Часть 13

Я не думала, что смогу идти так быстро. Ноги сами несли меня по коридорам Невермора, пока шум в голове гудел сильнее любых шагов. Всё внутри кричало: «беги». Но я знала — бегу не от него, а от себя. Дверь в комнату Энид я почти распахнула. Она сидела на кровати с ноутбуком, хвостики чуть растрёпаны, глаза горят, как будто она только что придумала новый заголовок для своего блога. — О, Агата! — её улыбка была шире обычного. — Ты выглядишь так, будто только что пробежала марафон. Что случилось? Я захлопнула за собой дверь и опустилась на стул, чувствуя, как руки предательски дрожат. — Случилось… — я замялась, потому что даже произнести это было почти невозможно. — Мы поцеловались. Энид замерла на секунду, потом взвизгнула так, что я едва не подпрыгнула. — ЧТО?! — Тише! — я схватила подушку и прижала к лицу, словно могла спрятаться за ней. — Это не так, как ты думаешь. Это было… в ссоре. Чтобы заткнуть. Энид замерла, а потом медленно растянула губы в улыбке. — Но он тебя поцеловал. И ты его. Неважно зачем. Главное, что это случилось. Я уставилась в пол. Внутри было пусто и слишком шумно одновременно. — Я не понимаю, что со мной. Мне должно быть противно. Я должна злиться. Но я чувствую… — я прикусила губу. — Чувствую, что если бы он не отстранился, я бы не остановилась. Энид мягко подалась ко мне, её голос стал неожиданно спокойным: — Это и есть ответ. Ты боишься, потому что это реально. Потому что это не игра. Я замотала головой. — Нет. Я не могу. Мы с самого начала были врагами. Мы сражались, чтобы уничтожить друг друга. — Иногда, — сказала Энид тихо, — враги видят друг друга глубже, чем друзья. Именно потому, что они постоянно наблюдают, ищут слабости. И находят не только их. Я посмотрела на неё, и в её глазах было что-то слишком простое и честное, чтобы спорить. — И что мне теперь делать? — прошептала я. Энид улыбнулась своей фирменной солнечной улыбкой, которая могла бы растопить лёд. — Для начала — перестать убегать. А дальше… может, перестать бояться того, что это не сбой. Что это ты. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Не сбой. Я. Но даже эта мысль пугала сильнее любой ссоры.

***

Айзек шёл сам не зная куда, ему нужно было подумать, решить задачу. Ровный шаг, взгляд вперёд, дыхание в унисон с ударами сердца-механизма. Но внутри всё давно сбилось. Ему казалось, что на него смотрят. Не однокурсники — сама школа. Башня, окна, витражи. Словно стены знали то, что он пытался скрыть: он потерял контроль. — Непривычно видеть тебя таким. — Голос был сухой, как щелчок замка. Он остановился. Уэнсдей стояла у лестницы, сложив руки на груди. В её взгляде не было любопытства. Только диагноз. — Каким? — спросил он, сохраняя ровность. — Сломанным, — ответила она просто. — Ты обычно действуешь как машина. Но сейчас ты больше похож на человека. И это, как ни странно, пугает тебя. Айзек хотел пройти мимо. Но её слова врезались, как скальпель. — Это не твоё дело. — Всё в Неверморе — моё дело, — сказала она. — Особенно когда из-за твоей игры моя соседка ночами не спит. Он резко повернулся. — Она сама выбрала. — Она выбрала реагировать, — перебила Уэнсдей. — Потому что ты сделал её частью своей системы. А теперь хочешь притвориться, что этого не случилось. Тишина между ними была тяжёлой. Уэнсдей смотрела прямо, не мигая. Айзек — сжал кулаки в карманах. — Ты боишься, — сказала она тихо, почти спокойно. — Не её. Себя. Того, что если впустишь — механизм даст сбой. Айзек почувствовал, как внутри сжалось что-то слишком человеческое. Сердце-механизм бил ровный ритм, но всё остальное сопротивлялось. — И что ты предлагаешь? — спросил он глухо. — Я не предлагаю, — её глаза сверкнули холодом. — Я предупреждаю. Если ты всё испортишь, я убью тебя. Он не усмехнулся. Даже не удивился. Это прозвучало слишком искренне. Как приговор, вынесенный заранее. Уэнсдей развернулась и пошла вверх по лестнице. Айзек остался стоять, чувствуя, как её слова проникают под кожу, туда, где механика уже не спасает. Он впервые подумал: а что, если признаться в слабости — не сбой, а единственный шанс удержать систему?

