальную часть пути домой он шёл молча.       Придя, он садится за кухонный стол, чтобы поработать над домашним заданием. Сначала над английским, а потом над математикой.       Он уже на полпути к решению уравнений, когда в дверь раздаётся настойчивый стук.       Изуку поворачивает голову в сторону двери, хмурится, но поднимается и идёт через квартиру, чтобы открыть её. Он понятия не имеет, кто это может быть, Каччан и его семья – единственные, кто знает, где он живёт, но его упрямый друг детства точно не заглянет к нему в гости.       Никто из его школьных друзей не знает, где он живёт, а Оборо не заморачивается с дверями – он в целом ни с чем особо не заморачивается.       Изуку открывает дверь и резко отшатывается назад, когда встречается взглядом с хозяином квартиры, терпеливо стоящим по другую сторону.       Наверное, ему стоило проверить глазок, прежде чем открывать дверь. Тогда, возможно, он смог бы придумать что-то большее, чем тихое и неловкое «З-здраствуйте».       Подросток внутренне вздрагивает от жалкого звука, который он только что издал, ему хочется просто закрыть лицо ладонью. Он хочет, но не может. — Привет, малыш, — здоровается мужчина. Он невысокого роста – чуть выше Изуку, но это сравнение не совсем удачное. Полноватый, но с дружелюбным лицом и добрыми глазами. Он всегда был добрым, снисходительным хозяином. Далеко не молодой, ему чуть за пятьдесят — его собственная дочь пару лет нянчила Изуку после отъезда отца. Сейчас она учится в университете в Америке. — Твоя мама дома? — Нет, — качает головой Изуку, — пока нет. Вы же знаете, какой у неё плотный график… Хотите, я ей что-нибудь передам?       Мужчина переминается с ноги на ногу, кусает губу и вздыхает: — Тебе не о чем беспокоиться, малыш, ты же учишься в той крутой школе, да? UA? Вот о чём тебе стоит беспокоиться. Я позже зайду поговорить с ней.       Изуку медленно кивает, на мгновение задумываясь, откуда он знает, в какую школу он ходит, а потом вспоминает, что все ещё в своей школьной форме. Затем до него доходит мысль «Я зайду позже», и он понимает, что домовладелец её не застанет — если Изуку, который живёт в этой же квартире, не может, то и хозяин, скорее всего, тоже. — Нет, всё в порядке. Я… что, э-э, зачем вам моя мама? — Ну, — мужчина прочищает горло, — просто… арендная плата должна была быть на прошлой неделе, а я еще ничего от неё не получил.       Его мать не заплатила за аренду? Изуку постарался не выдать удивления на лице: — А… извините. Должно быть, она забыла. Я… я дам ей знать, когда увижу её. — Спасибо, малыш, — мужчина слегка улыбается. — Просто передай ей, что я заходил. Удачи с учёбой, я слышал, она непростая. — С-спасибо, — Изуку выдавил улыбку, несмотря на сжимающее сердце. Она не заплатила за аренду. Она никогда раньше не забывала платить аренду… — Я дам ей знать, что вы её ищете, когда увижу. Спасибо, что заглянули.       Изуку слегка кланяется, надеясь, что это движение скроет его нервные глаза за волосами. Мужчина улыбается ему и слегка машет рукой, прежде чем повернуться и уйти по коридору, не сказав больше ни слова. Через пару секунд Изуку обнаруживает себя стоящим в той же позе, слишком тяжело опирающимся рукой на открытую дверь.       Он сглатывает и медленно закрывает дверь.       Его мама не заплатила за аренду. Она всегда платила аренду. Почему… почему она не заплатила за аренду?       Изуку в оцепенении возвращается вглубь квартиры, моргая, словно сова, на разбросанную на столе домашнюю работу.       Если подумать… когда он видел её в последний раз? Что-нибудь слышал о ней? Когда… когда она в последний раз давала ему денег на еду? Он помнит, как пару недель назад нашёл больше, чем обычно; и удивился. Этого не хватило бы на аренду квартиры, но всё равно было больше, чем он когда-либо получал.       Это было… начало учебного года. Он просто подумал, что это что-то вроде «Молодец, Изуку, поступить в старшую школу UA — нелёгкая задача!». Но если подумать… он толком не говорил с ней о поступлении в UA — просто оставил все заявления о зачислении на столе перед началом занятий вечером, и они были подписаны на следующее утро.       