Часть 1

Комнаты в Неверморе редко бывают одинаковыми. У каждой — свой характер: где-то вещи валяются хаотично, где-то всё выверено до сантиметра. Но эта комната встретила меня пустотой. Голые каменные стены. Узкое окно, в которое пробивался серый свет. Две кровати, разделённые пустотой, и стол, что стоял посередине, словно граница. Тишина была такой вязкой, что казалось — её можно потрогать руками. И всё же пустой эта комната не была. На кровати у окна сидел парень. В руках книга, но по тому, как двигались его глаза, было ясно: он не читал. Просто создавал видимость. Когда я вошла, он поднял взгляд. Это не было любопытством. Не было приветствием. Скорее — холодным фиксированием факта: вторжение. Как будто я сместила привычный порядок вещей и теперь мешала дышать. — Ошибка, — произнёс он. Голос низкий, ровный. Слово прозвучало так, будто его выгравировали на камне. — Возможно, — я захлопнула дверь за собой. — Но ошибки Невермора редко исправляет тот, кто их допустил. Он чуть приподнял бровь. Жест не удивления — раздражения. — Мне не нужны соседи. — Прекрасно, — я поставила чемодан у стены и опустилась на свободную кровать. Матрас пружинисто скрипнул, и в этой тишине звук прозвучал вызывающе громко. — Мне тоже. Но, видимо, мнение администрации никто не спрашивал. Книга в его руках захлопнулась. Резко, громко. Словно он поставил точку в разговоре, который я даже не начинала. Я принялась распаковывать вещи. Делала это медленно, методично, больше для демонстрации, чем из необходимости. Книги легли на стол ровным рядом, блокнот — точно по центру, ручки — как черта на границе. Он бросил на меня короткий взгляд. Не пристальный, не изучающий. Такой же, каким отмечают скрип двери или назойливый шум за окном: не с интересом, а с лёгким раздражением. Для него я была не человеком, а помехой, которую придётся терпеть. Когда я закончила, он поднялся. Подошёл к столу и поставил кружку. Не на свой край. Не рядом. А прямо на мой блокнот. Я подняла глаза. — Это жест или эксперимент? — Проверка, — коротко ответил он. — На предсказуемость. Я взяла кружку двумя пальцами, как что-то неприятное, и переставила на пол. Дальше, чем требовалось. Так, чтобы ему пришлось наклониться, если захочет вернуть. Мы встретились взглядами. Его — холодный и ровный, мой — колкий, упрямый. Слова оказались лишними: напряжение и так заполнило комнату. С этого момента пространство изменилось. Стол перестал быть просто мебелью. Он стал границей. Его книги раскинулись на подоконнике, нарочно раскрытые, будто выставленные напоказ. Мои записи заняли стол: аккуратные, ровные, как метки на карте. Его пальто висело небрежно на спинке стула, мой плащ — строго на вбитом в стену крюке. Комната превратилась в шахматное поле. Каждая вещь была фигурой, каждое движение — ходом. Никто не проговаривал правил, но оба мы уже знали: они существуют.

***

В этой комнате не существовало нейтральных зон. Даже воздух казался разделённым: одна половина принадлежала мне, другая — ему. Если я делала вдох чуть глубже, это уже выглядело как вторжение. Сначала это казалось мелочью. Но очень скоро я поняла: он действительно так живёт. Я раскладывала вещи методично. Всегда. Для меня это было способом закрепиться, заявить: «Я здесь есть». Это был не порядок ради удобства, а порядок ради власти. Для него же это было чем-то иным. Его взгляд на мой стол не был взглядом человека, которого раздражает чужой хаос. Это был взгляд инженера, который видит неправильный чертёж. Он не видел в моих рядах гармонии. Он видел систему, которая не работает. И именно поэтому в его лице появлялась эта тень раздражения — лёгкая, почти незаметная, но неизменная. Тогда он начал расставлять акценты. Сначала чертежи и книги разбросанные по его половине стола начали перекладываться на мою. А затем — и вовсе занимать весь стол. Это не было жестом равнодушного. Это был расчёт. Маленькая ошибка, внесённая в чужую систему, чтобы проверить, выдержит ли она. Инженерная проверка на сбой. Я не отвечала словами. Просто перекладывала на пол или на его часть стола. Это был мой ход: сбой в его сбое. Он был молчаливым. Но это молчание не было пустотой. Оно было инструментом. Когда я садилась за стол, он мог одновременно опустить книгу на колени, не сказав ни слова. Он как будто синхронизировал свои движения с моими — не в знак согласия, а словно для того, чтобы напомнить: я здесь, я контролирую пространство так же, как и ты. Когда я переворачивала страницу, он мог делать то же самое, только громче. Когда я слишком долго оставалась в комнате, он сидел неподвижно, но его неподвижность становилась почти физическим давлением, выталкивающим меня наружу. Я анализировала. Он не делал ничего случайного. Даже паузы в его жестах были выверенными, как промежутки между ударами маятника. Я отвечала деталями. Закрывала его книги, когда он уходил. Переворачивала их вниз страницами, оставляя след на переплёте. Сдвигала его пальто, меняла угол, под которым оно висело. Незаметно для чужого глаза, но достаточно, чтобы он заметил. И он замечал. Никогда не комментировал, но замечал. Я видела это в микропаузах: как он чуть медленнее поднимал книгу, как дольше смотрел на пальто, прежде чем повесить его снова так, как считал правильным. Молчание становилось хуже любого конфликта. Оно превращалось в арену.