***

Комната снова встретила меня привычным холодом каменных стен. Но теперь этот холод не был нейтральным: он давил. Айзек сидел за столом. Блокнот исчез с глаз, как будто его никогда не существовало. Но я знала — он там. И он знал, что я знаю. Мы молчали дольше обычного. И это молчание было другим. Не дуэлью. Не проверкой границ. Оно походило на пустоту, которую кто-то из нас должен был заполнить, иначе мы задохнёмся. — Ты… — я заговорила первой и сама удивилась, как тихо это прозвучало. — Ты всегда так сидишь, когда ждёшь, что я начну? Он поднял взгляд. Холодный, но не такой, как прежде. Больше растерянный. — Ты всегда начинаешь, когда молчание становится слишком громким. Я усмехнулась, хотя внутри всё сжималось. — Может, это и есть наша проблема. — Нет, — сказал он и убрал карандаш в сторону. — Наша проблема в том, что мы оба слишком долго делали вид, будто ненавидим друг друга. Эти слова ударили сильнее, чем любая колкость. Я отвела взгляд, будто стена могла спрятать меня. — А разве это не так? — спросила я. — Мы доводили друг друга до безумия. Я хотела, чтобы ты исчез. Ты хотел переселения. — Хотел, — он кивнул. — Но не потому что ненавидел. Потому что не понимал, как жить рядом. Тишина снова повисла. Я чувствовала, как сердце колотится слишком быстро. Его — наверное, тоже, хотя оно бьётся по-своему, механически. — Ты думаешь, это может… — я запнулась. — Может работать? Он не ответил сразу. И эта пауза была хуже, чем отказ. Но потом сказал: — Я не знаю. Но я хочу попробовать. Эти слова отрезали воздух. Я смотрела на него и не верила, что он произнёс их вслух. Айзек Найт, который всегда строил систему без права на сбой, сейчас говорил именно о нём. — Попробовать, — повторила я, будто проверяя слово на вкус. Оно оказалось горьким и сладким одновременно. — А если мы уничтожим друг друга? Он посмотрел прямо в глаза. — Мы уже пытались. Но мы всё ещё здесь. Я закрыла лицо руками, потому что иначе бы выдала улыбку. Улыбку, которой не должно быть. Но внутри впервые появилось нечто похожее на облегчение. Попробовать. Слово звучало слишком хрупко. Но, может быть, именно хрупкость и была тем, чего нам обоим всегда не хватало.

***

После того разговора слово «попробовать» застряло между нами, как пауза, которую никто не умеет заполнить. Мы не обнимались. Не улыбались друг другу открыто. Но в каждом движении теперь было что-то новое — осторожное, выжидающее. Айзек «ухаживал» так, как умел — через детали. Я отвечала сарказмом, потому что иначе не знала как. Но внутри — уже не кипела злость. Теперь это было что-то другое, почти тёплое. — Ты забыла плащ, — сказал он утром, бросая его на мою кровать. — О, вот это внимание. — Я усмехнулась, но взгляд невольно задержался. — Осталось только цветы и стих в придачу. — Цветы бесполезны, — ответил он спокойно. — Завянут. Плащ защитит от дождя. Я закатила глаза. Но в груди стало теплее.

***

На уроке он молча пододвинул ко мне Бунзеновский штатив . — Это уже похоже на ухаживания, — прошептала я, стараясь, чтобы колкость звучала громче, чем дрожь в голосе. — Это предотвращает ожог, — ответил он. Я отвернулась, чтобы он не заметил, как уголки губ дрогнули.

