Часть 11

Вечером я должна была вернуться раньше. Но задержалась. Энид уговорила остаться в гостиной: «ещё одну партию в карты», «ещё один смешной слух», «ещё один штрих для маникюра, обязательно твой совет нужен». Она всегда тянула время, словно боялась отпускать тишину. Уэнсдей сидела рядом, сухо комментировала каждую шутку Энид и мои редкие реплики. Иногда её замечания звучали как приговоры, но именно в этом было что-то стабилизирующее: рядом с ней мои собственные острые слова казались почти мягкими. Я смеялась реже, чем Энид, и спорила чаще, чем Уэнсдей. Но именно в этой троице было странное равновесие. И, возможно, именно поэтому я позволила себе задержаться. Потому что знала: наверху меня ждёт совсем другое равновесие — хрупкое, как стекло.

***

Когда я наконец открыла дверь комнаты, внутри было тихо, только скрипнула дверь. Айзек сидел за столом — привычная поза, блокнот перед ним. Страницы — чистые. Слишком чистые, как будто кто-то стер чернила. Он поднял голову. Взгляд холодный, ровный, будто я была просто шумом в системе. — Опоздала. — Ты заметил? — спросила я спокойно, снимая плащ. — Я замечаю всё, — ответил он. — Особенно лишние движения. Слова ударили тонко. Я знала: речь шла не только обо мне сейчас. Я подошла к своей кровати, кинула шарф на спинку стула. — Забавно, — сказала я, не оборачиваясь. — Некоторые движения совсем не выглядят лишними. Например, когда кто-то вдруг решает закрыть окно или накрыть чужую книгу. Пауза. Я услышала, как его карандаш остановился. — Система требует корректировок, — произнёс он наконец. — Или признаний, — я усмехнулась. — Но это уже сложнее, правда? Он медленно закрыл блокнот и положил его в ящик стола. Замок щёлкнул негромко, но от этого звук прозвучал как удар. — Ты слишком любишь искать скрытые смыслы, — сказал он. — А иногда это всего лишь бумага. — Правда? — я наклонила голову. — Странно. На меня бумага обычно не смотрит так, будто я — сбой в системе. Он встретил мой взгляд. Холодный. Ровный. Но слишком долгий. Мы оба знали: ни он не поверил моей усмешке, ни я его холодным словам. Молчание заполнило башню. Но в этот раз оно было не щитом. Оно было испытанием. Я легла на кровать, отвернувшись. Он спрятал блокнот. Думает, что всё под контролем. Но контроль — это только иллюзия. Айзек сел в темноте, слушая моё дыхание. Она знает. Я чувствую это. Но пока не говорит. Значит, тоже играет. И это было хуже любого признания.

***

Энид ворвалась в башню, как обычно — вихрем, разнося в клочья любую тишину. — Всё, сегодня без вариантов! — она упала на мою кровать так, будто это было её место. — Вечеринка. Танцы. Смех. И никакого «у меня дела»! Я приподняла бровь. — А если у меня действительно дела? — Тогда ты бросишь их и пойдёшь. Потому что ты слишком много думаешь и слишком мало живёшь. Айзек поднял голову от книги. Только на секунду, но достаточно, чтобы я заметила лёгкое раздражение. — Слишком много шума. Хаотичные системы всегда разрушаются. Энид подскочила. — Вот именно! Разрушаются! В этом и есть смысл! Уэнсдей, до этого молча уткнувшись в свою книгу и идя за Энид, медленно перевернула страницу. — Иногда разрушение — единственный способ проверить прочность. Я закатила глаза. — Прекрасно. Весь мир сошёлся на том, что я обязана пойти. — Именно, — улыбнулась Энид. — И даже твой ледяной сосед. Айзек закрыл книгу слишком резко. — Я не сказал, что иду. — Но и не сказал, что не идёшь, — парировала Энид. — А значит, решение уже принято.