Он честно не помнит, когда в последний раз видел свою мать лицом к лицу.       Паника пронзает его позвоночник, он задыхается.       Он не общался с ней уже несколько недель — почти целый месяц. Подписи были последним разом, когда она была в квартире и оставила ему хоть какое-то доказательство своего существования. Эти дополнительные деньги на еду и подписанные документы.       Изуку разворачивается и идет по коридору, ведущему к спальням.       У него сжимается сердце.       Свет в комнате матери, как всегда, выключен. Он останавливается у двери — он всегда уважал ее личное пространство. Никогда не заходил. В последний раз он был в ее комнате, когда был маленьким, после кошмара. Он зашел туда, провел кулаком по глазам, чтобы вытереть слезы, и умолял поспать с ней.       Ему не разрешили. Она сонно приподнялась, бросила на него нервный взгляд, словно за ним кто-то стоял (хотя там никого не было), прежде чем нахмуриться и отвести его обратно в комнату. Он помнит, как дрожал, когда она укладывала его обратно. Он боялся остаться один, но она всё равно его оставила.       Изуку недолго медлил у двери, прикусив внутреннюю сторону щеки, прежде чем распахнуть дверь и включить свет.       И…       Там пусто.       Её одежды нет. Кровать заправлена. Запасной обуви нигде не видно; шкаф практически пуст, если не считать старых нарядов, которые она больше не носила, вещей, которые ей не подходили или больше не нравились. Всё её любимые наряды исчезли.       В шкафу на перекладине висят пустые вешалки, и Изуку представляет, как она в спешке срывает с них одежду. Он так сильно прикусывает губу, что уверен, что повредил кожу.       Чем больше он смотрит, тем опустошенней ему кажется комната; тем меньше он себя чувствует.       Все, от полок до прикроватных столиков и ламп, покрывает легкий слой пыли.       Изуку с трудом вдыхает, когда понимает, что не дышал. Это обжигает легкие, но он все равно делает еще один вдох, чтобы успокоиться, потому что дыхание важно.       Она ушла.       Все, что принадлежало его матери, исчезло. Ящики пусты. Все ее маленькие безделушки исчезли. Ее косметики нет, и несколько фотографий, которые висели в рамках и стояли на столах годами, нигде не видны.       Она… она действительно ушла.       Его тошнит. У него кружится голова. Он чувствует, как будто мир вокруг внезапно начал рушится.       Его мамы больше нет с ним.       Он скованно входит в комнату; садится на край кровати, и оцепенение охватывает всё его существо. Она ушла. Она ушла… и она даже не… она не попрощалась.       Он хочет плакать, но слёз нет. Может быть, он просто слишком устал, чтобы плакать. Может быть, даже не стоит из-за этого плакать.       Маленькая часть его знала, что это произойдёт. Крошечная, логичная часть его мозга знала, что это лишь вопрос времени. Она отдалялась от него, как и отец. Она проводила больше времени на работе. Отправляла меньше сообщений. Её звонки стали реже, а потом и вовсе прекратились. Она перестала приходить домой, когда он был дома, и жадно избегала его.       Всё было на поверхности – он это предвидел, так почему же так больно?       Он проводит ладонями по глазам, а затем по щекам, усталость обрушивается на него, словно грузовик. Он сгибается вперёд, опуская голову между коленями, пытаясь успокоить спазмы в животе, и замирает, когда его взгляд натыкается на листок бумаги на тумбочке матери.       Он сложен, наполовину заткнут под лампу, но Изуку видит своё имя, написанное идеальным почерком мамы. Он втягивает воздух, когда его пальцы касаются надписи, а после осторожно вытаскивают листок.       Изуку смотрит на своё имя. Он не знает, сколько времени это занимает. Как будто он не может заставить себя отвести взгляд — словно если он посмотрит в другую сторону или отвернется, бумажка исчезнет из его пальцев. Он проводит пальцем по буквам своего имени, прежде чем наконец находит в себе смелость развернуть его. И сразу же жалеет об этом. Прости.