***

А вечером он вдруг убрал прядь волос у меня с лица. Просто, буднично, так, будто это было продолжением разговора. Я резко подняла глаза. — Айзек, ты вообще слышал о личных границах? — Да, — сказал он ровно. — Но они мешали читать задачу. Я рассмеялась. Нервно, громче, чем хотела. — Худший ухажёр в истории. — Вероятно, — ответил он. — Но теперь ты видишь текст. Значит, работает. Я отвернулась, пряча улыбку. Он делает это специально. Или нет? Даже если нет — мне всё равно хочется верить, что да. Айзек видел больше, чем я показывала. Его взгляд задерживался чуть дольше, и я знала: он понимает. Что под колкостями я прячу то, чего ещё не умею произносить. Это и было нашим «попробовать». Не признания. Не объятия. А маленькие шаги, нелепые и странные. Но — настоящие.

***

После «попробовать» мир будто стал другим. Не резко, не сразу — но оттенок изменился. Те же коридоры, те же каменные стены, та же тишина в комнате. Но теперь в этой тишине не было войны. В ней был намёк на что-то другое — новое, непривычное, пугающее и в то же время странно правильное. Айзек начал замечать мелочи. Например, утром он подал мне кружку с кофе — крепким, чёрным. — Ты пьёшь это сам, или пытаешься меня отравить? — спросила я, принимая её. — Ты не спала почти всю ночь. Кофеин компенсирует усталость. Я подняла бровь. — Романтик. «Вместо конфет — кофе». — Сладкое вредно, — ответил он. — Оно конечно спонсирует нас глюкозой но в избытке вызывает множество побочных эффектов. Я хотела закатить глаза, но в итоге просто улыбнулась в кружку.

***

В библиотеке он положил на мою стопку книг закладку. — Ты что, следишь, где я остановилась? — спросила я. — Ты перечитывала один и тот же абзац трижды. Это неэффективно. Закладка укажет точку сбоя. — Господи, ты даже ухаживаешь как инженер. — Возможно, — ответил он. — Но теперь ты не потеряешь страницу. Я отвернулась, но внутри разлилось тепло.

***

Вечером — домашка. Я сидела над задачами по математике, уже готовая сдаться, когда он подошёл и встал у меня за спиной, прям как в тот раз. Его тень легла на страницу. — Ты неправильно пишешь формулу, — сказал он. — Спасибо, профессор. А подсказки студентам у тебя идут в комплекте? Он наклонился ближе, его дыхание коснулось моей щеки. — Держи руку так, — он взял мою ладонь, направляя карандаш. — Теперь линия ровнее. Я замерла.Что у него за любов вырисовывать формулы и графики чужими руками. Сердце сбилось с ритма. — Айзек… — выдохнула я. — Ошибки исправим, — сказал он. — Это всего лишь расчёт. Я закрыла глаза на секунду. Для него — расчёт. Для меня — что-то большее. Когда он убрал руку, я почувствовала холод, как будто забрали часть тепла, которое он сам же создал. — Худший учитель на свете, — пробормотала я. — Но результат есть, — ответил он. И на долю секунды угол его губ дрогнул. Почти улыбка.

Я легла в кровать и долго смотрела в потолок. Мы ещё не были «вместе». Не говорили «нравишься» или «нужен». Но эти маленькие сбои в его системе и в моей обороне уже были громче любых слов.