***

Зал для собраний, в который мы вошли вечером, был неузнаваем. Столы вынесли, стулья сдвинули к стенам. Свечи горели в старых канделябрах, а оборотни повесили самодельные гирлянды из ткани и бумаги. Каменные стены, обычно холодные, дрожали от басов. Музыку пустили через старый граммофон, к которому какой-то гений прикрутил динамики. Она трещала, срывалась, но это только больше заводило толпу. Алкоголь появился почти как шутка. — Пунш, — сказал оборотень, занося огромную миску, наполненную красной жидкостью. — Ничего особенного. Но по тому, как смеялись старшие сирены, было понятно: кто-то переправил пару бутылок через реку и прикрыл иллюзией. Вкус был сладким, но жгучим. Пить можно было только маленькими глотками, иначе язык сразу начинал заплетаться. Толпа оживала с каждой минутой. Люди кружились в танцах, смеялись громче, чем позволяли стены, кто-то пытался втиснуть шутку громче музыки. Атмосфера была как тонкая ткань: если потянуть за нить, всё разлетится. Но пока ткань держалась. Энид сияла в центре зала, как всегда. Уэнсдей сидела в углу, как хирург на операции, фиксируя каждую эмоцию окружающих, будто собирала материал для новой книги. Я стояла у стены, бокал в руке. Смотрела, как чужие лица сливаются в один поток. Чужой смех бил в уши, музыка давила на грудь. Зачем я здесь? Я заметила Айзека. Он тоже стоял у стены, но ближе к выходу. Лицо ровное, как всегда. Но я видела — плечи чуть напряжены, взгляд фиксирует дверь, будто он уже строит маршрут к отступлению. Я усмехнулась про себя. Ну конечно. Для него всё это — шум, хаос. Лишние факторы. Сначала я не заметила. Смех рвал воздух, музыка гремела, кто-то плеснул пунш так, что капли разлетелись по полу. Энид танцевала в центре, как будто вся вечеринка существовала ради её движения. Уэнсдей сидела неподвижно, фиксируя в блокноте чужие ошибки. Я пила маленькими глотками, и вкус жёг горло чуть сильнее, чем хотелось признать. В голове стало легче, мысли размывались, но именно поэтому контуры чувств становились резче. Он тоже пил. Я видела, как Айзек держал стакан в руке, будто проверял вес, а не вкус. И всё же уровень жидкости в нём убывал. Для того, кто всегда считал хаос лишним фактором, этот шаг уже был трещиной. Я отвлеклась на музыку, и только через несколько минут заметила пустоту у стены. Место, где он стоял, теперь зияло. Айзек исчез. Пустота ударила громче музыки. Я вдруг поняла: весь этот шум не имел значения, пока он был здесь — неподвижный, холодный, раздражённый. Его молчание было опорой в хаосе. А без него зал вдруг стал чужим до боли. Почему мне это важно? — спросила я себя. Но ответ пришёл сразу: потому что пустота всегда страшнее шума. Я поставила бокал на стол и вышла. Дверь за спиной захлопнулась, и мир будто сменил оболочку: от грохота и смеха к вязкой тишине коридоров. Он сидел на широком подоконнике, освещённый тусклой луной, и держал в руках стакан. Но теперь не пил. Просто вращал его, будто пытался измерить угол наклона стекла. — Спрятался, — сказала я. Мой голос прозвучал громче, чем я ожидала, гулко, словно в пустом зале. Он поднял глаза. Лицо всё такое же спокойное. Но глаза — чуть медленнее сфокусированы, чем обычно. — Системы не выдерживают шума, — ответил он. — А люди? — я прислонилась к стене. — Люди иногда нуждаются в шуме. — Шум ломает механизмы. — Но тишина ломает людей. Он отвёл взгляд. На секунду мне показалось, что угол его рта дрогнул, как будто он хотел усмехнуться. Но это была не усмешка. Это была усталость. Я сделала пару шагов ближе. — Ты всегда уходишь, когда становится слишком громко? — Я всегда ухожу, когда понимаю, что могу сломаться. Вино делало своё дело. Слова выходили резче, чем мысли. Но именно из-за этого они звучали честнее. — У тебя всё время эта ровность, Айзек. Будто ты не человек, а чертёж, в котором всё рассчитано. — Потому что так и есть, — сказал он, и голос его был тише, чем обычно. — Потому что моё сердце — не твоё. Оно — механизм. Я замерла. Он редко говорил о себе. Почти никогда. И сейчас каждое слово было как шаг в зону, куда никто не должен был заходить. Он слегка постучал пальцами по груди, будто проверял звук. —Когда я был ребёнком, сердце было слишком слабым. Обычное сердце. Врачи сказали: шансов нет. Тогда я сделал то, что умел лучше всего. Создал другое. Механическое. Он слегка коснулся груди, будто отмечал невидимую деталь. — С тех пор я не живу, я работаю. Оно тикает. Ровно, без сбоев. И я должен быть таким же. — И ты ненавидишь нас за это? — спросила я. — Я завидую, — ответил он. — Завидую вам, потому что вы можете позволить себе хаос. А я — нет. Я не знала, что сказать. Внутри поднялась странная волна: жалость, злость, желание ударить и обнять одновременно. — Знаешь, — я тихо усмехнулась, — а я всегда боялась тишины. Потому что в ней слышно только себя. А себя я никогда не хотела слушать. — Чего ты боишься? — он повернулся ко мне, и его взгляд был прямым. Не холодным. Просто прямым. — Что однажды все уйдут, и останусь только я. А я не выдержу. Потому что самой себе я никогда не была другом. Мы замолчали. Тишина не казалась пустой. Она была наполнена нашими словами, словно заломившимися под собственным весом. — Забавно, — сказал он наконец. — Ты боишься остаться одна. А я — остаться среди людей. — Вот поэтому мы и ненавидим друг друга, — ответила я. — Потому что видим слишком многое. Он посмотрел на меня. И впервые я заметила, что его глаза не просто фиксируют, а держат. Как винты, которые крепят конструкцию. Я усмехнулась. — И всё же… странно. Сидеть здесь и говорить такие вещи. — Алкоголь, — коротко сказал он. — И всё-таки… — я опустилась рядом, на другой край подоконника. — Может быть, дело не только в нём. Мы сидели рядом, и музыка с вечеринки пробивалась сюда глухим эхом. Будто кто-то специально отгородил нас от шума, чтобы всё сказанное стало неизбежным. Я молчала. Он молчал. Но тишина уже не была холодной. Она была наполнена дыханием, редкими движениями, взглядами, которые соскальзывали и возвращались. Я заметила, как его пальцы слегка дрожали на стакане. — Ты ведь тоже выпил, — сказала я. — Я протестировал. — Он всё ещё говорил так, будто жизнь — это ряд опытов. Но голос был мягче. — Результат оказался… неэффективным. Я усмехнулась. — А мне кажется, результат в том, что ты впервые не сбежал. Он не ответил. Но его плечо чуть сильнее уткнулось в холодный камень подоконника, как будто он выбирал между привычной опорой и чем-то другим. И вдруг я поймала себя на том, что слушаю не только его слова. Его дыхание. Тонкий скрип механизма в груди. Всё это мешалось с моими собственными ударами сердца. И я впервые подумала: может быть, даже машина может звучать живее, чем я. — Агата, — сказал он неожиданно. Имя прозвучало глухо, но не как вызов. — Что? — Тебе не кажется, что мы слишком много тратим сил, чтобы ломать друг друга? Я замерла. Вино отняло возможность прятаться за колкостями. Но привычка была сильнее. — Это твоя стратегия? Сдаться в середине партии? — Это не партия, — ответил он. — Если бы это была партия, я бы уже выиграл. Я усмехнулась. — Вот видишь. Ты всё равно не умеешь по-другому. В коридоре послышались шаги, смех, кто-то искал друзей. Мы замерли, как будто нас могли застать за чем-то запретным. Но это было глупо: сидеть рядом и говорить — не преступление. И всё же я почувствовала, что если нас увидят вот так, то всё рухнет. Потому что именно в этом было что-то настоящее. Я встала первой. — Не говори никому, что мы разговаривали, — бросила я, почти зло. Он кивнул. И впервые в этом кивке я почувствовала не холодное согласие, а осторожность. Как будто он хотел сказать: «И ты не говори». Я вернулась на вечеринку, где всё было таким же: смех, танцы, музыка, Энид с сияющими глазами. Но всё казалось блеклым. Словно шум уже не имел смысла, потому что я знала — в стороне от него сидит тот, кто тоже боится тишины, но признаётся в этом иначе.