— Ты тратишь слишком много энергии на бессмысленные игры, — сказал он однажды вечером, не отрываясь от книги. Я приподняла голову. — Интересно. А что ты называешь «смыслом»? Всё, что можно подогнать под твои расчёты? Он поднял взгляд. В его глазах не было вспышки — только холодный, выверенный вес. — Я называю «бессмысленным» всё, что нарушает систему. — Системы рушатся чаще всего изнутри, — ответила я. — Ты это должен знать лучше меня. Он не ответил. Но пальцы его чуть сильнее сжали край книги. Едва заметный жест, но я отметила его, как фиксируют удар по мишени. Той ночью я не спала. Бессонница мучала меня еще с детства, снотворное затерялось среди вещей, и все что мне оставалось это лежать в полной темноте и слушать его дыхание — ровное, слишком ровное. Не сон, а репетиция сна. В паузах между вдохами я уловила тихий металлический звук. Сначала решила, что мне кажется. Но он повторялся, снова и снова. Не сердце. Механизм. Я перевернулась на бок, глядя в темноту. Я всё ещё не знала его имени. Не знала, откуда эта холодность и выверенность в каждом жесте. Но знала точно: он — не сосед. Он — система, живущая по собственным законам. А я — сбой, встроенный в эту систему. И он никогда не простит мне самого факта моего существования рядом. Я усмехнулась . Ненависть тоже может быть связью. И иногда — самой прочной из всех.

***

Жизнь в Неверморе всегда текла особым образом. Каждое утро здесь начиналось одинаково: колокол бил слишком громко, чтобы его можно было игнорировать, и весь замок оживал. В коридорах раздавался шум — смех оборотней, всегда чересчур резкий; приглушённые, скользкие разговоры сирен; шелест страниц у гарпий, которые натыкались на стены, потому что не выпускали из рук книги даже по дороге на занятия. Эта академия всегда напоминала мне лабораторию: каждый ученик был как образец, выставленный на обозрение. Кто-то демонстрировал силу, кто-то слабость, кто-то прятал свои странности за маской равнодушия. И всё это казалось бесконечным экспериментом, где учителя — наблюдатели, а мы — подопытные. Я научилась существовать в этом шуме. Научилась не выделяться слишком сильно и не растворяться полностью. Я знала: здесь это опасно. Но в комнате с ним это не работало. Наш конфликт не выходил за пределы комнаты . Мы никогда не спорили на людях. Никогда не повышали голос, не устраивали сцен. В коридорах мы шли рядом, но чужие легко могли подумать, что мы просто не знакомы. Никто бы не сказал: эти двое не переносят друг друга. И именно поэтому это было хуже. Всё происходило в тишине. Он клал чертёж так, чтобы перекрыть мой блокнот. Я молча двигала его обратно. Я открывала окно, потому что душно. Он тихо закрывал, будто так и должно быть. Ни слов, ни шума — только маленькие смещения, которые понимали только мы двое. Иногда мне казалось, что эта война существует только в моей голове. Но потом я ловила его взгляд — ровный, холодный, точно рассчитанный. И понимала: он тоже играет. Просто так, чтобы никто не видел. Поэтому, когда нас вызвал к себе директор Дорт, я не ожидала, что речь пойдёт об этом. Он никогда не разменивался на мелочи. Его интересовали проекты, эффекты, то, что можно показать миру. Кабинет Дорта всегда выглядел как сцена: витражи, тяжёлые шторы, запах воска и старого дерева. Он сидел за массивным столом, и любое его слово было произнесено так, будто оно заранее предназначено для протокола. — Айзек, — сказал он, и это имя прозвучало для меня впервые, — твой талант слишком долго остаётся в тени. Настало время, чтобы академия блеснула. Через неделю здесь будут родители, попечители, гости. Невермор должен показать, что он не только хранитель древних традиций, но и кузница нового. Ты создашь изобретение. Эффектное. Зрелищное. Я перевела взгляд на соседа. Он не моргнул. Но я знала: внутри уже идёт работа. Счёт, формулы, выверенные ходы. Для него это не поручение, а задача. Дорт задержал паузу, наслаждаясь ей. — А ты, Агата, — его глаза остановились на мне, и в них скользнула насмешка, — составишь ему компанию. Твоя наблюдательность и твой ум всегда ищут применение. Я уверен, в роли подмастерья ты найдёшь себя. Это звучало не как наказание. Больше как насмешка. Дорт прекрасно знал, что связывает вместе двух людей, которые никогда не признают этого открыто, но в чьей тишине кипит напряжение. Он любил такие игры