***

Мастерская всегда была его убежищем. Башня, в которой пахло металлом, маслом и чуть-чуть пылью старых книг. Здесь время замедлялось, и стены держали секреты крепче, чем замки. Мы оказались здесь почти случайно. Я хотела забрать книгу, он — проверить чертёж. Но вместо того чтобы разойтись, мы оба остались. Теперь мы лежали на его диване, узком и жёстком, как всё у Айзека, но в этот момент — самым правильным местом на свете. Луна пробивалась сквозь высокое окно, рисуя светлые полосы на полу и на его лице. Он лежал на спине, я — боком, прижимая подушку к груди. Между нами оставалось пространство, но оно уже не было баррикадой. Оно было воздухом. — Мне жаль девушку, которая решит быть рядом с тобой, — сказала я тихо, глядя в потолок. — Она потратит жизнь, разбираясь в формулах вместо чувств. — Мне жаль парня, который решит быть рядом с тобой, — ответил он без паузы. — Он будет жить в постоянном шуме. Ты ведь даже тишину превращаешь в спор. Я усмехнулась. — Справедливо. Но, может, ему повезёт. Может, он поймёт, что этот шум лучше пустоты. Он повернул голову ко мне. В его глазах блеснула та самая ровность, в которой теперь появлялись трещины. — А может, она поймёт, что даже система иногда держится на сбое. Мы замолчали. В мастерской слышно было только, как тикает его сердце — тихо, ровно, металлически. Я поймала себя на том, что этот звук больше не раздражает. Он успокаивает. — Знаешь, — сказала я спустя паузу, — если бы мне кто-то рассказал, что я буду лежать с тобой вот так… я бы рассмеялась. — Если бы мне кто-то рассказал, что я позволю кому-то лежать в моей мастерской, — ответил он, — я бы назвал это абсурдом. Я улыбнулась в полумраке. — Значит, мы оба идиоты. — Возможно, — согласился он. — Но система работает. Пока. Я перевернулась на спину, наши плечи слегка соприкоснулись. Совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать: мир снаружи исчез. Коридоры, слухи, даже башня — всё стало далеким. Была только эта мастерская, лунный свет и мы. И в этой вселенной колкости звучали как признания, а тишина — как обещание.

***

Невермор жил своей жизнью. Шепоты в коридорах, посты Энид, мимолётные взгляды одноклассников — всё это не исчезло, но стало фоном. Слишком тихим, чтобы иметь значение. Теперь всё важное происходило в тишине. Той самой, в которой раньше мы воевали, а теперь — существовали. Вечером мы снова оказались в мастерской. Она уже перестала быть убежищем только его. Слишком много раз я сюда заходила, слишком много раз оставалась. Теперь это место было нашим — хоть никто из нас никогда этого не скажет вслух. Айзек сидел за столом, карандаш медленно скользил по бумаге. Я устроилась на диване с книгой, больше глядя на его профиль, чем на страницы. Свет от лампы лег на его волосы, и они сверкали мягким золотом. Он нахмурился, делая линию точнее, и в этот момент я поймала себя на мысли: я больше не хочу, чтобы он менял эту привычку. Даже если она сведёт меня с ума. — Ты снова смотришь, — сказал он, не поднимая глаз. — Тебе льстит? — я закрыла книгу. — Мне мешает. — Пауза. — Но пусть. Я усмехнулась. В его словах всегда оставалось это «но пусть» — крошечные проблески, которые выдавали больше, чем любое признание. Мы молчали, каждый погружённый в своё. Но в этом молчании уже не было войны. Оно стало чем-то другим. Общим. — Агата, — он наконец отложил карандаш. — Зачем ты вообще всё это терпишь? Мои формулы, мои… сбои? Я подняла взгляд. — Потому что пустота хуже. — Даже сбоев? — Даже сбоев. Он кивнул, будто проверил гипотезу. Потом подошёл ближе. Сел рядом. Неловко, будто это движение давалось труднее, чем самые сложные расчёты. — Тогда я попробую, — сказал он. — По-настоящему. — Ты уже пробуешь. Просто слишком умный, чтобы это признать. Он посмотрел на меня — не холодно, не отстранённо. Просто как человек. И в этом взгляде не осталось ничего от прежних дуэлей. Я слышала его сердце — металлическое, ровное. И впервые поняла: ровность тоже может быть музыкой. Если слушать рядом. Луна уходила за витражи, мастерская тонула в полумраке. Но внутри этой темноты я чувствовала не пустоту, а что-то другое. Что-то, что мы оба ещё не умели назвать. Может, и не нужно. Иногда тишина говорит за двоих.