***

Я вернулась в зал, и шум обрушился на меня, как волна. Музыка била в стены, смех рвал воздух, пунш лился через край. Всё было тем же, что и час назад, но всё казалось другим. Слишком ярким. Слишком поверхностным. Энид первой заметила меня. Она буквально вынырнула из толпы танцующих, вцепилась в моё запястье и заглянула в лицо. — Ты где пропала? — её глаза сияли, как гирлянды. — Я уже думала, ты тихо сбежала, как Айзек. Я усмехнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я не сбегаю. Я просто… иногда выбираю тишину. Энид прищурилась, но промолчала. В её взгляде мелькнула догадка, но она не стала задавать вопросы вслух. С другой стороны, к нам подошла Уэнсдей. Она держала в руках бокал с пуншем, но не притронулась к нему. — Ты выглядишь странно, — констатировала она сухо. — Спасибо, — отрезала я. — Вечно мечтала услышать это на вечеринке. — Это не о внешности. Это о выражении лица. Словно ты увидела что-то, чего не должна была видеть. Я замерла на секунду, но потом улыбнулась. — Может, я просто увидела Невермор без блёсток. Уэнсдей склонила голову набок, будто фиксируя деталь, которую собиралась потом использовать. Энид, наоборот, только шире улыбнулась. — Вот честно, — сказала она, — иногда вы двое ведёте себя так, будто ваша жизнь — это шахматная партия. Только фигуры постоянно норовят соскочить с доски. Я покачала головой и отмахнулась. Но внутри всё ещё слышала не музыку, не смех, а ровный стук механизма, скрытого под кожей того, кто сидел сейчас в коридоре в одиночестве.